Белое кружево, которое я сама пришивала ночами, казалось, потемнело. Я замерла у приоткрытой двери банкетного зала, рука так и осталась на позолоченной ручке.
«— Пока я жива, эта оборванка не войдет в нашу семью!»
Голос Алевтины Сергеевны, моей будущей свекрови, ударил наотмашь. Резкий, как скрип металла.
Я втянула воздух. Оборванка. Это про меня.
Про мое платье, купленное на распродаже за три тысячи. Про мои туфли, единственные приличные. Про то, что у меня за душой нет ничего, кроме Вадима, и нет родителей, которые могли бы подарить нам квартиру.
«— Мама, ну не сейчас… пожалуйста…» — голос Вадима был усталым и тихим. Молящим.
Он не сказал: «Не смей так говорить». Он не сказал: «Это моя жена».
Он сказал: «Не сейчас».
Дверь распахнулась.
Алевтина Сергеевна, в дорогом брючном костюме цвета шампанского, окинула меня цепким взглядом, от которого захотелось поправить несуществующую складку на платье. Ее губы были плотно сжаты, но в следующую секунду растянулись в улыбке, не доставшей до глаз.
— Катенька, деточка, ну что же ты тут стоишь? Гости ждут.
От нее пахлo резкими, тяжелыми духами, которые, казалось, заполнили все пространство, вытесняя запах шампанского и роз. Она прошла мимо меня к сыну, властно поправляя ему галстук.
— Вадим, ты бледный. Я же говорила, не нужно было есть эти канапе. У тебя желудок слабый.
Она смотрела только на него. Словно меня здесь не было. Словно я была досадной деталью интерьера в этом белом, кружевном платье.
Наша «семейная жизнь» началась в съемной однушке на окраине. Крошечная кухня, скрипучий диван. Но это было наше. Первые три дня.
На четвертый пришла Алевтина Сергеевна. Без звонка. В десять утра.
— Я принесла вам поесть. Вадим же не может питаться твоей стряпней, у него режим.
Она поставила на стол тяжелые сумки и начала хозяйничать.
Ее духи, этот удушливый, приторный аромат, кажется, въелся в обои мгновенно.
— Тут у вас дышать нечем. Форточку надо открывать, — заявила она, брезгливо осматривая нашу кухню в шесть квадратных метров. — Я вот вам шторы принесла. А то висит у вас тряпка какая-то.
Она достала тяжелые, пыльные портьеры горчичного цвета.
— Алевтина Сергеевна, у нас есть шторы. Нам нравятся эти, — попыталась я возразить как можно мягче. Белые, из Икеи, они делали кухню светлее.
Я — «Идеалистка». Я верила, что смогу договориться. Что любовь Вадима — это щит.
— Нравятся? — она презрительно хмыкнула. — Вадиму нравится, когда в доме уютно. А не когда как в камере. Я всю жизнь сыну посвятила, я знаю, что ему нужно.
Она начала вынимать мои кастрюли из шкафа.
— Это что за дрянь? Алюминий? Катя, ты в своем уме? В этом готовить нельзя. Выделяются соли тяжелых металлов. У Вадима желудок больной с детства. Ты его в могилу сведешь.
Я смотрела, как она переставляет мои крупы, как ее руки в крупных перстнях бесцеремонно наводят «порядок» на моей территории.
Вечером пришел Вадим.
— Мама приходила? — он с порога потянул носом. — О, ее духами пахнет.
— Она поменяла шторы. И переставила все на кухне. И выбросила мои кастрюли.
Я ждала. Ждала, что он возмутится. Скажет: «Какого черта?»
— Кать, ну не начинай. Мама же помочь хочет. Она же из лучших побуждений. Насчет кастрюль… может, она и права?
— Вадим, это наша квартира. Наше пространство.
— Она просто заботится обо мне. Ты же видишь, я еле на ногтях стою, этот новый проект… А она переживает, что я плохо ем.
Он обнял меня, уткнувшись в плечо.
— Давай просто не будем ссориться из-за ерунды.
