— Я дал маме ключ, — сказал Сергей и положил телефон экраном вниз, как человек, закрывающий тему.
Нина не сразу подняла голову от чашки. На подоконнике сохли обрезки японской бумаги, тонкие, как луковая шелуха, и в кухне стоял знакомый кисловатый запах клейстера. Она успела подумать, что этот запах он ненавидит уже шесть лет и терпит молча, как люди терпят налоги.
— Ты дал или собираешься дать? — спросила она.
— А есть разница?
— Огромная. В первом случае мы говорим о факте, во втором — о твоих фантазиях.
Сергей усмехнулся и потянулся за печеньем. У него была манера жевать во время серьёзных разговоров — так он показывал, что не волнуется. Нина всегда считала это дешёвым приёмом, вроде накладных плеч.
— Собираюсь. Завтра сделаю дубликат, отдам. Она не будет приходить каждый день, Нина, не надо этого лица.
— Какого лица?
— Такого. Будто тебе в паспорт плюнули.
— В паспорт — нет. В дверной замок.
Он поставил чашку. Медленно, аккуратно, чтобы жест прочитался. Нина заметила, что в последние месяцы он всё делает с оглядкой на невидимую камеру — как будто где-то идёт запись, и в суде это зачтётся.
— Она моя мать. Ей семьдесят один год. Ей нужно знать, что она может прийти к сыну, — сказал он.
— Она может прийти. Позвонить и прийти. Я открою, накрою чай, буду говорить с ней о её давлении и о твоём брате-геморрое по имени карьера.
— Не надо так о маме.
— Я и не о маме. Я о карьере.
Он засопел и стал смотреть в окно, где мокрый февральский двор перемалывал последние остатки света. Нина отнесла чашку в раковину и вытерла руки о полотенце, висевшее на дверце. Она уже знала, что разговор не закончится, а будет тянуться неделями, как сырость в подвале.
— Сергей. Ключ — это не вежливость. Ключ — это доступ, — сказала она, не оборачиваясь.
— Доступ в собственный дом сына.
— Доступ в квартиру, которую мне оставила бабушка. До тебя. До штампа. До вот этого печенья.
— Опять. Опять ты об этом.
— Я об этом ровно столько раз, сколько ты пытаешься об этом забыть.
Он встал и прошёл по кухне четыре шага туда и четыре обратно — больше не позволяла география. В его исполнении это была не нервозность, а демонстрация масштаба личности, запертой в девяти квадратных метрах чужого наследства.
— У меня, между прочим, тоже есть право входа сюда. Я тут живу. Я тут плачу за интернет, — сказал он.
— За интернет — святое. Давай впишем это в Росреестр.
— Ты невозможно ядовитая, когда тебе нечего ответить.
— Мне есть что ответить. Ключа у твоей матери не будет.
Он остановился у стола, упёрся в него ладонями и посмотрел на неё так, как смотрят на подчинённого, которому уже подписан приказ.
— Будет, — сказал Сергей. — И знаешь, почему? Потому что нормальные жёны не устраивают из этого юридический семинар.
— Нормальные мужья не делают дубликаты от чужих замков.
— От нашего замка.
— От моего.
Первой позвонила Алёна. Она всегда звонила первой — у неё в семье была неоплачиваемая должность комиссара по общественному мнению.
— Ниночка, привет! Ты только не заводись, я по-доброму, — начала она.
— Тогда, пожалуйста, коротко.
— Серёжа мне рассказал. Ты правда не даёшь маме ключ?
— Правда.
— Но почему? Ты же понимаешь, что она человек пожилой. А если ей станет плохо у вас в подъезде? А если она приедет, а вы на даче?
— У нас нет дачи, Алёна.
— Я условно.
— Тогда и ответ условный: пусть условно позвонит.
В трубке шумно вздохнули. У Алёны был особый вздох, густой, с подтекстом: он сообщал, что говорящая делает огромное усилие, чтобы не сказать всё, что думает, и что это усилие ей когда-нибудь зачтётся.
— Ты просто не рожала, — сказала она.
— Прекрасный поворот. Продолжайте.
— Я к тому, что ты не понимаешь, что такое мать и сын. Это связь. Это не квартира, не метры, не вот эти твои бумажки.
