— Спасибо за подарок, братик! Купила последний Про Макс, ты лучший!
Сообщение на экране разблокированного телефона мужа горело ядовитым, неоновым светом. Ольга замерла посреди комнаты, всё ещё держа в руках его старую, застиранную футболку, которую собиралась бросить в корзину для белья. Воздух в лёгких внезапно кончился, будто его выкачали мощным насосом. Она перечитала короткий текст ещё раз, потом ещё. Пальцы сами, без команды от мозга, дёрнулись и открыли приложение банка. Общий накопительный счёт, тот самый, что они назвали «Наша крепость», зиял оскорбительной, унизительной пустотой. Ноль рублей, ноль копеек. Триста тысяч, которые они выцарапывали из жизни два года подряд, отказывая себе буквально во всём, просто испарились.
Ольга опустила футболку на пол. В голове не было ни злости, ни паники — только звенящая, холодная пустота, как в выпотрошенном сейфе. Она вспомнила свои стоптанные зимние сапоги, которые промокали в слякоть, но на новые было жалко. Вспомнила, как давилась на работе пустым чаем с сухарями, потому что обеды в столовой «слишком дорогие». Вспомнила, как Валера участливо качал головой и говорил: «Потерпи, Оленька, ещё чуть-чуть, и у нас будет свой угол. Зато потом заживём!». И она терпела. Верила. Экономила на себе, на своём здоровье, на элементарных женских радостях. А он…
Из ванной доносился шум воды и бодрое мычание Валеры, который напевал какой-то дурацкий мотивчик из рекламы. Он был счастлив. Ещё бы, сделал сестрёнку счастливой. Настенька, его двадцатилетняя «кровинушка», которая ни дня в своей жизни не работала, но считала ниже своего достоинства ходить с телефоном прошлогодней модели. Капризная, избалованная девица, чьё единственное достижение — умение виртуозно вытягивать деньги из сердобольного брата. А он, её «лучший братик», только что без зазрения совести украл у своей жены два года жизни.
Вода в ванной стихла. Щёлкнул замок. Ольга не сдвинулась с места. Она стояла посреди комнаты, как изваяние, и ждала.
Валера вышел, обмотанный полотенцем вокруг бёдер, распаренный и довольный. Увидев её застывшую фигуру, он улыбнулся.
— Оль, ты чего как неживая? Устала, да? Сейчас чайку заварим, я там печеньки вкусные купил. Она молчала, глядя на него в упор, не мигая. Его улыбка медленно сползла с лица. — Что-то случилось? — он напрягся, оглядываясь по сторонам, будто искал источник угрозы. Ольга медленно подняла его телефон. Экран всё ещё светился.
— Валер, а где деньги? — её голос прозвучал чужим, глухим и абсолютно безжизненным. Ни крика, ни упрёка. Просто вопрос.
Он дёрнулся, как от удара. Взгляд метнулся к телефону, потом на её лицо, и в его глазах мелькнул испуг — тот самый, детский, виноватый испуг шкодливого пацана, которого поймали на горячем.
— Оль, ты о чём? Какие деньги?
— Наши деньги. Со счёта «Наша крепость». Где они? Валера начал суетливо вытирать несуществующую воду с плеч. Он избегал смотреть ей в глаза.
— А-а-а, эти… Оль, тут такое дело… Понимаешь…
— Нет, не понимаю. Объясни, — её тон не изменился ни на йоту, и от этого спокойствия Валере, кажется, стало ещё страшнее, чем от любого крика.
— Ну, Настьке надо было помочь… — залепетал он, подбирая слова. — Её там в универе совсем задразнили, понимаешь? У всех девчонок айфоны новые, а она как нищенка со старым ходит. Ей стыдно, она плакала мне в трубку… Она же сестрёнка моя, родная кровь. Я не мог отказать. Он говорил это и смотрел на неё с жалкой надеждой, будто ожидал, что она сейчас всплеснёт руками и скажет: «Ах, бедная девочка! Конечно, ты всё правильно сделал!». Ольга продолжала молчать, и это молчание становилось густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Она смотрела на него, на этого взрослого мужчину, который только что предал её ради каприза избалованной девчонки, и в её душе вместо звенящей пустоты начал медленно разгораться холодный, беспощадный огонь.