Я стояла в его объятиях и смотрела на чудовищные горчичные шторы, которые превратили нашу маленькую кухню в темный склеп.
И впервые в жизни я поняла, что такое настоящее одиночество.
Визиты Алевтины Сергеевны стали ежедневными. Как по расписанию. Ровно в одиннадцать утра, когда Вадим уже ушел на работу.
У нее был свой ключ. Вадим дал ей его сам. «На всякий случай, вдруг тебе плохо станет, а я на совещании».
Каждый ее приход начинался одинаково. Поворот ключа в замке, и волна ее духов катится по коридору, добираясь до кухни, где я пыталась работать. Я была бухгалтером на удаленке, и утро было моим самым продуктивным временем.
— Опять ты за своим ящиком сидишь, — говорила она вместо «здравствуй». — Не понимаю я этой твоей работы. Женщина должна домом заниматься, уютом, мужа ждать.
Она проходила на кухню, которая уже давно не была моей.
На полках стояли ее банки со специями, подписанные аккуратным почерком. В шкафу — ее кастрюли из нержавейки. Мои, алюминиевые, она «случайно» сожгла, оставив на плите без воды, когда я была в магазине.
— Ой, Катенька, горе-то какое, — причитала она тогда. — Задумалась о Вадике, как он там, бедный, и вот… Ну ничего, я вам свои принесу, хорошие.
В тот день я сдавала квартальный отчет.
— Ой, тут пыли-то сколько, — пропела Алевтина Сергеевна у меня за спиной, в коридоре. — Прямо у роутера твоего.
Я вздрогнула.
— Алевтина Сергеевна, не трогайте, пожалуйста, у меня…
Экран замер. Значок «подключение» закрутился. Связь пропала.
— Ой, — раздался ее голос. — Я, кажется, что-то не то нажала. Эта коробочка… она что, нужная была? Я просто пыль протереть хотела.
Я закрыла глаза, считая до десяти. Отчет не сохранился.
— Ничего страшного, — выдавила я. — Сейчас переделаю.
— Вот и хорошо. А то сидишь, как сыч. Пойди лучше бульончик Вадиму свари.
Я пыталась. Честно. Я — «Идеалистка», я верила, что смогу заслужить ее расположение.
В субботу я решила испечь торт. Тот самый, который Вадим обожал в начале наших отношений. Легкий, бисквитный, с творожным кремом.
— Что это ты затеяла? — Алевтина Сергеевна материализовалась за моей спиной, когда я взбивала белки.
— Торт. Вадим любит.
— Вадим любил. До того, как ты его своей едой кормить начала. Теперь ему такое нельзя. Жирно. У него печень сядет.
Она взяла мою миску с кремом и брезгливо понюхала.
— Творог? Катя, ты в своем уме? Это же отрава. Я ему сейчас бульончик куриный сварю. Диетический.
Она взяла миску и двинулась к раковине.
— Не надо! — я вскочила.
— Что «не надо»? — она удивленно подняла брови. — Деточка, я спасаю здоровье моего сына.
Она вылила мой крем в раковину. Просто взяла и вылила.
Я смотрела на белую массу, утекающую в слив. И молчала. Я не знала, что сказать. Любая моя фраза была бы «скандалом», которого так боялся Вадим.
Вечером муж ел бульон.
— Мм, мамин бульон. Сразу как-то легче стало, — он прикрыл глаза от удовольствия. — Ты, Кать, не обижайся, но у мамы он какой-то… целебный.
Я кивнула.
Позже ночью я плакала в ванной, включив воду, чтобы он не слышал.
Алевтина Сергеевна перешла в наступление на новом фронте. На моей внешности.
— Катенька, я тебе вот, пеньюарчик купила, — она протянула мне пакет. — А то в чем ты спишь? Футболка эта застиранная… Вадим — мужчина видный. Ему нужно, чтобы женщина радовала глаз.
Я посмотрела на вещь. Это был леопардовый нейлон с колючим черным кружевом.
— Спасибо, Алевтина Сергеевна…
— Ты не думай, я не со зла. Я же как лучше хочу. Я за Вадика боюсь, он у меня такой… ранимый. Уйдет ведь, если дома смотреть не на что будет.
