— Лук хрустит. Ты его что, сырым в фарш кидала? — Коля выковырял вилкой маленький, почти прозрачный кусочек лука из надкушенной котлеты и демонстративно положил его на край тарелки. — Марго, ну это же элементарная база. Лук надо пассеровать. Или хотя бы через блендер в кашу, если лень возиться. А так — перевод продуктов. Мясо жесткое, сока нет, один хлеб чувствуется.
Маргарита смотрела на деверя поверх своей кружки с остывшим чаем. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой, горячий узел злости. Она потратила на этот ужин три часа после работы. Она выбирала свинину, она сама крутила фарш, потому что Слава ныл, что хочет «домашнего, как у мамы». И вот теперь этот эксперт с сальными пальцами сидит за её столом и препарирует её труд, как лягушку на уроке биологии.
— Нормальные котлеты, Коль, — буркнула она, стараясь не смотреть на мужа. — Славе нравятся.
— Славе может и нравится, потому что он слаще морковки ничего не ел, пока я его по ресторанам водить не начал, — хохотнул Коля, откидываясь на спинку стула. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Но мы же хотим расти над собой, верно? Я тебе как старший говорю, без обид. Кулинария — это химия. Тут нельзя на «авось». Вот картошка у тебя тоже… водянистая. Ты молоко грела перед тем, как в пюре лить? Нет? Ну вот, сразу видно. Цвет серый, вкус плоский. Холодное молоко убивает структуру крахмала.
Маргарита перевела взгляд на мужа. Слава сидел, уткнувшись носом в тарелку, и активно работал челюстями, словно надеялся прожевать этот неловкий момент и проглотить его вместе с «неправильным» пюре.
— Слава, — тихо позвала она. — Тебе тоже невкусно?
Муж дернулся, чуть не выронив вилку, и поднял на неё бегающие глаза. Он выглядел как школьник, которого застукали за списыванием.
— Да не, Рит, вкусно… — начал он, но тут же поймал насмешливый взгляд брата и быстро поправился: — Ну, в смысле, съедобно. Коля просто разбирается, он же курсы какие-то смотрел на ютубе. Он дело говорит, Рит. Ты в следующий раз попробуй с молоком, как он сказал. Чего ты споришь? Человеку виднее.
Это предательство кольнуло сильнее, чем придирки Коли. Слава, который ещё вчера наворачивал эти же котлеты урча от удовольствия, теперь сидел и поддакивал этому самодовольному борову просто потому, что привык быть вечным «младшим», вечным подай-принеси при «авторитетном» брате.
— Я не спорю, — Маргарита встала, резко отодвинув стул. Ножки противно проскрежетали по плитке. — Я просто ем то, что приготовила. Кому не нравится — холодильник пустой, магазины работают до одиннадцати. Вперёд.
— Ой, ну всё, началось, — Коля закатил глаза и потянулся за куском хлеба, вытирая им соус с тарелки. — Слово скажи — сразу в позу. Я ж тебе добра желаю. Ты женщина, тебе очаг хранить, мужика кормить. А если ты мужика кормишь комбикормом, он у тебя на сторону смотреть начнет. На ту, у которой борщ красный, а не бурый. Да, Славик?
Слава хихикнул, пряча глаза. Этот смешок стал первой каплей яда, упавшей в чашу терпения Маргариты. Она начала собирать грязную посуду. Движения её были резкими, дергаными. Вилки звякали о фаянс слишком громко, почти агрессивно. Она схватила тарелку Коли, едва он успел дожевать последний кусок хлеба.
— Спасибо, было очень питательно, хоть и технологически неверно, — съязвил деверь, не делая попытки помочь.
Маргарита молча сгрузила посуду в раковину. Ей хотелось одного — чтобы они убрались из кухни. Чтобы Слава перестал быть тряпкой, а Коля исчез вместе со своими ценными советами. Она включила воду, стараясь шумом струи заглушить их голоса. Но Коля не унимался. Ему нужна была аудитория, ему нужно было доминировать в этом пространстве.
— Кстати, про посуду, — раздался его голос прямо над ухом. Маргарита вздрогнула. Коля подошел к столешнице и взял чистый стакан, стоявший на сушилке. Он поднял его вверх, к лампе, щурясь, как ювелир, оценивающий алмаз. — Вот посмотри. Видишь?
— Что я там должна увидеть? — сквозь зубы спросила Маргарита, выключая воду.
