— …и ты женишься на Свете! Это не обсуждается, Егор!
Голос отца, Кирилла Зубова, ударил, как молоток по стеклу.
— Ее отец, Степан Валерьевич, — наш ключ к новому проекту. Это решено.
Егор Кириллович отставил нетронутую тарелку. Ужин в загородном доме превратился в очередное судилище. Мать, Алина Геннадьевна, поджала губы, молчаливо поддерживая мужа. Ее идеальный маникюр барабанил по бокалу.
— А если я не хочу?
— Мне тридцать лет, отец. Я не собираюсь жениться на этой кукле, чтобы ты мог построить еще один свой завод.
— Тридцать лет, — усмехнулся Кирилл. — И ни дня из них ты не работал.
— Ты живешь на мои деньги. Ты ездишь на моей машине. Ты будешь делать то, что я скажу!
— Кирилл, не дави на него, — мягко вмешалась Алина. — Егорушка, пойми. Света из хорошей семьи. Это… правильно. Это укрепит наше положение.
— Укрепит ваше положение, — отрезал Егор. — Я для вас не сын. Я — актив. Выгодная инвестиция.
— Ах, вот как? — Кирилл побагровел. — Ты решил поиграть в философию?
— Значит, вы хотите сделку? Вы хотите «проект»?
Он схватил ключи от машины со стола.
— Хорошо. Я женюсь. Только не на вашей Свете.
— Что ты несешь? Сядь! — рявкнула мать, роняя фальшивую мягкость.
— Я женюсь на первой, кого встречу. На кассирше. На официантке. На ком угодно. Чтобы вы, — он обвел их ледяным взглядом, — навсегда запомнили этот день.
— Я устрою вам такое представление, что ваш Степан Валерьевич сам от вас сбежит.
Он вылетел из дома, хлопнув дверью так, что в серванте жалобно звякнул хрусталь.
Егор гнал свой «Майбах» по ночному городу, не разбирая дороги.
Он был зол, унижен и, в глубине души, напуган.
Они всегда им управляли. Всю его жизнь.
Он был не сыном, а самой дорогой вещью в их доме.
Машина дернулась и встала.
Он ударил кулаком по рулю. Бензин. Он забыл заправиться.
Он стоял посреди незнакомого спального района. Дешевые многоэтажки, тусклые фонари, моросящий дождь.
В ста метрах горела вывеска «Кафе ‘Уют'».
Он вошел.
Внутри пахло выпечкой и чем-то кислым. За стойкой девушка в синем фартуке пересчитывала монеты из кассы.
— Мы закрыты, — сказала она, не поднимая головы.
— Мне нужен… неважно. Что-нибудь.
Она наконец посмотрела на него.
На ее лице не отразилось ничего. Ни удивления от его дорогого пальто, ни интереса. Только усталость.
И еще что-то… какая-то мгновенная, почти незаметная неприязнь.
— Я говорю, мы закрыты. Касса снята.
— Я заплачу, — он вытащил пачку купюр.
Девушка усмехнулась.
— И что я с ними сделаю? Себе в карман положу? Принципы, знаете ли.
— Меня Маша зовут. И я уже иду домой.
Егор опешил. Ему никогда так не отвечали.
— У вас… сломался кто-то? — спросила она, кивнув в сторону окна, где виднелся его заглохший автомобиль.
— Бензин кончился, — буркнул он.
Маша вздохнула.
— Понятно. «Принц».
Она скрылась в подсобке и вернулась с термосом.
— Вот. Тут чай. Горячий.
— Денег не надо.
Она протянула ему термос.
— А с машиной… вон, таксопарк за углом. Может, помогут с канистрой.
Егор смотрел на нее. Простая. Уставшая. С ямочками на щеках, когда не хмурилась.
И она только что отказала ему в самой унизительной для него манере — просто, как ребенку.
— Я… — начал он. — Как насчет ужина?
— Я заплачу.
Маша рассмеялась.
— Вы серьезно? Я работаю по двенадцать часов. Я хочу спать, а не смотреть, как вы «платите».
— Удачи с машиной, «принц».
Она накинула куртку и вышла в ночь, оставив его одного в пустом кафе с чужим термосом в руках.
Он нашел ее на следующий день.