Она говорила это «заботливо», «по-матерински». Но в ее глазах стоял холодный расчет.
Она не просто вторгалась в мое пространство. Она методично уничтожала меня. Мою еду. Мою одежду. Мою работу.
Вечером мы с Вадимом сели смотреть фильм. Впервые за неделю. Я сделала нам какао, укрылась пледом.
Не прошло и десяти минут, как у Вадима зазвонил телефон.
— Да, мама… Что? Сильно? — он подскочил. — Сиди, я сейчас!
— Что такое? — испугалась я.
— У мамы сердце прихватило. Я… я сбегаю, ей таблетки нужны.
— Я с тобой!
— Нет! — он отрезал резче, чем хотел. — Нет, ты… ты ее нервируешь. Я сам.
Он ушел. Вернулся через два часа.
— Ну как она? Скорую вызывали?
— Нет, — он устало потер лоб. — Я пришел, она уже на кухне чай пьет. Говорит, отпустило, как только мой голос услышала.
Он посмотрел на меня.
— Кать, ты же понимаешь. Она стареет.
Я понимала. Я понимала, что только что видела идеально разыгранный спектакль.
Я попыталась поговорить с Вадимом. Снова. Я готовилась весь день, подбирала слова.
— Вадим, нам нужно серьезно поговорить. Про твою маму.
Он тут же помрачнел.
— Кать, я устал. Я целый день на ногах. Давай не будем.
— Нет, будем. Она… она сегодня сказала, что ты уйдешь от меня, если я не буду носить то, что она мне купила. Она вылила мой крем для торта. Она отключила мне интернет. Ее «приступ» вчера… Вадим, это была манипуляция.
— Катя, ты преувеличиваешь! — он повысил голос. — Ты все воспринимаешь в штыки! Мама — пожилой человек, она всю жизнь на меня положила. У нее больное сердце!
Вот он, главный козырь. «Больное сердце». Этим сердцем она управляла его жизнью с пяти лет.
— Ты хочешь ее в могилу свести? — его голос задрожал. — Она же этого не переживет! Она только-только успокоилась, что я не голодаю с тобой! А ты ей скандалы закатываешь!
— Я не закатывала скандал! Я молчала!
— Вот именно! Молчала, а теперь мне высказываешь! Неблагодарная! Мама для нас старается, а ты…
Он отвернулся к стене. Разговор был окончен.
Я поняла, что в этой битве я одна. Что мой «щит» — Вадим — на самом деле ее главное оружие. Он был ее сторожевым псом, которого она натравливала на меня под видом «сыновней любви».
Мой идеализм трещал по швам. Я видела, что в этом человеке нет «чего-то хорошего». Есть только желание владеть сыном. Полностью.
А я была помехой. «Оборванкой», которую нужно было либо сломать и переделать под себя, либо уничтожить.
Кульминация наступила через месяц.
Я разбирала свои вещи в шкафу, пытаясь найти хоть что-то, что еще не подверглось «улучшению» со стороны свекрови.
Наткнулась на свою старую деревянную шкатулку. Там были не драгоценности. Письма от папы, которого уже не было. Засушенный цветок с первого свидания с Вадимом. И маленькая, потрепанная записная книжка в синем переплете.
Это была мамина книжка. С ее рецептами. Ее рукой. Самая большая моя ценность.
Я открыла ее, и в нос ударил едва уловимый, почти исчезнувший запах маминых рук. Я нашла страницу: «Катюшин торт на День Рождения».
— Опять хламом перебираешь?
Алевтина Сергеевна стояла в дверях спальни. Она уже не стучалась. Наша спальня тоже стала «общей» территорией.
— Это не хлам. Это память.
— Память… — она скривила губы. — Всю квартиру захламила. Я вот тут… убиралась на кухне. Нашла еще одну твою тетрадку. Жирную, старую.
У меня похолодели руки.
— Какую тетрадку?
— Ну, в клеточку. Я ее под приправу пустила. Вадику нужно специальное питание, я ему травы завариваю, вот и записываю туда пропорции. А то держать в голове…
Я молча пошла на кухню.