— Разводы. И пятно мутное вот тут, у ободка. Это моющее средство. Ты плохо ополаскиваешь, — Коля ткнул толстым пальцем в стекло, оставляя жирный отпечаток. — Мы ж это пьем. Это ПАВы, поверхностно-активные вещества. Они в организме накапливаются, потом рак, гастрит, импотенция. Ты мужа своего травишь медленно, но верно.
— Это вода у нас жесткая, — огрызнулась Маргарита, выхватывая у него стакан. — Коля, иди в комнату, включи телевизор и дай мне убрать.
— Нет, это не вода, это техника мытья, — наставительно произнес он, не сдвигаясь с места. Он заполнил собой всё пространство между холодильником и мойкой. От него пахло дешевым одеколоном и жареным луком. — Ты губкой елозишь, пену разводишь, а смываешь халтурно. Слав, иди глянь, я тебе покажу, о чем говорю.
Слава тут же материализовался рядом, преданно заглядывая брату в рот.
— Вот смотри, — Коля включил воду, бесцеремонно оттеснив Маргариту бедром от раковины. — Сейчас я мастер-класс покажу. А то вы тут мхом порастете со своей антисанитарией.
— Коля, не лезь, — предупредила Маргарита. Голос её стал низким, но мужчины, увлеченные процессом, этого не заметили. — Я сама помою посуду в своём доме.
— Да погоди ты, Рит, — отмахнулся муж. — Пусть покажет. Тебе же полезно будет, меньше химии жрать будем. Смотри, как он губку держит.
Коля засучил рукава своей клетчатой рубашки, открыл кран на полную мощность, так что брызги полетели на фартук Маргариты, и с видом хирурга, приступающего к сложной операции, потянулся к грязной тарелке.
— Учись, пока я жив, — бросил он через плечо, и эта фраза прозвучала как приговор мирному вечеру.
Коля оккупировал мокрую зону кухни с уверенностью захватчика, водружающего флаг на чужой территории. Его широкая спина в клетчатой рубашке полностью перекрыла Маргарите обзор, но она прекрасно слышала, что происходит. Вода хлестала в дно металлической мойки с таким напором, будто деверь пытался пробить дыру к соседям снизу. Брызги летели во все стороны, оседая на кафельном фартуке, на столешнице и даже на полу, но Колю это не волновало. Для него это были неизбежные издержки «высокого искусства».
— Губку надо менять раз в неделю, — вещал он, намыливая тарелку так, что та исчезла в шапке пены. — А этой вашей тряпкой только унитаз протирать. В ней бактерий больше, чем в общественном туалете. Слав, ты запоминай. Экономия на губках — это траты на лекарства.
Слава стоял чуть сбоку, облокотившись о холодильник, и кивал с видом прилежного студента на лекции нобелевского лауреата. В его глазах читалось искреннее восхищение: вот, мол, какой у меня брат, всё умеет, всё знает, настоящий мужик.
Маргарита прижалась спиной к подоконнику, скрестив руки на груди. Её пальцы впились в предплечья до белых пятен. Ей хотелось подойти и выключить кран, вытолкать этого хама из своей кухни, но она заставила себя стоять. Просто смотрела, как чужой человек хозяйничает в её доме, превращая уютный вечер в показательную порку её самолюбия.
— А это что? — Коля вдруг остановился и потянулся к сушилке, где стояли уже вымытые Маргаритой тарелки. Он вытащил одну, провел по ней пальцем и скривился. — Жирная. Пленка осталась. Я так и знал.
— Это чистая тарелка, Коля, — процедила Маргарита. — Положи на место.
— Чистая она для тебя, а по санитарным нормам — это рассадник, — безапелляционно заявил он и швырнул тарелку обратно в раковину, прямо в грязную пену. — Перемывать всё надо. Абсолютно всё. Вы едите с грязной посуды, а потом удивляетесь, почему у Славика изжога.
Он начал методично, одну за другой, сгребать чистые тарелки из сушилки и швырять их в мойку. Звук ударов керамики друг о друга резал слух, как скрежет металла по стеклу.
— Ты что делаешь?! — Маргарита дернулась вперед, но Слава преградил ей путь, выставив руку.
— Рит, ну успокойся, — зашипел муж, глядя на неё умоляюще и раздраженно одновременно. — Ну хочет человек помочь, пусть делает. Тебе же легче, стоишь, отдыхаешь. Он реально лучше отмывает, до скрипа. Не позорь меня, дай ему закончить.