Он ждал у кафе, когда она закончит смену.
— Я вернул термос.
Маша кивнула.
— Выходи за меня замуж, — сказал он.
Она остановилась и посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Что?
— Выходи за меня.
— Я серьезно. Это… сделка.
— Моя семья хочет женить меня на одной девице. Я хочу их взбесить.
Он видел, как ее лицо меняется. От шока к недоверию, а потом к чему-то холодному, расчетливому.
— То есть, я — реквизит? «Простушка», чтобы позлить родню?
— Я заплачу, — снова сказал он. — Очень. Много.
— Ты сможешь уволиться. Купить квартиру. Что угодно.
Маша смотрела на него долго.
Егор думал, она сейчас врежет ему. Или снова рассмеется.
Но она сказала очень тихо:
— Я согласна.
Егор моргнул.
— Что? Вот так просто?
— Не просто, — ее глаза потемнели. — Но у меня свои причины.
— И свои условия.
— Во-первых, никаких денег мне.
— Во-вторых, все будет так, как я скажу. Иначе — ищи другую… кассиршу.
Это был не тот сценарий, который он писал в голове.
Он хотел управлять. А им, кажется, снова начали управлять.
Но отступать было поздно.
— Хорошо, — сказал он. — По рукам.
Две недели до свадьбы были кошмаром для родителей и триумфом для Егора.
Его родители, Кирилл и Алина, устроили Маше допрос.
Они сидели в той же гостиной.
— Итак, Маргарита… — процедила мать.
— Мария, — поправила Маша. Она была в простом платье, которое принесла с собой.
— Где вы… работаете?
— В кафе. Официанткой.
— Раньше работала швеей на фабрике. «Заря».
Мать Егора скривилась, будто проглотила лимон.
— Швея…
— Кирилл, ты это слышишь?
Отец был мрачен.
— Я все слышу, Алина.
— Послушай, девочка, — он подался вперед. — Сколько?
— Сколько ты хочешь, чтобы исчезнуть из жизни моего сына?
Маша спокойно встретила его взгляд.
— Я ничего от вас не хочу, Кирилл… простите, не знаю отчества.
— Я люблю Егора. И мы женимся.
Это было частью их плана. «Говори, что любишь меня. Это взбесит их еще больше», — инструктировал ее Егор.
Но сейчас, глядя, как она произносит это, он почувствовал укол чего-то странного.
Она говорила это слишком… убедительно.
— Любишь? — взвизгнула мать. — Ты любишь его деньги!
— Ты! Нищая! Швея!
— Да, — твердо сказала Маша. — Именно поэтому.
— А теперь, если вы не против, нам нужно обсудить меню банкета. Егор сказал, я могу выбрать сама.
За неделю до свадьбы Егор повел ее на ужин с друзьями семьи. «Приучить к обществу», как он это назвал.
Он с гордостью наблюдал, как она «путается» в вилках и смущается от дорогих названий в меню.
— Не волнуйся, милая, — говорил он громко, чтобы все слышали. — Ты быстро привыкнешь.
Его друзья вежливо улыбались, а за их улыбками он читал ужас. Это было восхитительно.
Он не видел, как Маша, опустив глаза, на самом деле не смущалась.
Она «сканировала».
Она запоминала лица, связи, кто с кем здоровается, кто кого боится.
Она была не жертвой, она была разведчиком на вражеской территории.
Банкетный зал был выбран самый дорогой.
Родственники Зубовых сидели с каменными лицами.
Семья «Светы», которую так хотели в невесты, тоже пришла. Из чистого злорадства, посмотреть на позор.
Маша была в простом, но элегантном белом платье. Никаких бриллиантов.
Егор был на пике своего триумфа. Он победил.
Он то и дело демонстративно целовал Машу, ловя ненавидящие взгляды матери.
Настало время тостов.
Первым, конечно, был отец.
Кирилл поднял бокал.
— Что ж. Семья — это… разное. Иногда это — правильный выбор. Иногда… — он многозначительно посмотрел на Машу, — это… опыт.
— Я желаю сыну… поскорее набраться ума. За молодых.
Зал вежливо поаплодировал.
Напряжение можно было резать ножом.
Маша сидела спокойная.
Егор наклонился к ней.