— Мои бумажки — это мой заказ на четыреста тысяч. И мой диплом. И моя квартира. Много бумажек, я согласна.
— Вот! Вот об этом и речь! Для тебя всё — собственность! — Алёна почти обрадовалась, как охотник, услышавший треск в кустах. — А для нас — семья.
— Замечательно. Пусть семья приходит по звонку. Семья — не служба газа, ей не нужен внеплановый доступ.
Алёна сказала, что Нина «очень изменилась», и попрощалась тем тоном, каким выписывают штраф. Через два дня пришёл Максим — друг Сергея с института, крупный, спокойный, с вечной интонацией человека, который сам всё уже пережил и теперь снисходительно делится опытом. Он принёс торт и сел на кухне так, будто ему тут положено кресло.
— Нин, я не лезу, ты не думай, — сказал Максим, отрезая себе второй кусок.
— Вы уже лезете, Максим. Но продолжайте, мне интересна методика.
— Да какая методика. Просто по-человечески: ну пусть у тёщи… то есть у свекрови будет ключ. Что случится-то? Ну придёт, ну борщ сварит.
— В моей мастерской не варят борщ. В моей мастерской сушат листы 1884 года.
— Так убери их в шкаф.
— Убрать в шкаф мокрые листы — это как убрать в шкаф мокрого младенца. Вы хотите, чтобы я объяснила вам технологию, или чтобы я согласилась?
Максим засмеялся, довольный собственной терпимостью. Сергей стоял в дверях, скрестив руки, и всем видом показывал: смотри, даже посторонний человек на моей стороне, а значит, вопрос решён арифметически.
— Вот видишь, — сказал он. — Даже Макс говорит.
— Максим ещё говорил, что после развода с Леной надо было не отдавать ей коляску. Мне не нужен этот эксперт.
— Не хами моему другу.
— Я не хамлю. Я уточняю компетенции.
Максим поднял ладони, показывая, что он тут ни при чём, и с удовольствием доел торт. Уходя, он в прихожей хлопнул Сергея по плечу и сказал негромко, но так, чтобы слышали оба: «Мужик в доме должен решать». Нина стояла в двух метрах и молчала — не от кротости, а потому что эту фразу невозможно улучшить, её можно только запомнить.
— Ты меня унизила, — сказал Сергей, когда дверь закрылась.
— Я тебе отказала. Это разные слова. Их путают только те, кому отказывают редко.
В четверг она уехала в Тверь — на два дня, в частное собрание, смотреть альбом с выцветшими фотографиями и подписывать акт приёмки. Дома оставался промытый комплект: одиннадцать листов дневника и гравюра, подготовленная к дублированию. Листы сохли на стеллаже-сушилке и на столе под фильтровальной бумагой и стеклянными грузами, и Нина дважды повторила Сергею: в мастерскую не входить, окно не открывать, воду не включать.
— Я не идиот, — сказал он.
— Я знаю. Именно поэтому повторяю дважды.
Она вернулась в субботу в шесть вечера. Ещё на площадке услышала, как внизу кто-то громко и ровно, без остановок, матерится на два голоса — мужской и женский. Ключ вошёл в замок легко, и это было первое, что ей не понравилось: замок был не заперт на второй оборот.
В прихожей стояла вода. Немного, миллиметра три, но она блестела ровным лаком и доходила до порога комнаты, а из-под порога мастерской выползала тёмная полоса.
— Ниночка, ты не волнуйся, — сказала Галина Петровна, выходя из кухни в фартуке и в её, Нининых, тапках. — Тут авария была, но я всё вытерла почти.
Нина не ответила. Она прошла в мастерскую, наступая в воду, и включила свет.
Стол был пуст. Фильтровальная бумага лежала мокрым комком в углу. Листы дневника — одиннадцать штук, промытые, укреплённые, на которых она сидела три недели — плавали по полу вместе с бахромой раскисшей японской бумаги. Гравюра, привинченная к дублирующей основе, была аккуратно прислонена к радиатору: сохла.
— Где переплёт? — спросила Нина. Голос вышел ровным, чужим, служебным.
— Какой переплёт?
— Кожаный. В коробке, на нижней полке. С надписью карандашом.
— А, эту старую рвань? Я вынесла. Ниночка, оно воняло. Я думала, ты сама выкинуть стеснялась.