— Позорю тебя? — Маргарита задохнулась от возмущения. — Он выкидывает мой труд в помойку, а я тебя позорю?!
— Тише ты, соседи услышат, — Слава испуганно оглянулся на дверь.
Тем временем Коля, закончив с «дезинфекцией», перешел к самой сушилке. Он вытащил пластиковый поддон, брезгливо сморщился, выплеснул скопившуюся воду прямо на пол (видимо, не целясь) и начал переставлять металлическую конструкцию.
— Кто так сушилку ставит? — бубнил он, полностью игнорируя протесты хозяйки. — Воздух должен циркулировать. Глубокие тарелки назад, мелкие вперед, и обязательно с зазором в два сантиметра. У вас тут всё навалено, как на свалке. Грибок заведется через месяц. Я сейчас систему налажу, потом спасибо скажете.
Он начал запихивать мокрые, скользкие тарелки обратно в решетку, но делал это по какой-то своей, одному ему ведомой логике. Тарелки не влезали, он с силой вдавливал их в пазы, скрежеща эмалью о металл.
— Не трогай сушилку! — крикнула Маргарита, чувствуя, как пелена ярости застилает глаза. — Убери руки!
— Не истери, — бросил Коля через плечо, не прекращая своего варварства. — Учись порядку. Женщина должна быть аккуратной, а у тебя хаос. Вот так надо. Вот так…
Он с силой пихнул любимую салатницу Маргариты, пытаясь втиснуть её между плоскими блюдцами. Раздался неприятный хруст.
Это стало последней каплей. Время замедлилось. Маргарита видела тупую, самодовольную ухмылку на лице Коли, видела испуганно-глупое лицо мужа, который снова открыл рот, чтобы защитить брата.
— Твой брат учит меня жизни на моей же кухне! Сказал, что я неправильно мою посуду! Да кто он такой?! Пусть валит к своей жене и командует там! Я не нанималась слушать нотации от неудачника!
Она рванулась вперед, оттолкнув Славу с такой силой, что тот отлетел к холодильнику и ударился плечом. Подскочила к мойке.
Коля застыл с тарелкой в руке, его рот приоткрылся от такой наглости.
— Ты чего несешь, дура? — начал он, багровея. — Я тебе как лучше…
Но договорить он не успел. Маргарита схватила металлическую сушилку обеими руками. Она была тяжелой, полной мокрой, скользкой посуды, но ярость придала женщине сил. Рывок — и конструкция оторвалась от столешницы.
— Как лучше?! — взвизгнула Маргарита.
С диким грохотом, перекрывающим шум воды, она швырнула сушилку прямо в металлическую чашу раковины. Керамика встретилась со сталью. Звук был ужасающим — звон, треск, хруст ломающегося фаянса. Осколки брызнули фонтаном во все стороны. Половина тарелок разлетелась в мелкое крошево, куски с острыми краями посыпались на пол, запрыгали по столешнице, один осколок чиркнул Колю по руке.
На кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая только шумом воды, которая теперь лилась на груду битых черепков, смешиваясь с остатками еды и пеной.
— Ты больная… — прошептал Слава, глядя на руины их сервиза. — Ты реально больная, Рита.
Маргарита тяжело дышала, её грудь ходила ходуном. Она смотрела на дело рук своих и не чувствовала ни капли страха. Только холодную, чистую, кристальную ненависть к этим двоим. Её взгляд упал в угол, где стояла швабра с жесткой щеткой.
Вода продолжала хлестать в раковину, разбиваясь о груду осколков и разбрызгивая мутную жижу по всей столешнице. Коля, прижимая к груди поцарапанную руку, на которой выступила крошечная капелька крови, попятился назад, наступив пяткой на кусок блюдца. Раздался противный хруст, похожий на звук ломающейся кости.
— Ты совсем с катушек слетела?! — взревел он, глядя на Маргариту выпученными от шока глазами. — Ты меня чуть не искалечила! Слава, ты видишь?! Это же статья! Нападение!
Слава стоял бледный, переводя взгляд с перекошенного лица брата на жену, которая, казалось, превратилась в совершенно незнакомое существо. В её глазах не было ни страха, ни раскаяния, только холодное, яростное пламя.