— Молодцы, держатся. Сейчас будет мой тост, а потом…
— Нет, — тихо сказала Маша, вставая.
— Сейчас — мой.
Она взяла микрофон у ведущего.
Егор напрягся. Этого не было в сценарии.
— Добрый вечер, — ее голос, усиленный динамиками, прозвучал чисто и твердо.
— Меня зовут Мария. И я… да, та самая швея с фабрики «Заря».
Родственники Зубовых заерзали. Мать Егора закрыла лицо рукой.
— Егор сказал вам правду. Он женился на мне, чтобы позлить вас.
— Он думает, что это его бунт. Его представление.
Егор побледнел.
— Маша, что ты делаешь? Сядь!
— А вы, Алина Геннадьевна, и вы, Кирилл… как-ваше-отчество… вы думаете, что я — нищая охотница за деньгами.
Она обвела зал тяжелым взглядом.
— Вы все ошибаетесь.
— Я действительно работала на фабрике «Заря».
— И я очень хорошо помню вас, Алина Геннадьевна.
Мать Егора замерла.
— Я помню, как вы приезжали к нам в цех. Вы тогда были не Зубова. Вы были Алина… ну, скажем так, Петрова.
— Вы были нашим мастером цеха.
— И вы очень плакали, когда просили нас, швей, взять на себя вину за недостачу.
Зал замер.
— Вы говорили, что вас посадят. Что у вас маленький ребенок. Что муж вас бросил.
— И моя мать, Вера Ивановна, бригадир, пожалела вас.
— Она и еще три женщины подписали признание. За вас.
Егор смотрел на свою мать. Ее лицо стало белым, как скатерть.
— Им дали по три года. Моя мать отсидела от звонка до звонка.
— А вы, Алина Геннадьевна… вы вышли сухой из воды. И через год удачно вышли замуж за Кирилла.
— Вы удачно «потеряли» все документы и сменили фамилию.
Маша сделала шаг к столу родителей.
— Я искала вас пятнадцать лет. Я искала справедливости.
— А две недели назад ваш сын сам вошел в мое кафе.
Она улыбнулась.
— Так что, это не Егор нашел меня, чтобы позлить вас.
— Это судьба дала мне в руки оружие, чтобы вас уничтожить.
— Банкет, кстати, оплачен с вашего совместного счета. Я проверила.
— И все гости, — она кивнула на «Светиных» родителей, — теперь знают, что новая фабрика Зубовых строится на ворованных деньгах и сломанных судьбах.
— Приятного аппетита.
Первой нарушила повисшую в зале пустоту Алина Геннадьевна.
Она вскочила, опрокинув стул.
— Ложь! — ее голос сорвался на визг. — Это все ложь!
— Ты… ты дрянь! Охрана! Выведите ее!
Но Маша не сдвинулась с места. Она спокойно смотрела на женщину, чье лицо исказилось от ярости и страха.
— Ложь? — переспросила Маша, все еще держа микрофон. — Вы хотите, чтобы я показала копии тех самых протоколов?
— Тех, где почерк моей матери стоит под признанием. И тех, где следователь закрывает дело против вас за «отсутствием улик»?
Кирилл Зубов медленно поднялся. Его лицо было темнее тучи.
Он смотрел не на Машу. Он смотрел на свою жену.
— Алина. Что… это… значит?
— Кирюша, милый, ты ей веришь? Этой… этой…
— Она лжет! Она хочет денег!
— Я отказалась от ваших денег, Кирилл, — напомнила Маша. — Помните? В вашей гостиной.
— Я сказала, что выхожу за Егора по любви.
В этот момент Степан Валерьевич, тот самый «Светин папаша» и несостоявшийся партнер, громко кашлянул.
Он встал, поправил пиджак.
— Кирилл. Алина. Вечер… был незабываемым.
— Но нам, пожалуй, пора.
Он кивнул своей жене и дочери, и они, подхватив сумочки, направились к выходу, не глядя по сторонам.
Их уход стал сигналом.
Зал, до этого замерший, пришел в движение.
Гости, перешептываясь, спешили покинуть банкет. Никто не хотел оставаться свидетелем этого краха.
Шум отодвигаемых стульев был похож на грохот.