На столе, рядом с ее баночками, лежала моя вторая тетрадка. Та, куда я записывала свои собственные кулинарные пробы, когда только начинала жить одна.
А рядом…
Рядом лежала вырванная страница из маминой книжки. Та самая, с рецептом торта на мой день рождения.
Алевтина Сергеевна использовала ее как черновик. Страница была перечеркнута ее размашистым почерком. Поверх маминых слов. «Корень валерианы, 3 части. Пустырник, 2 части…»
Она не просто взяла. Она не просто испортила. Она осквернила.
— Зачем… — прошептала я.
— Что «зачем»? — она вошла следом. — Бумажка и бумажка. Зачем этот мусор копить? Я тебе нормальные блокноты куплю, если тебе так надо.
Она говорила это спокойно, почти равнодушно. Она даже не понимала, что сделала.
Или, наоборот, слишком хорошо понимала.
Она увидела шкатулку у меня в комнате. Поняла, что это мне дорого. И ударила. Тихо, исподтишка. Как она умела.
Я смотрела на перечеркнутый мамин почерк.
Внутри меня что-то оборвалось. Не сгорело, не взорвалось, а просто… оборвалось. Как тонкая нить, на которой до этого момента держалась моя вера в то, что «все наладится».
Я — «Идеалистка» — умерла.
Я подняла на нее глаза. Впервые я не чувствовала ни страха, ни желания угодить.
Только холод.
Я медленно, очень аккуратно взяла исписанный мамин листок.
— Выйдите.
Голос прозвучал глухо, как будто не мой.
Алевтина Сергеевна не ожидала. Она ждала слез, истерики, которую можно было бы предъявить Вадиму.
— Что ты сказала? — она уперла руки в бока.
— Я сказала, — я повернулась к ней, — выйдите. Из моей кухни.
Я сделала ударение на слове «моей».
— Да ты… да ты… — она задохнулась от возмущения. — В моем доме… Ты неблагодарная! Я на вас…
— Это не ваш дом. Это съемная квартира. И я плачу за нее половину. А теперь — выйдите.
— Я сейчас Вадиму позвоню! Он тебе покажет! Ты, соплячка, смеешь матери…
— Звоните.
Я взяла ее сумку, ту самую, из которой она доставала свои «гостинцы», и протянула ей.
Она смотрела на меня несколько секунд, ее лицо пошло красными пятнами. Она ждала, что я моргну, отступлю, как всегда.
Я не моргнула.
Она выхватила сумку и, хлопнув дверью так, что со стены посыпалась штукатурка, ушла.
Я закрыла за ней дверь на задвижку.
Потом я открыла все окна.
Запах ее духов был везде. В шторах, в диване, в моих волосах. Я сорвала эти уродливые горчичные портьеры, швырнув их в угол.
Вечером пришел Вадим. Он был взвинчен.
— Катя, что случилось? Мама в предынфарктном состоянии! Она звонила мне, рыдала! Ты ее выгнала?
Он не спросил «что она сделала?». Он спросил «что сделала ты?».
Я молчала. Я сидела на диване. Рядом со мной стояла небольшая спортивная сумка.
— Вадим, — я показала ему листок. Испорченный листок из маминой книги.
Он мельком взглянул.
— Кать, ну из-за бумажки? Серьезно? — в его голосе было искреннее недоумение. — Ты ведешь себя как ребенок. Ты из-за этой ерунды довела мою мать? Она же… она же извинилась бы!
— Она бы не извинилась.
— Я… я куплю тебе новую тетрадку! Сто! Я куплю тебе книгу рецептов!
Я посмотрела на него. И увидела его по-настоя
щему. Не моего защитника, не моего любимого мужчину. А испуганного мальчика, который прячется за мамину юбку.
— Дело не в тетрадке, Вадим. Дело в том, что ты ей позволил.
— Что позволил? Заботиться обо мне?
— Уничтожать меня.
Он хотел возразить, но я его остановила.
— Ты. Или она.
Я повторила свой ультиматум. Только теперь я знала ответ.