— Рита, убери руки… — начал он, делая неуверенный шаг к ней. — Давай успокоимся. Мы сейчас всё уберем… Ты просто перенервничала…
— Я не перенервничала, Слава. Я прозрела, — тихо, но страшно произнесла Маргарита.
Она сделала резкое движение в угол, где стояла швабра с жесткой синтетической щетиной. Её пальцы сомкнулись на пластиковой рукоятке так, что побелели костяшки. Она перехватила швабру поудобнее, направив щетку вперед, словно это было средневековое копье, а она — последний защитник крепости.
— Вон, — выдохнула она.
— Чего? — переспросил Коля, всё еще не веря в реальность происходящего. — Ты кого гонишь? Это квартира моего брата! Слава, скажи ей! Приведи бабу в чувство! Врежь ей, чтоб очухалась!
Слава открыл рот, но сказать ничего не успел. Маргарита сделала выпад. Жесткая щетина швабры с глухим звуком врезалась Коле в мягкий живот, прямо в солнечное сплетение. Деверь охнул, согнулся пополам и, потеряв равновесие, отшатнулся назад, сбивая плечом магнитики с холодильника.
— Вон! Оба вон! — заорала Маргарита так, что зазвенели стекла в кухонном окне.
— Рита, ты что творишь?! — взвизгнул Слава, пытаясь перехватить древко швабры.
Но Маргарита была быстрее. Адреналин бурлил в её крови, придавая сил. Она резко дернула швабру на себя, а затем с размаху ткнула черенком мужа в грудь. Удар получился не сильным, но обидным и достаточным, чтобы сбить его с толку.
— Не смей ко мне прикасаться! — рявкнула она, наступая на мужчин. — Я пять лет терпела! Пять лет я слушала, как я не так стою, не так свищу, не так готовлю! Хватит! Наелась!
Она снова замахнулась шваброй. Коля, который уже успел отдышаться, понял, что разговоры закончились. Перед ним была не «глупая баба», которую можно задавить авторитетом, а разъяренная фурия, вооруженная палкой. Инстинкт самосохранения сработал быстрее гордости. Он попятился к выходу из кухни, спотыкаясь о порог.
— Психичка! — орал он, прикрываясь руками. — Слава, вызывай дурку! Её вязать надо!
— Вали отсюда! — Маргарита нанесла еще один удар, на этот раз по ногам деверя. Щетка больно чиркнула по голени.
— Ай! Больно же, дура! — взвыл Коля и, толкаясь задом, вывалился в узкий коридор.
Слава попытался задержаться в дверном проеме, растопырив руки, изображая баррикаду.
— Рита, прекрати этот цирк! — крикнул он, пытаясь включить «мужика». — Положи швабру! Мы никуда не пойдем! Ты не имеешь права выгонять родного брата!
— Ах, не имею? — Маргарита зло рассмеялась. Смех был коротким и лающим. — Я здесь хозяйка! Я мою этот пол, я готовлю на этой кухне, я плачу за этот свет, который вы жжете! А ты — ты просто приложение к своему братцу!
Она с силой ткнула шваброй Славе в плечо, заставляя его развернуться. Он пошатнулся и отступил в коридор, едва не сбив с ног Колю, который пытался натянуть ботинок, прыгая на одной ноге.
— Да иди ты! — Слава наконец разозлился. — Сама потом приползешь прощения просить! Мы уйдем! Но ты пожалеешь!
— Пожалею я только о том, что не сделала этого раньше! — кричала Маргарита, вытесняя их по коридору к входной двери.
Это было жалкое зрелище. Двое взрослых, крупных мужчин неуклюже пятились по узкому проходу, теснимые хрупкой женщиной с половой щеткой. Они натыкались на стены, задевали вешалку, сбивая с неё шапки и шарфы. Коля матерился через слово, обещая Маргарите веселую жизнь, развод и раздел имущества до последней ложки. Слава, красный от унижения и злости, пытался сохранить остатки достоинства, но получалось плохо, когда тебя подгоняют тычками в спину.
В прихожей образовалась давка. Коля судорожно пытался схватить с полки ключи от своей машины, но Маргарита ударила шваброй по тумбочке, и связка ключей со звоном улетела в угол, под обувницу.
— Оставь! — рявкнула она. — Вон отсюда! Немедленно!
— Куртки дай взять! На улице минус! — взмолился Слава, оглядываясь на вешалку, где висели их пуховики.
— Обойдетесь! — отрезала Маргарита. — Горячие парни не мерзнут! Выметайтесь, пока я кипятком вас не облила!