— Стой! — взревел Кирилл, но уже гостям. — Куда вы?!
Но его никто не слушал.
Через две минуты в огромном зале, заставленном нетронутой едой, остались только они.
Родители. Егор. И Маша.
Егор все это время молчал.
Он смотрел то на мать, бьющуюся в истерике, то на отца, который, казалось, постарел на десять лет.
А потом он посмотрел на Машу.
— Ты… — прошептал он. — Ты все знала.
— В кафе. Когда я вошел…
— Нет, — покачала головой Маша. — Не тогда. Я не узнала тебя.
— Я узнала, кто ты, на следующий день.
— Ты ушел, а на стойке остался твой зажим для денег. Золотой. С инициалами «Е.К.З.»
— Егор Кириллович Зубов.
— Я нашла твою фотографию в интернете. Рядом с ней.
— И когда ты пришел на следующий день и предложил мне эту… «сделку»…
— Ты поняла, что это шанс, — закончил он за нее.
Его голос был пуст.
— Это был не шанс, Егор. Это была справедливость.
— И ты… ты спала со мной. Ты улыбалась мне. Ты…
— Ты играла, — он не спрашивал, он утверждал.
— А ты? — ее голос стал ледяным. — Ты не играл?
— Ты привел меня в свой дом, как призовую собачку. «Смотрите, я нашел ее на помойке!»
— Мы оба использовали друг друга, Егор. Просто моя ставка была выше, чем твой детский каприз.
Алина Геннадьевна рухнула на стул, закрыв лицо руками. Она больше не кричала. Она выла.
Кирилл достал телефон.
— Юристы… Мне нужны юристы… Я тебя… я тебя…
— Вы ничего мне не сделаете, — сказала Маша. Она положила микрофон на стол.
— Я — жертва. Дочь жертвы.
— А вы… — она обвела взглядом роскошный зал, — вы — просто воры.
Она повернулась к Егору.
— Ты спросил, что будет дальше.
— Ты… ты моя жена, — выдавил он. — Формально.
— Да. Формально.
Она подошла к нему вплотную.
Егор смотрел в ее глаза и не видел в них «простушку» Машу из кафе.
Он видел незнакомую, жесткую, взрослую женщину.
— И как жена, я имею право… — начала было она.
Егор усмехнулся, предвосхищая удар.
— …на половину? Половину «Майбаха»? Дома?
— Нет, — отрезала Маша. — Я же сказала. Мне не нужны ваши деньги.
Она достала из маленькой белой сумочки сложенный вчетверо лист.
— Я имею право на развод.
Она протянула ему заявление.
— Я уже подписала.
Егор тупо смотрел на бумагу.
— Я… я не подпишу.
Это было единственное, что он мог еще контролировать. Мелкая, жалкая месть.
— Подпишешь, — ее голос не дрогнул.
— Иначе завтра утром вся эта история, но уже с копиями документов, аудиозаписями твоей матери (да, я их делала, пока мы «планировали» свадьбу) и показаниями двух других швей, которые еще живы, ляжет на стол прокурору.
— И журналистам.
Она посмотрела на Кирилла, который замер с телефоном у уха.
— Вы строите новый завод, Кирилл? Думаю, у налоговой будут вопросы к вашему стартовому капиталу.
— Развод. Прямо сейчас. В обмен на мое молчание.
Кирилл вырвал телефон из рук сына.
— Дай ему ручку! — прорычал он. — Подписывай, болван!
Егор взял ручку.
Руки у него дрожали.
Он посмотрел на Машу в последний раз.
— Я…
— Просто подпиши, Егор.
Он чиркнул свою подпись на заявлении.
Маша взяла бумагу, проверила ее и убрала обратно в сумочку.
— Вот и все, — сказала она.
— Моя мама отомщена.
— А ты… ты свободен. Можешь теперь жениться на своей Свете. Если они вас, конечно, простят.
Она развернулась и пошла к выходу.
Ее шаги гулко отдавались в пустом зале.
Егор остался один.
Один на один со своей рыдающей матерью, которую он теперь презирал.
Один на один со своим отцом, чья империя рушилась на его глазах.
Один на один с правдой о том, что он был не игроком.
Он был даже не фигурой.
Он был просто доской, на которой разыграли эту партию.