Увидев, что его жалкий лепет о «бедной Настеньке» не произвёл нужного эффекта, Валера сменил тактику. В его голосе появились наглые, почти отцовские нотки, будто это не он был виноват, а она, Ольга, чего-то не понимала в этой жизни.
— Оль, ну ты чего молчишь? Я же для семьи стараюсь! Сестра — это тоже моя семья. Не чужие люди! Ты же знаешь, как мама её балует, она одна у нас девочка. Я, как старший брат, обязан ей помогать. Мы же ещё накопим, не переживай! Не старые же, руки-ноги есть. Что тебе, жалко для моей сестрёнки?
Последняя фраза прозвучала как щелчок кнута. Жалко. Ей. Жалко. Это слово ударило по самому больному. Не было жалко ходить в стоптанных сапогах. Не было жалко давиться пустым чаем. Не было жалко отказывать себе в новой блузке, в походе в кино, в куске нормального мяса на ужин. Всё это было не жалко ради их общей цели, их «крепости». А теперь выясняется, что вся её двухлетняя жертва, вся её экономия до последней копейки была просто спущена в унитаз ради того, чтобы двадцатилетняя здоровая кобыла могла похвастаться перед подружками новой игрушкой.
Ольга медленно перевела взгляд с его самодовольного лица на угол комнаты. Там, на специальной тумбочке, под телевизором, стояла его святыня. Его отдушина. Его игровая приставка последней модели, купленная в кредит сразу после свадьбы, потому что «мужчине нужно как-то расслабляться после работы». Она помнила, как он сдувал с неё пылинки, как протирал специальной тряпочкой, как орал на неё, когда она случайно поставила на глянцевый корпус чашку с чаем. Это была его личная, неприкосновенная территория.
Не говоря ни слова, она шагнула к тумбочке. Её движения были плавными и пугающе спокойными. Валера, заметив направление её взгляда, напрягся.
— Ты чего? Оль, ты куда? Не трогай!
Она не слушала. Её пальцы сомкнулись на холодном пластике корпуса. Она с силой дёрнула приставку на себя, вырывая с мясом пучок проводов из задней панели. Валера издал какой-то сдавленный, хриплый звук, будто вырывали что-то из его собственного тела.
— Оля, я сказал, положи! Ты что творишь, дура?!
Она развернулась. На секунду их взгляды встретились. В её глазах не было ничего, кроме холодного, концентрированного бешенства. Она сделала два шага назад для замаха, подняла дорогую игрушку над головой, словно первобытный человек с камнем, и со всей силы, вкладывая в этот бросок всю свою боль, унижение и ярость последних двух лет, швырнула её в стену.
Раздался оглушительный треск. Чёрный глянцевый корпус с хрустом разлетелся на десятки осколков. Что-то внутри звякнуло, хрустнуло и затихло. Кусок пластика отлетел и ударил Валеру по голой ноге. Он замер, глядя на дымящиеся руины своего сокровища широко раскрытыми, полными ужаса глазами. А потом он взвыл. Это был не крик, не вопль, а именно вой раненого зверя — долгий, протяжный, полный неподдельного страдания.
— Ты… Ты что наделала?! Сумасшедшая! Ты её разбила! Ты её сломала! — он рухнул на колени перед останками приставки, пытаясь собрать воедино расколотые куски, будто это могло что-то изменить. Пальцы его дрожали.
Ольга стояла над ним, тяжело дыша. Адреналин гудел в ушах. Она посмотрела на него, ползающего на коленях в одних трусах и полотенце вокруг бёдер, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на облегчение.
— Это была экстренная помощь моей нервной системе, — холодно произнесла она. — Ты же говоришь, что мы ещё накопим. Вот и на приставку себе накопишь. Не старый же.