— Катя, это нелепо! — он схватился за голову. — Это… это же мама! Я не могу выбрать! Это ты должна понять!
— Я поняла.
Я встала и взяла сумку.
— Куда ты? — он испугался. По-настоящему. — Катя, стой! Перестань! Это же манипуляция!
— Нет, Вадим. Манипуляция — это «больное сердце». Манипуляция — это вылитый крем. Манипуляция — это леопардовый пеньюар. И отключенный интернет.
Я открыла дверь.
— А это — решение.
Он схватил меня за руку.
— Ты же… ты же ничего не собрала! Куда ты пойдешь? У тебя же никого нет! Ты…
Он запнулся. Но я знала, какое слово он хотел сказать. «Оборванка».
— Я ухожу.
Я вырвала руку и вышла.
Я сняла комнату в старой коммуналке. Далеко от центра, с общим санузлом. Но там был высокий потолок и окно, в которое било солнце.
И там не пахло чужими духами.
Первую неделю я просто спала и работала. Вадим звонил. Сначала кричал. Потом умолял.
— Катя, вернись. Мама… ей правда плохо. Она лежит.
— Вызови врача, Вадим.
— Она просит тебя. Она… она все поняла.
Я не верила.
Он пришел ко мне на работу. Ждал у входа. Похудевший, осунувшийся, в несвежей рубашке.
— Катя. Пожалуйста. Я… я не могу так. Дом пустой.
— Он не пустой. Там твоя мама.
— Она у себя. Я… Кать, я поговорю с ней. Я все решу. Только вернись.
Он протянул мне букет. Три поникшие розы.
— Вадим, уходи.
— Я не уйду! — он вдруг сел на скамейку и закрыл лицо руками. — Я не знаю, что делать…
И тогда он рассказал.
— Она… она не всегда такая была.
Он рассказал про отца. Который ушел, когда Вадиму было десять. Ушел к другой женщине.
— Она была… ну… простая. Не из нашего круга. Без образования, без денег. Мама ее так и звала…
Он замолчал.
— Оборванка, — тихо сказала я.
Он кивнул.
— Мама тогда чуть с ума не сошла. Она вцепилась в меня. Она решила, что я — единственный, кто у нее есть. Что она должна сделать мою жизнь идеальной. Защитить меня… от всего.
— И от меня.
— Когда я привел тебя… она как будто увидела призрак. Она решила, что ты — это та самая женщина. Что ты уведешь меня, и я брошу ее, как отец.
Я слушала, и лед внутри меня не таял. Он становился крепче.
— Она врала тебе, Катя, — сказал он шепотом. — Все это время.
— Что?
— Ее «больное сердце». Это ложь. Она придумала это еще когда я был в школе. Чтобы я не уехал учиться в другой город. Она… она просто не хотела меня отпускать. Она так боялась остаться одна.
Он поднял на меня глаза, полные слез.
— Она не злая, Кать. Она… сломленная. Она просто очень, очень несчастная женщина.
Я смотрела на него. На мужчину, который знал, что его мать лжет. Знал, почему она меня ненавидит. И молчал.
Он позволял этой несчастной, сломленной женщине уничтожать меня, чтобы самому не испытывать дискомфорт.
— Мне жаль ее, — сказала я. Честно. — Мне очень жаль твою маму, Вадим.
Он с надеждой посмотрел на меня.
— Но тебя, Вадим, мне не жаль совсем.
Надежда в его глазах погасла.
— Она больна. Ей нужна помощь. А ты — ее пособник. Ты знал, что это ложь, и пользовался ей. «Катя, не расстраивай маму, у нее сердце».
— Я… я не…
— Ты. Ты делал это. А теперь ты пришел, чтобы я вернулась в этот ад? Чтобы жалеть ее вместе с тобой?
Я встала.
— Что… что теперь? — прошептал он.
— Теперь, Вадим, ты пойдешь домой. И, может быть, впервые в жизни, начнешь заботиться о своей матери по-настоящему. Наймешь ей врача. Не кардиолога.
Я повернулась, чтобы уйти.
— А ты?!