Она сделала угрожающий выпад. Коля, увидев в её глазах безумный блеск, решил не проверять, блефует она насчет кипятка или нет. Он дернул ручку входной двери, распахивая её настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную запахом скандала квартиру.
— Выходи! — Маргарита толкнула мужа в спину, и тот буквально вылетел на лестничную площадку, чуть не сбив с ног брата.
Они оказались на бетонном полу подъезда — в домашних тапочках (Слава) и в одних носках (Коля, так и не успевший обуться), без верхней одежды, растерянные и злые.
— Ты труп, Рита! — крикнул Коля, грозя кулаком из безопасной зоны. — Ты мне за каждую тарелку заплатишь!
— Дверь закрой с той стороны! — крикнула она в ответ.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась перед их носами с грохотом, похожим на выстрел пушки. Маргарита тут же повернула задвижку ночного замка, затем второй замок, третий. Щелканье запоров прозвучало как самая сладкая музыка.
Она прислонилась лбом к холодному металлу двери, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Но это был еще не конец. Её взгляд упал на вешалку, где сиротливо висели два объемных мужских пуховика. Ярость, еще не до конца выгоревшая, потребовала финального аккорда. Она знала, что сейчас они начнут барабанить в дверь. Она знала, что они никуда не уйдут без вещей. И она знала, что именно нужно сделать.
Как только замки щелкнули, отрезая квартиру от внешнего мира, с той стороны на металлическое полотно обрушился град ударов. Били кулаками и, судя по гулкому, низкому звуку, ногами.
— Открывай, сука! — ревел Коля, и его голос, приглушенный сталью и обивкой, звучал как рык зверя в клетке. — Я сейчас полицию вызову! Я МЧС вызову, они тебе эту дверь болгаркой срежут! Ты мне за моральный ущерб квартиру перепишешь!
— Рита! — вторил ему жалобный, срывающийся на фальцет голос Славы. — Рита, ну это уже перебор! Там холодно! Дай хоть куртки забрать! Ну будь ты человеком!
Маргарита стояла в прихожей, прислонившись спиной к стене, и слушала этот дуэт. Странно, но её руки не дрожали. Наоборот, впервые за этот вечер, а может, и за последние несколько лет, она чувствовала абсолютную, кристальную ясность. Внутри словно выключили гулкое радио, которое вечно транслировало сомнения, страхи и желание угодить. Осталась только тишина и цель.
Она отлипла от стены и подошла к вешалке. Там, раздуваясь от собственной важности, висел огромный черный пуховик Коли, пропахший табаком и дешевым мускусом, и бежевая куртка Славы, которую она сама выбирала ему в прошлом сезоне. На полу сиротливо жались друг к другу зимние ботинки мужа и массивные, грязные берцы деверя.
— Человеком? — тихо переспросила она пустоту. — Я была человеком, пока вы меня в прислугу не записали.
Она сгребла в охапку пуховики. Они были тяжелыми, неудобными, молнии царапали руки, но Маргарита даже не поморщилась. Подцепив пальцем связку ключей от машины Коли, валявшуюся под обувницей, она пошла в спальню.
Удары в дверь не прекращались, но теперь к ним добавился звонок — кто-то настойчиво давил на кнопку, заставляя дверной звонок захлебываться противной электронной трелью.
Маргарита вошла в темную комнату и распахнула балконную дверь. В лицо ударил морозный январский воздух, мгновенно выстужая разгоряченную кожу. Она вышла на незастекленный балкон. Внизу, с высоты пятого этажа, двор казался игрушечным и грязным. Желтые пятна фонарей освещали серый, истоптанный снег и черные проплешины асфальта.
Она подошла к перилам. Ветер трепал её волосы, забирался под тонкую домашнюю футболку, но холода она не чувствовала. Её грела злость — горячая, живая, настоящая.
Первым полетел пуховик Коли. Он тяжело перевалился через перила, на секунду надулся воздухом, превратившись в бесформенную черную тучу, и рухнул вниз, прямо в грязный сугроб у подъездной скамейки. Следом отправилась куртка Славы. Она спланировала мягче, зацепившись рукавом за ветку сирени, повисла на ней на мгновение, словно флаг капитуляции, и сорвалась в слякоть.
Маргарита вернулась в коридор за обувью.