Цокот Машиных каблуков по мрамору стих. Дверь захлопнулась.
В зале повисла тяжелая, вязкая пустота, наполненная только звуком.
Это был отвратительный, задавленный вой.
Алина Геннадьевна, уткнувшись лицом в дорогую скатерть, плакала.
Она плакала не о стыде. Она плакала от ужаса.
Кирилл опустил телефон. Он смотрел на жену так, будто видел ее впервые.
Его лицо было серым.
— Ты… — прошипел он. — Ты мне врала.
— Все эти годы. Ты жила со мной, зная это.
— Кирюша… я… я боялась! — она подняла на него заплаканное, растертое тушью лицо. — Я хотела…
— Я делала это ради нас!
— Ради нас? — Кирилл усмехнулся. — Ты делала это ради себя.
— Ты подставила меня! Ты подставила все!
— Этот завод… Степан…
Он с такой силой ударил кулаком по столу, что подлетел бокал и разбился.
— Меня выставили идиотом! Старым идиотом, которого обвела вокруг пальца… швея!
— А ты? — Алина вдруг села прямо. Ее истерика мгновенно сменилась холодной злобой.
— Ты думаешь, я не знала, как ты начинал?
— Ты думаешь, я не знала про твои махинации с землей в девяностых?
— Мы стоим друг друга, Кирилл! Просто мне не повезло.
Кирилл замер, слушая ее.
А Егор… Егор просто стоял и смотрел.
Впервые в жизни он видел их настоящими.
Не всесильными родителями.
А двумя мелкими, испуганными хищниками, которые готовы вцепиться друг другу в глотку.
Его бунт. Его «представление».
Каким же он был ребенком.
Маша была права. Это был детский каприз.
А она… она вела свою взрослую, страшную игру.
Он вспомнил эти две недели.
Как они гуляли в парке. Как она смеялась.
Как он «учил» ее, как держать вилку.
Как она смотрела на него…
«Ты спала со мной. Ты играла».
«А ты? Ты не играл?»
Осознание ударило его, как физический удар.
Она не просто играла. Она презирала его.
Каждую секунду.
Каждое его «демонстративное» прикосновение было для нее… пыткой? Или просто работой?
— Что теперь? — взвизгнула Алина, глядя на мужа. — Что мы будем делать?
Кирилл снова поднял телефон.
— Я? Я буду спасать свой бизнес.
— А ты… ты будешь сидеть и молчать.
Он набрал номер.
— Семен? Это Зубов. Подними наш брачный контракт. Да, немедленно.
— И готовь заявление о мошенничестве…
Алина ахнула.
— Кирилл! Ты не можешь!
— Могу, — отрезал он, глядя на нее в упор. — Ты мне соврала. Ты вошла в мою семью обманом.
— Ты токсичный актив, Алина. А я избавляюсь от токсичных активов.
Егор смотрел на этот театр.
Брачный контракт. Мошенничество.
Отец собирался уничтожить мать. Так же просто, как списал бы плохой долг.
«Мы стоим друг друга».
И тут Егор рассмеялся.
Короткий, сухой, лающий смех.
Родители обернулись.
— Что смешного? — прорычал отец.
— Все, — сказал Егор. — Вы все.
— Она… Маша… она вас сделала.
— Она просто пришла и показала, кто вы есть.
Он подошел к столу.
— Ты прав, отец. Я был болваном.
— Я думал, я бунтую. А я просто… принес факел к бочке с порохом.
Он вытащил из кармана ключи от «Майбаха».
Бросил их на стол. Они со звоном ударились о фамильный фарфор.
— Она просила за свое молчание развод.
— А я…
Он снял с руки часы. Тяжелые, золотые. Подарок отца.
Бросил их рядом с ключами.
— Я плачу за свое молчание.
— Я ухожу.
— Куда ты? — взвизгнула мать. — Егорушка! Не бросай меня! Он же…
— Я ухожу от вас. От обоих.
Он вытащил бумажник, достал оттуда платиновую карту.
Сломал ее пополам и швырнул на стол.
— Ты вернешься! — крикнул ему в спину отец. — Через неделю! Когда деньги кончатся!
Егор остановился у двери.
Он не обернулся.
— Она сказала, что ее мать отсидела три года.