Я остановилась.
— А я буду жить.
Я пошла в свою комнату. В свой новый дом.
Вечером я достала мамину записную книжку. Аккуратно вклеила исписанный лист обратно. Он был как шрам.
Я провела пальцем по ее выцветшему почерку.
Я была одна. У меня не было ни гроша. Я была та самая «оборванка».
Но впервые за долгое время я могла дышать.
Прошло два месяца.
Моя комната в коммуналке больше не казалась чужой. Я повесила на окно легкую белую занавеску. Купила себе новую чашку — большую, синюю.
Я работала, брала больше заказов. Откладывала деньги.
Вадим позвонил снова. Голос был тусклый, безжизненный.
— Кать, забери, пожалуйста, оставшиеся вещи. Коробки твои.
Я не хотела идти туда. Но в тех коробках были мои детские фотографии и диплом.
— Хорошо. Я приду в субботу.
Я вошла в ту квартиру.
Первое, что я ощутила — запах. Резких духов больше не было. Пахло пылью, чем-то кислым, немытым и застоявшимся. Пахло поражением.
На кухне, которую я когда-то пыталась считать своей, стояла гора немытой посуды. Горчичные шторы, которые я сорвала, так и валялись в углу. Вадим просто повесил на окно старую простыню.
Он сидел за столом в той же мятой футболке, в которой я видела его в прошлый раз.
— Она… она не здесь, — сказал он, не глядя на меня.
— Алевтина Сергеевна?
— Я отвез ее домой. К ней. Почти сразу, как ты ушла.
Он посмотрел на меня пустыми глазами.
— Я сделал, как ты сказала. Нашел ей врача. Психотерапевта.
Он горько усмехнулся.
— Она выгнала его. Обвинила меня в том, что я хочу упечь ее в психушку. Что я… такой же предатель, как отец.
Он замолчал, подбирая слова.
— Она больше не врет про сердце. Она теперь вообще со мной не разговаривает.
Вот она. Трагедия.
Ее самый большой страх сбылся. Она осталась одна. По-настоящему.
Ее главное оружие — ее «болезнь» и его чувство вины — сломалось, когда правда вышла наружу. И сын, который прозрел, стал ей не нужен. Он больше не был ее рабом. Он стал просто… свидетелем ее поражения.
А она не прощала свидетелей.
— Мне жаль, Вадим, — сказала я.
— Не надо, — он махнул рукой. — Я… я сам.
Я быстро нашла свои коробки.
— Кать… — он остановил меня у двери. — Может… начнем сначала? Без нее.
Я посмотрела на него. На грязную кухню. На его отчаяние.
— Нет, Вадим.
— Почему? Она же больше не лезет!
— Потому что ты ждешь, что я приду и спасу тебя. Сначала — от мамы. Теперь — от этой грязи. Ты ищешь не жену, Вадим. Ты ищешь новую маму.
Я кивнула на гору посуды.
— А тебе, Вадим, нужно просто самому вымыть тарелки.
Я открыла дверь и вышла.
Я спускалась по лестнице, неся свои коробки. В одной из них лежала мамина записная книжка. Целая.
Я не знала, что будет завтра. Найду ли я квартиру получше или накоплю на первый взнос.
Я не стала «сильной бизнес-леди» из фильмов. Я осталась Катей, бухгалтером на удаленке.
Но я больше не была оборванкой.
Потому что «оборванкой» меня делало не старое платье и отсутствие денег. А отчаянная попытка вписаться в семью, которая никогда не собиралась меня принимать.
Я вышла на улицу. Шел мелкий снег. Воздух был морозным и чистым.
Эпилог
Прошел год.
Я сидела в своей, пусть и крошечной, но отдельной квартире. В чистой, залитой солнцем кухне. У меня была новая работа — я вела бухгалтерию небольшого издательства.
Я пила утренний напиток из той самой синей чашки. Жизнь вошла в колею. Спокойную, предсказуемую.
Шрамы остались. Иногда я вздрагивала от запаха тяжелых духов на улице. Иногда мне снилась гора немытой посуды.
Но я научилась с этим жить.