Из коридора донеслось шарканье, и в дверь заглянул Сергей, довольно бодрый, в футболке.
— Мама приехала помочь, стиральную запустила, а у нас шланг слетел, — сказал он. — Ну бывает. Вода — дело такое, высохнет.
— Кто открыл дверь? — спросила Нина.
— Я, — сказала Галина Петровна с достоинством. — Серёженька дал ключ. Как положено.
Соседи снизу приехали из отпуска в воскресенье — и в их спальне натяжной потолок висел мешком, как вымя. Акт составили во вторник: намокшие стены, вспучившийся паркет, короткое замыкание в двух точках, испорченный шкаф. Аркадий Львович, заказчик, приехал в среду, посмотрел на то, что осталось от дневника, и долго молчал, снимая и надевая очки.
— Нина Андреевна, — сказал он наконец. — Я ведь Вас двенадцать лет знаю.
— Знаю, Аркадий Львович.
— Это же не реставрируется.
— Не реставрируется.
— Я не буду устраивать цирк. Но я уплатил Вам аванс и потерял вещь, у которой нет цены. У меня договор, там сумма. Мне неприятно, и Вам будет неприятно. Так давайте хотя бы быстро.
— Давайте быстро, — сказала она.
Вечером она положила на стол три листа: акт залива, претензию соседей и расчёт по договору. Сергей читал их долго, слишком долго для трёх страниц, и лицо у него делалось всё более обиженным — как у человека, которому вместо благодарности предъявили счёт.
— И что ты хочешь? — спросил он.
— Я хочу понять, кто платит.
— В смысле — кто? Ты. Это же твоя работа, твои заказы, твои риски. Я в это не подписывался.
— А в дубликат ключа ты подписывался?
— Не надо. Мама не виновата. Она хотела как лучше.
— Она хотела как лучше — и получилось на шестьсот десять тысяч. Соседи, потолок, паркет, розетки, договор с Аркадием Львовичем. Шестьсот десять, Сергей.
Он встал и заходил по кухне тем же маршрутом: четыре шага туда, четыре обратно.
— Ты сама виновата. Кто вообще держит дома такое старьё? Нормальные люди работают на работе.
— Мастерская была на работе шесть лет. Потом ты сказал, что аренда — это выкинутые деньги, и я перевезла всё сюда. По твоей просьбе. Помнишь?
— Не перекручивай.
— Я не перекручиваю. Я перечисляю.
Позвонила Алёна — как всегда, вовремя, будто у неё стоял датчик. Нина включила громкую связь, чтобы не пересказывать дважды.
— Ниночка, только не вздумай маму в это втягивать, — сказала Алёна. — Ты понимаешь, у неё сердце. Если придёт какая-то бумага, она просто ляжет и умрёт.
— Вопрос: кто ляжет и умрёт от шестисот десяти тысяч?
— Ну ты же работаешь. Ты молодая.
— А ещё я красивая, да.
— Не язви. Мы семья. Семья не судится.
— Семья не судится. Семья платит. Кто из вас платит, Алёна?
В трубке возникла та особая тишина, в которой слышно, как человек быстро пересматривает свою позицию по всем пунктам.
— У меня ипотека, — сказала Алёна.
— У меня тоже теперь будет. Спасибо за ответ, он исчерпывающий.
Максим появился в пятницу, без торта. Он сел на тот же стул и заговорил в той же интонации, но теперь в ней появилась лёгкая брезгливость, как у врача, которому пациент не выполнил назначений.
— Нин, ну ты сама виновата, если по-честному, — сказал он. — Надо было договориться сразу, а не упираться. Уперлась — вот и результат.
— Максим, повторите, пожалуйста, медленно. Я уперлась — поэтому мать Сергея взяла дубликат и включила машинку?
— Ты создала напряжение.
— А шланг, значит, слетел от напряжения. Электрического?
— Ты всё сводишь к шуточкам.
— Я всё свожу к сумме. Шестьсот десять. Вот весь мой юмор.
Она взяла кредит на четыреста, продала бабушкины серьги и материнское кольцо, добила остаток, расплатилась с соседями и с Аркадием Львовичем. Сергей в эти три недели стал особенно нежен: приносил ей чай и говорил «мы справимся», аккуратно, как хирург, ставящий «мы» между собой и счётом. Галина Петровна не позвонила ни разу — Алёна объяснила, что «маме тяжело» и что «она очень переживает, но ей нельзя волноваться».