— А я, кажется, отсидел тридцать.
— Хватит.
Он вышел из зала, мимо перепуганных официантов, столпившихся у входа.
Вышел из дорогого ресторана.
Вышел на ночную улицу.
Моросил тот же холодный дождь, что и две недели назад.
В кармане у него была какая-то мелочь, оставшаяся от обеда.
Он сунул руки в карманы дорогого смокинга и пошел.
Он шел, не зная куда.
Мимо летели машины, обдавая его грязной водой. Он не замечал.
Его колотило, но не от холода.
В голове была только пустота. И голос Маши.
«Мы оба использовали друг друга».
«Идиот».
Он шел несколько часов.
Ноги гудели. Дорогой смокинг промок, испачкался в грязи и стал тяжелым, как вериги.
К утру он оказался в знакомом районе.
Спальные многоэтажки.
Он остановился.
Напротив него горела вывеска.
«Кафе ‘Уют'».
Оно было еще закрыто.
Егор сел на мокрую скамейку напротив.
На ту самую, где он ждал ее в тот раз.
Он сидел и смотрел на дверь.
Он не знал, зачем он здесь.
Может, он хотел ее увидеть.
Может, он хотел ее ударить.
А может…
Может, он просто хотел вернуть тот термос с горячим чаем.
Тот единственный настоящий момент, который был между ними.
Но он опоздал.
Он опоздал на всю жизнь.
Рассвело.
Зажегся свет в окнах кафе. Дверь открыла полная женщина в белом колпаке.
Она вынесла мешок с мусором и увидела Егора.
Он сидел в своем мокром, грязном смокинге, как пугало.
Женщина нахмурилась.
— Эй, милок. Ты чего?
Егор поднял на нее пустые глаза.
— Я… Машу.
Женщина, Нина, оглядела его с ног до головы.
— Какую Машу?
— А… эту. Вере Ивановны дочку.
— Нету ее.
— Как… нету? — хрипло спросил Егор.
— Уехала.
— Она вчера уволилась. Сразу как смену закончила.
Егор вскочил.
— Вчера? Но… банкет был вечером!
— Как она могла…
Нина усмехнулась.
— Банкет? А, так это ты тот самый «принц».
— Она уволилась до банкета, милый.
— Она пришла вчера днем, забрала расчет. Сказала: «Нина, дело сделано. Спасибо тебе. Я — к матери».
— Она даже на банкет твой не отсюда поехала.
Егор облокотился о стену.
До него дошло.
Она уже все решила. Она уволилась, зная, что назад дороги нет.
Она пришла на банкет не как его жена.
Она пришла как палач.
— Вы… — прошептал он. — Вы знали?
— Что знала?
— Про… мою мать.
Нина вытерла руки о фартук.
— Алинку? А кто ж ее не знает.
— Мы ж все с «Зари». Я — повариха, Зинка — уборщица… Мы тут, как в анклаве.
— Машка нас нашла. Пришла три недели назад. Сказала: «Тетя Нина, можно я у вас перекантуюсь? Мне нужно…»
— Она не сказала, что ей нужно. Но мы своих не бросаем.
Егор смотрел на нее во все глаза.
Три… недели.
Он встретил ее две недели назад.
Значит, она уже работала там целую неделю до его появления.
— Но… она сказала, что узнала меня по зажиму…
— Так и было, — кивнула Нина. — Она в тот вечер прибежала ко мне с этим зажимом.
— Руки трясутся. «Тетя Нина, — говорит, — это он. Это его сын».
— Я сначала не поняла. А она: «Егор Кириллович Зубов. Сын той самой Алины».
— Она в тот вечер плакала. Первый раз, как я ее взрослой увидела.
— Плакала? — переспросил Егор.
Он представил ее — сильную, холодную, — плачущей.
И не смог.
— Ну а ты как думал? — фыркнула Нина.
— Она же не железная.
— «Что делать?» — спрашивает. — «Тетя Нина, что мне делать?»
— А я ей: «Делай, Маша. Делай, что должна. Ради матери».
— «Он сам к тебе пришел. Сама судьба его принесла».
Егор закрыл глаза.
Так вот оно что.
Не он нашел ее.
Судьба.
Ирония.