— Эй, вы! — крикнула она через дверь, перекрывая очередной поток угроз. — Шмотки внизу! Кто не успел, тот опоздал!
За дверью на секунду повисла тишина. Видимо, до мозга мужчин доходил смысл сказанного.
— Ты что сделала?! — заорал Слава, и в его голосе прозвучал настоящий ужас.
— В сугроб выкинула! — радостно сообщила Маргарита. — И ключи от машины туда же! Сейчас бомжи придут, обновки примерять будут! Бегите, пока «ласточку» не угнали!
Послышался топот. Тяжелый, грохочущий топот двух взрослых мужчин, бегущих вниз по бетонным ступеням. Никто больше не колотил в дверь, не требовал справедливости. Инстинкт собственника победил жажду мести.
Маргарита снова вышла на балкон, прихватив с собой ботинки. Она перегнулась через перила, наблюдая за подъездной дверью. Секунда, другая… Дверь распахнулась, и из неё выкатились две фигуры. Одна в одних носках, скользящих по ледяной корке, другая в домашних тапочках на босу ногу.
Это было жалкое и одновременно величественное зрелище. Коля, этот гигант мысли и отец русской демократии, скакал по снегу, поджимая ноги, как цапля, и матерился так, что, казалось, снег вокруг начнет плавиться. Слава бегал кругами, пытаясь найти в темноте свою куртку.
— Лови! — крикнула Маргарита и швырнула вниз тяжелые берцы.
Один ботинок гулко ударился о капот припаркованной машины соседа, заставив сработать сигнализацию. Второй шлепнулся в грязь прямо перед носом Коли.
— Ты труп, Рита! Я тебя засужу! — визжал деверь, натягивая ледяной пуховик на трясущееся тело. Он пытался попасть ногой в ботинок, но шнурки замерзли, руки не слушались, и он просто топтался на месте, выглядя нелепо и жалко.
— Ключи! Где ключи, дура?! — орал он, задирая голову вверх.
Маргарита разжала кулак. Связка ключей с брелоком блеснула в свете фонаря и полетела вниз, описав дугу. Она специально целилась в густые, колючие кусты шиповника, растущие вдоль палисадника. Звяк — и ключи исчезли в переплетении веток и снега.
— Ищите! — крикнула она, чувствуя, как её распирает от дикого, пьянящего торжества. — Нюх тренируйте!
Слава, уже нашедший свою куртку, стоял внизу и смотрел на неё. В свете фонаря его лицо казалось бледным пятном. Он не кричал, не угрожал. Он просто стоял и смотрел, будто впервые видел женщину, с которой жил пять лет.
— Рита, пусти домой, — крикнул он, но в голосе уже не было требования. Только холод и понимание, что прежней жизни больше нет. — Мы замерзнем.
— Домой? — переспросила она, и её голос, усиленный морозным эхом, разнесся по всему двору. — У тебя нет дома, Слава. Твой дом там, где твой брат. Вот и живи с ним. Учит он тебя жизни, вот пусть и греет.
— Ты пожалеешь! — снова взвыл Коля, который уже полез в кусты искать ключи, раздирая руки о шипы. — Ты на коленях приползешь!
— Запомните оба! — Маргарита перегнулась через перила так низко, как только могла. — Домой пущу только того, кто научится держать язык за зубами и уважать чужой труд! А пока — вон из моей жизни! Оба вон!
Она отступила назад, в тепло квартиры, и с силой захлопнула балконную дверь, отсекая вопли, вой сигнализации и холод. Повернула ручку, закрывая пластиковое окно наглухо. Звуки улицы исчезли.
Маргарита прошла на кухню. Там царил разгром. Осколки тарелок хрустели под ногами, вода в раковине всё еще шумела, переливаясь через край и образуя на полу грязную лужу. Сломанная сушилка валялась в мойке, как скелет доисторического животного.
Она подошла к крану и перекрыла воду. Наступила тишина. Абсолютная, звенящая, но не тяжелая. Это была тишина чистого листа.
Маргарита взяла веник. Ей предстояло много работы. Нужно было вымести осколки, вытереть воду, собрать этот хаос. Но впервые за долгое время она знала, что будет убирать свою кухню для себя. И никто, ни одна живая душа, не посмеет сказать ей, что она делает это неправильно.
Она пнула осколок ненавистной тарелки, который отлетел в угол, и неожиданно для самой себя улыбнулась. Скандал закончился. Началась жизнь…