Замок Нина поменяла в четверг, в одиннадцать утра, пока Сергей был в офисе. Мастер приехал по объявлению, работал сорок минут, дал два комплекта и чек. Она расписалась и убрала чек в ту же папку, где лежали акт залива и расчёт по договору: папка получилась толстая и очень логичная.
Он приехал в семь. Она слышала, как ключ трижды вошёл и трижды вышел, потом стал скрестись, потом перестал.
— Нина! — сказал он через дверь. — Открой, замок сломался!
— Замок не сломался. Замок новый.
Пауза была длинной. Она представила, как он стоит с сумкой на площадке под жёлтой лампочкой и решает, каким голосом говорить.
— Открой, — выбрал он наконец. — Немедленно.
— Нет.
— Ты не имеешь права. Я твой муж. Я здесь прописан. У меня право входа в свой дом.
— У тебя было разрешение, — сказала Нина. — Шесть лет. Каждый вечер. Я его отзываю.
— Разрешение?! — он засмеялся, но смех вышел коротким и сухим, как треснувшая линейка. — Ты вообще слышишь себя? Это брак, а не пропускной режим.
— Брак и есть пропускной режим. Просто пропуск выдают на доверии и потому не проверяют. Один раз проверили — и там оказался дубликат для твоей мамы.
— Я сделал это ради семьи!
— Ты сделал это против моего слова. Дважды сказанного. Это не семья, это вскрытие.
Внизу стукнула дверь подъезда, и по лестнице зашуршали два пальто: Галина Петровна и Алёна прибыли с подкреплением, как и должно было случиться. Нина открыла — не потому что дрогнула, а потому что разговаривать через филёнку было унизительно для филёнки.
— Ниночка, ты с ума сошла, — сказала Галина Петровна с порога. — Мужа на лестницу!
— Здравствуйте, Галина Петровна. Вы в прошлый раз оставили здесь фартук, я его постирала. Возьмите.
— Какой фартук! Ты должна его впустить!
— Не должна. Собственность моя, наследство до брака, доля не выделялась. Прописка права проживания не даёт — даёт основание для иска о выселении. Иск я подала во вторник.
— Ты подала иск?! — Алёна схватилась за перила, как будто её ударили в живот, но при этом очень удобно. — На родного человека?!
— И ещё одно заявление, Алёна. В деле по заливу есть мои объяснения. Там написано, кто и на каком основании отпирал дверь: Галина Петровна Костина, дубликат изготовлен Сергеем Костиным без согласия собственника. Регрессное требование — к ним. Шестьсот десять тысяч я уже отдала. Теперь их вернут мне.
Стало очень тихо. Даже лампочка на площадке перестала подрагивать — или это Нине показалось, потому что в такие секунды мир выключает лишние звуки.
— Ты… ты нас подставила, — сказал Сергей.
— Я вас назвала.
— Это подлость.
— Это платёжка. Подлость — это ключ, который ты выточил, пока говорил мне «я не идиот». Я долго думала, какое слово подобрать, и подобрала: не «предательство», не «измена», нет. Кража доступа.
— Мне куда идти?! — крикнул он, и в голосе впервые прозвучало настоящее, неотрепетированное. — Ночь на улице?
— К маме, — сказала Нина. — У тебя же от неё ключ. Ты сам мне полгода объяснял, что у сына всегда есть право входа к матери. Иди и войди.
Галина Петровна вдруг отвела глаза и очень внимательно посмотрела на свои сапоги.
— Серёжа, у нас же Алёночка с Витей в большой комнате, — сказала она тихо. — Ты же знаешь. Там ремонт. Там негде.
— Мама.
— Ну а что я сделаю? Я не могу всех.
Нина сняла с крючка Максимов зонт, забытый ещё в феврале, и поставила его за порог — аккуратно, чтобы не касаться чужого имущества. Потом достала из кармана маленький старый ключ и положила его на перила площадки, прямо перед Сергеем.
— Это от бабушкиного секретера, где лежали серьги, — сказала она. — Серёг больше нет, я их продала, чтобы закрыть ваш «как лучше». Ключ можешь оставить себе. Он от пустого.
И закрыла дверь — на два оборота, потому что теперь так было положено.