— А когда ты на следующий день пришел и эту… свадьбу ей предложил…
— Она мне вечером рассказала. Мы смеялись.
— Честно, мы думали, ты псих.
— А Машка сказала: «Нет. Он не псих. Он — идиот. И он — мой шанс».
«Идиот».
Она была права.
— Где она? — спросил он.
— По-настоящему. Где?
Нина вздохнула.
— Уехала. Далеко.
— К матери. Вера Ивановна совсем плоха.
— Ей эти деньги… не деньги. Ей нужно было, чтобы мать перед… ну, ты понял… чтобы она знала, что ее имя очищено.
— Чтобы та… Алинка… получила по заслугам.
— Все, милок. Иди отсюда.
Нина развернулась и пошла в кафе.
— Погоди! — крикнул он.
— Возьми.
Он выгреб из кармана всю мелочь, что была.
Мятые купюры. Монеты.
— Что это? — не поняла Нина.
— За чай.
— Тогда. С термосом.
Он протянул ей деньги.
Нина посмотрела на его грязные руки, на жалкую горсть монет.
Посмотрела ему в глаза.
— Горячего? — спросила она.
Егор кивнул.
— Ладно, — вздохнула она. — Заходи.
— Руки только вымой. А то в смокинге, а грязный, как черт.
Егор вошел в пустое теплое кафе.
Он снял пиджак, который стоил, как эта кофейня.
Повесил его на стул.
Закатал рукава грязной рубашки.
И пошел к умывальнику.
Впервые в жизни — работать.
Прошло полгода.
Кафе «Уют» стало другим.
Егор отмыл его. Починил расшатанные стулья, выбил у хозяина помещения ремонт канализации.
Он больше не был «принцем» в смокинге.
Он был просто Егором. Младшим поваром и грузчиком.
Нина платила ему копейки, но это были его копейки.
Он научился печь ее фирменные ватрушки и варить правильный бульон.
Руки, не знавшие ничего тяжелее руля «Майбаха», огрубели и покрылись мелкими шрамами от ножа и горячих противней.
Он жил в крошечной каморке в полуподвале того же дома.
О семье он почти не слышал.
Нина иногда приносила местные газеты.
Бизнес отца трещал. После скандала на банкете от Кирилла отвернулись почти все. Его «империя» съеживалась.
О матери не было ни слуху ни духу.
Нина сказала, что слышала от бывших с «Зари», будто Алина Геннадьевна сразу после развода уехала за границу.
«Кирилл откупился от нее, — фыркала Нина, — чтобы она молчала про его делишки».
Егору было все равно.
Он иногда думал о Маше.
Он не знал, где она. Умерла ли ее мать.
Он просто знал, что та встреча в кафе разделила его жизнь на «до» и «после».
Он перестал ее ненавидеть.
Он просто… принял.
Он был идиотом. Она была права.
Иногда он ловил себя на мысли, что скучает. Не по игре. А по той, настоящей, уставшей девушке, которая протянула ему термос.
В один дождливый ноябрьский день, такой же промозглый, как тот, первый, в кафе почти не было посетителей.
Егор протирал стойку.
Колокольчик над дверью звякнул.
Вошла девушка.
Очень молодая, почти девчонка.
Она была не по погоде легко одета. Дешевая курточка, стоптанные кроссовки.
Она нервно огляделась.
Ее взгляд остановился на Нине, которая сидела за столиком и чистила картошку.
Потом она посмотрела на Егора.
— Мне… мне нужна Мария, — сказала она. Голос у нее дрожал.
— Которая здесь работала.
Егор напрягся.
— Ее нет. Давно.
— Я… я знаю, — девушка сглотнула. — Я… от Веры Ивановны.
Нина подняла голову.
— Как она?
— Умерла, — тихо сказала девушка. — Сорок дней было на той неделе.
— Маша уехала сразу после… Я не знаю, куда.
Нина вытерла руки о фартук.
— Царствие небесное…
— А ты кто ей будешь?
— Я… — девушка замялась. — Я… соседка. Помогала Маше за матерью ухаживать.
— Она… Маша… она оставила мне вот это.
Девушка протянула Егору конверт.
Простой почтовый конверт.
На нем было написано одно слово: «Егору».
Руки Егора одеревенели.