Вой Валеры сменился яростным рёвом. Он вскочил на ноги, забыв и про полотенце, которое съехало набок, и про остатки своей драгоценной игрушки. Его лицо, ещё недавно распаренное и довольное, превратилось в багровую маску гнева.
— Ты совсем с ума сошла?! Это же вещь, она денег стоит! Ты хоть понимаешь, что ты наделала, идиотка?! — он тыкал пальцем в груду чёрного пластика, будто Ольга могла не заметить содеянного. — Я на неё полгода платил! Я себя во всём ужимал!
От последней фразы у Ольги внутри что-то оборвалось окончательно. Он ужимал себя. Он, который ни разу не отказался от вечернего пива с друзьями, от заказа пиццы, потому что «готовить лень», от покупки новой игры для этой самой приставки. Он ужимал.
— Ты?! Ты себя ужимал?! — она сделала шаг ему навстречу, и Валера инстинктивно отшатнулся. Её голос, до этого холодный и безжизненный, обрёл силу и зазвенел от ярости. — Да ты хоть знаешь, что это такое? Это когда ты штопаешь последние колготки, потому что новые — это непозволительная роскошь! Это когда ты ешь пустую гречку неделю, потому что на мясо денег нет! Это когда ты зимой ходишь в осенней куртке, потому что пуховик — это дыра в бюджете! Вот что такое «ужимать себя», Валера! А не отказать себе в лишней бутылке пива!
Он смотрел на неё, ошарашенный таким напором. Аргументы у него, видимо, кончились, и он снова вернулся к своей любимой теме.
— Да при чём тут это?! Я о сестре позаботился! О родном человеке! А ты… ты только о шмотках и деньгах думаешь! Эгоистка! Тебе на мою семью плевать!
Это было последней каплей. Ольга рассмеялась. Громко, зло, без капли веселья.
— О деньгах думаю? Да, Валера, теперь я буду думать только о деньгах! О тех деньгах, которые ты у меня украл!
Она набрала полную грудь воздуха и, чеканя каждое слово, глядя ему прямо в переносицу, произнесла то, что вертелось у неё на языке с той самой секунды, как она увидела сообщение на экране.
— Ты отдал наши деньги, отложенные на ипотеку, своей сестре на новый айфон, потому что ей перед подругами стыдно ходить со старым? Валера, ты труп! Собирай свои манатки и вали к сестре, пусть она тебя и кормит теперь!
Он замер. До него, кажется, начало доходить, что разбитая приставка — это не самое страшное, что случилось сегодня вечером.
— В смысле «вали»? Ты что, меня выгоняешь? Из нашего дома?
— Это не наш дом! — отрезала она. — Это съёмная квартира, за которую я, между прочим, вношу большую часть платы! И ты в нём больше не живёшь. Пошёл вон!
Ольга развернулась, решительно прошла в коридор и распахнула входную дверь. Холодный сквозняк из неубранного подъезда ворвался в тёплую квартиру. Она схватила его зимнюю куртку, висевшую на крючке, и без малейшего сожаления швырнула её на грязный кафельный пол лестничной клетки. Куртка шлёпнулась в какую-то лужицу, оставленную соседями.
— Оля, ты перегибаешь! Прекрати! — Валера, придерживая сползающее полотенце, ринулся за ней. — Мы же семья! Куда я пойду?!
— К сестре! — выкрикнула она, перекрывая его голос. — К любимой Настеньке! У неё теперь новый телефон, может, и на содержание брата деньги найдутся! Или к маме своей беги, жалуйся, как злая жена-эгоистка тебя, такого заботливого, на улицу выставила!
Он стоял в проходе, в одних домашних штанах, тапках на босу ногу и с этим дурацким полотенцем. Растерянный, жалкий и совершенно не понимающий, что всё это происходит на самом деле. Он всё ещё думал, что это просто очередная ссора, что она сейчас покричит и успокоится.
— Оль, ну давай поговорим… Я всё объясню… Я верну…
— Вон, я сказала! — её голос сорвался на крик. Она упёрлась руками ему в грудь и начала толкать его из квартиры. — Чтобы духу твоего здесь не было!