В тот день я заканчивала годовой отчет. Зазвонил домофон. Я никого не ждала.
— Кто?
— Екатерина? Меня зовут Андрей Николаевич. Я… — голос в трубке на мгновение запнулся, — …я отец Вадима.
Земля качнулась.
Тот самый мифический «предатель», из-за которого, по версии Алевтины Сергеевны, и началась вся ее трагедия.
— Я… я вас слушаю, — сказала я, не понимая, зачем открываю дверь.
Он вошел. Высокий, седой, с очень усталыми глазами. Совершенно не похожий на Вадима.
— Простите, что вот так. Я искал вас.
— Зачем? — я стояла у двери, не предлагая ему войти.
— Я… я недавно видел Вадима. Случайно. В парке. Он… не очень хорошо выглядит.
Андрей Николаевич помолчал.
— Я знаю, что вы расстались. Он мне… не сразу, но рассказал. И он сказал, что она вам говорила. Как она вас называла.
Я молчала.
— Екатерина, то, что Вадим рассказал вам обо мне… о моем уходе… это не вся правда. Это та версия, которую она скармливала ему с десяти лет.
Я смотрела на него, и лед, который, как мне казалось, давно растаял, снова начал нарастать.
— Он сказал, я ушел к «простой женщине», — продолжил он. — К «оборванке».
— Да.
Он горько усмехнулся.
— Женщину, к которой я ушел, звали Елена. Она была доктором наук. Блестящим физиком. И она была… моей первой женой.
Я не дышала.
— Алевтина была секретаршей в нашем НИИ. Это она была той… «оборванкой», которая увела меня из семьи. Это она разбила мой первый брак.
У меня потемнело в глазах.
— Она была такой тихой, такой… несчастной. Я ушел к ней. Бросил Лену. А потом… потом родился Вадим. И она начала меня душить.
Он провел рукой по лицу.
— Она панически боялась, что я поступлю с ней так же, как поступил с Леной. Что я найду кого-то еще. Она выгнала всех моих друзей. Она устраивала мне сцены из-за каждой задержки на работе.
— А потом… — он посмотрел мне прямо в глаза, — я встретил Лену. Спустя десять лет. Случайно. И понял, что я потерял.
Он ушел обратно к первой жене.
— То, что Алевтина делала с вами… она не боялась, что вы повторите чью-то историю. Она боялась, что вы повторите ее собственную.
Она видела в каждой женщине себя. Ту, другую, которая приходит и уводит.
— Она ненавидела вас, — сказал он тихо, — потому что вы были той, кем она никогда не могла стать. Достойной. А не той, что крадет чужое.
Я прислонилась к стене. Вся история перевернулась.
Алевтина была не жертвой. Она была хищником, который всю жизнь боялся другого хищника.
— Зачем вы мне это рассказываете? — прошептала я.
— Вадим… он не просто так в таком состоянии. Алевтина… она исчезла.
— Как… исчезла?
— Она продала свою квартиру. Еще месяц назад. Сняла все деньги со счетов. И пропала. Вадим думает, что она уехала. Но я… я знаю ее. Она не уезжает. Она затаивается.
Он шагнул ко мне ближе.
— Она сделала это после того, как он снова попытался с ней помириться. И, по его словам, он в пылу ссоры… обвинил ее. Во всем. Сказал ей, что знает правду. Про меня и Лену.
— Откуда он…
— Я ему рассказал. Когда встретил в парке.
Андрей Николаевич посмотрел на меня с тревогой.
— Она никогда не прощала, когда ее выводили на чистую воду. Никогда. И сейчас она винит во всем не меня. И не Вадима.
Я поняла.
— Она винит меня.
— Она считает, что это вы разрушили ее жизнь. Что это вы настроили против нее сына. Она не успокоится, пока не…
Он не договорил.
— Я пришел предупредить вас, Екатерина. Вадим думает, что она сдалась. А я думаю, что она только начала. Она звонила моим старым коллегам… якобы просто поболтать. Она спрашивала про тебя. Где ты работаешь, как живешь. Она собирает информацию. Будьте осторожны.