Он взял конверт.
— Она просила передать… если я когда-нибудь буду в городе.
— Она сказала… — девушка опустила глаза, — она сказала, что вы здесь.
— Сказала: «Он там. Моет посуду. Он поймет».
Егор посмотрел на Нину. Та кивнула, мол, открывай.
Он вскрыл конверт.
Внутри был один лист, вырванный из школьной тетради.
И что-то маленькое, завернутое в салфетку.
Он развернул записку.
Почерк Маши. Резкий, уверенный.
«Егор.
Я не знаю, зачем я это пишу. Наверное, потому что мама умерла.
И мне больше некому…
Я победила. Я отомстила.
Только знаешь, что странно? Мне не стало легче.
Ты был прав. Мы оба играли.
И мы оба проиграли.
Ты потерял деньги. А я… кажется, потеряла себя».
Егор перевернул лист.
«Я думала, что мщу за маму. А оказалось, что я просто выполняла ее последнюю волю.
Она не хотела справедливости. Она хотела… чтобы Алине было так же больно, как ей.
А теперь мне с этим жить.
Я не прошу у тебя прощения.
Я просто хочу, чтобы ты знал.
В ту ночь, в кафе, когда ты пришел за бензином…
Ты мне не понравился. Ты был… высокомерным.
А потом ты вытащил пачку денег.
И я увидела на руке у тебя часы.
Такие же. Один в один.
Как у моего отца.
Он ушел от нас, когда мне было пять.
Я помню только эти часы.
И в ту секунду я тебя возненавидела.
Не за то, что ты — сын Алины.
А за то, что ты — ‘он’.
Ты был для меня… ими всеми.
Прости.
Если сможешь».
Егор не дышал.
Он развернул салфетку.
Внутри лежал маленький, потертый медный ключик.
— Что это? — спросила Нина.
— Я не… — начал Егор и замолчал.
Он узнал этот ключик.
Он видел его у Маши на шее, на тонкой цепочке.
Она говорила, это от почтового ящика.
Он не придал этому значения.
Девушка, которая принесла письмо, вдруг шагнула к стойке.
— Она сказала… если вы не поймете…
— Она сказала: «Скажи ему… это от шкатулки».
Егор поднял на нее глаза.
— Какой шкатулки?
— Хм, — прошептала девушка. — Но я… кажется, знаю.
— Когда Вера Ивановна умерла, Маша разбирала ее вещи.
— Там была старая шкатулка. Запертая.
— Маша сказала: «Это… это не мое. Это… ее».
— Чье «ее»? — спросила Нина.
— Алины, — сказала девушка. — Вашей матери.
— Маша сказала, что ее мать, Вера, забрала эту шкатулку с фабрики.
— В тот самый день.
— Она не знала, что с ней делать. И просто… хранила ее.
Егор смотрел на ключик.
— Но… зачем она отдала его мне?
— Я не знаю, — девушка сделала шаг назад, к двери. — Но я знаю, где шкатулка.
— Маша… она не взяла ее с собой. Она оставила ее мне.
— Она сказала: «Если я ее открою, я не остановлюсь».
Егор медленно сжал ключик в ладони.
Он понял.
Маша отомстила. Но она знала, что есть что-то еще.
Что-то, что ее мать хранила.
Она не стала открывать этот ящик Пандоры.
Она испугалась.
Она не простила его.
Она… передала ему эстафету.
Она дала ему выбор.
Найти эту шкатулку. Открыть ее.
И узнать… настоящую причину.
Почему Вера Ивановна взяла на себя вину?
Почему Алина так легко отделалась?
И что… или кто… был той самой недостачей на фабрике «Заря».
— Где она? — хрипло спросил Егор у девушки.
— Шкатулка.
Девушка посмотрела на него испуганно, но с каким-то странным ожиданием.
— В моем городе. У меня дома.
— Я… я могу показать. Если…
Егор снял с крючка свою старую куртку.
Посмотрел на Нину.
Нина кивнула.
— Иди.
— Ватрушки подождут.
Егор сунул ключик в карман.
Он думал, что его история с семьей закончена.
Он думал, что он свободен.
Но он только что понял.
Маша не закончила игру.
Она просто сменила правила.
И теперь был его ход.