Он не ожидал физического напора. Валера был крупнее и сильнее, но её слепая, холодная ярость парализовала его волю. Он попятился под её толчками, как большой, неуклюжий ребёнок, и вот уже одна его нога в домашнем тапке оказалась за порогом, на грязном кафеле подъезда. Он уцепился за дверной косяк, всё ещё пытаясь воззвать к её разуму, как он это понимал.
— Оля, одумайся! Ты пожалеешь! Ну куда я пойду в таком виде?! Холодно же!
— Мне плевать, — выдохнула она ему в лицо. Её взгляд был абсолютно пустым. — Ты же не думал о том, как я буду жить без денег и без квартиры. Ты думал только о своей сестрёнке. Вот и иди к ней. Пусть она тебя греет.
Собрав последние силы, она рванула его руку от косяка и с силой толкнула. Он, не удержав равновесия, отлетел к перилам. Этой секунды хватило. Ольга захлопнула тяжёлую металлическую дверь прямо перед его носом. Механизм замка клацнул сухо и окончательно. Сразу же за этим она повернула массивную задвижку внутреннего замка. Ещё один щелчок, глухой и финальный, как удар молотка по крышке гроба.
С той стороны двери раздался грохот. Валера колотил кулаками, потом ногами.
— Оля, открой! Я тебе говорю, открой сейчас же! Ты что, совсем офонарела?! Я сейчас эту дверь выломаю! Мы ещё поговорим по-другому!
Ольга прислонилась спиной к холодному металлу двери, чувствуя вибрацию от его ударов всем телом. Она не кричала в ответ, не вступала в перепалку. Она просто слушала. Слушала его угрозы, его бессильную ярость, его оскорбления. Каждое его слово было для неё подтверждением того, что она сделала единственно правильную вещь. Он не просил прощения. Он не каялся. Он угрожал и требовал. Он всё ещё считал себя правым.
Удары и крики продолжались минут десять. Соседская дверь напротив приоткрылась и тут же захлопнулась. Ольга не шевелилась. Потом грохот стал реже, перешёл в отдельные, злые пинки. Наконец, всё стихло. Она услышала его удаляющиеся шаги, шлёпающие по лестнице вниз.
Она медленно отстранилась от двери. Адреналин, который держал её на ногах, начал отступать, оставляя после себя гулкую, звенящую усталость. Она обвела взглядом квартиру. В коридоре валялась его старая футболка, в комнате — груда разбитого пластика. Воздух был спёртый, пахнущий скандалом и чужим потом.
Не раздеваясь, она прошла на кухню. Руки слегка подрагивали. Она открыла кран, налила полный стакан ледяной воды и выпила его залпом, до боли в зубах. Вода немного привела её в чувство. Взгляд упал на остатки приставки. Ей не было жаль. Ни капли. Ей не было жаль ни его, ни его унижения, ни его будущих проблем. Внутри, там, где раньше было что-то тёплое по отношению к этому человеку, теперь была выжженная пустыня.
На следующее утро, не спав ни минуты, она первым делом позвонила в фирму по замене замков. Мастер приехал уже через час. Пока он возился с дверью, её телефон начал разрываться от звонков. Валера. Его сестра Настя. Его мать. Она молча, один за другим, блокировала их номера. Когда мастер закончил и протянул ей новый комплект ключей, она почувствовала себя так, будто сбросила с плеч неподъёмный груз. Она написала хозяйке квартиры, коротко объяснив ситуацию и получив в ответ лаконичное «Понимаю, делай как знаешь».
Вечером, сидя в оглушительной тишине своей теперь уже только её квартиры, она думала о будущем. Пугало ли оно её? Да. Будет ли тяжело? Несомненно. Но это была её жизнь. Её трудности. И её будущие победы. А Валера… Пусть теперь его «родная кровинушка» копит ему на новую игровую приставку, на съёмную конуру и на еду. Для неё этот человек, который так легко променял их общую мечту на побрякушку для сестры, окончательно и бесповоротно перестал существовать. И в этом решении не было ни грамма сожаления…
