Роман вошёл в комнату, сел напротив меня и потёр ладони друг о друга, будто только что вымыл их и торопился согреть. Я отложила книгу и посмотрела на него спокойно. Он говорил про «поспешил с женитьбой» уже который месяц, и я привыкла к этой фразе, как привыкают к сквозняку из плохо пригнанной двери.
— Ксень, давай без сцен, — начал он. — Я всё обдумал. Нам надо разводиться.
— Хорошо, — сказала я. — Что дальше?
— В смысле «что дальше»? — он даже подался вперёд. — Я думал, ты хотя бы спросишь «почему».
— Почему — ты объяснял мне четыре года. Раз пятьдесят. Я запомнила.
Он усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Ему явно хотелось другого разговора — с долгой преамбулой, с моими вопросами, с его терпеливыми ответами. Я не собиралась ему это дарить.
— Ну ладно, — сказал он. — Раз ты такая собранная. Квартира останется мне, когда ты уедешь. Это по-честному.
— Объясни, в чём здесь честность. Мне интересно.
— Ипотеку я плачу.
— Мы платим. С общего счёта, куда я перевожу свою часть каждый месяц. У меня все переводы сохранены.
— Ксень, ну что ты сейчас в бумажки полезла, — поморщился он. — Я говорю по-человечески.
— Я тоже по-человечески. Первоначальный взнос — семьсот двадцать тысяч. Это деньги моих родителей. Ты был рядом, когда мой отец переводил их прямо на счёт в банк. Ты тогда сказал ему: «Спасибо, я этого не забуду».
Роман помолчал, изучая свои ногти. Мне хотелось верить, что он сейчас скажет что-то взрослое. Я ещё держала в себе эту глупую надежду — что он просто испугался и говорит грубости от испуга.
— Взнос был подарком, — сказал он наконец. — Подарком молодой семье.
— Подарком мне. Твоя мама, Валентина Егоровна, тогда очень радовалась и повторяла: «Ксюшины родители — золотые люди». Она и ремонт нам потом оплатила, за что я ей благодарна до сих пор. Но это два разных денежных потока, Рома.
— Ты сейчас начинаешь считать?
— Я не начинаю. Я уже посчитала, пока ты говорил.
Он ушёл спать в другую комнату, а утром был почти ласков — так бывает, когда человек уверен, что победил, и позволяет себе мягкость. Я собрала вещи в две сумки и поставила их у стены, чтобы не тянуть. Тянуть я не умею: мне легче отрезать один раз, чем пилить полгода.
— Ты что, прямо сегодня? — удивился Роман.
— Сегодня перееду к родителям. А вопрос по взносу решим за неделю.
— Какую неделю, Ксень? У меня нет таких денег.
— Значит, найдём другой способ. Их всего два: деньги или доля. Третьего не бывает.
— Есть третий, — сказал он с той самой улыбкой. — Ты просто уходишь и не портишь всем жизнь.
— Этот способ не мой. Поговори с мамой, раз сам не тянешь.
Он поговорил. Вечером позвонил и сказал голосом человека, которого несправедливо обидели:
— У неё ничего нет. Она всё в ремонт вложила, ты же знаешь. Кухня, двери, натяжные потолки, плитка в ванной — там столько ушло.
— Я знаю. Я тогда сама выбирала эту плитку, и я ей благодарна. Но это ваши вложения в вашу квартиру, если квартира остаётся тебе.
— «В вашу», — передразнил он. — Ты уже так говоришь, как будто мы чужие.
— Мы разводимся, Рома. Это, вообще-то, и означает «чужие».
В тот же вечер мне позвонила Оксана. Мы дружим со школы, и она из тех людей, которые знают про городские квартиры больше, чем городские власти. Она спросила, как дела, и я коротко рассказала.
— Погоди, — сказала она. — Твой дом — это который на Заречной, угловой?
— Он самый.
— Ксюш, а ты давно на городской сайт заглядывала? Там слушания были. Вдоль вашей стороны пускают магистраль. Эстакада, развязка, шумозащитный экран впритык к первому подъезду.
— Насколько впритык?
— Метров сорок. И это ещё не всё. Во дворе выделили пятно под торговый комплекс. Двор урежут почти вдвое, оставят проезд и парковку для посетителей. Ваш тихий карман станет проходным.
Я открыла городской сайт и полтора часа читала схемы застройки. Всё было ровно так, как она сказала: линии, штриховка, отметки высот. Я закрыла ноутбук и не сказала Роману ни слова.
— Ты ему скажешь? — спросила Оксана на следующий день.
— А я обязана?
— По закону — нет. По-человечески — не знаю.
— По-человечески он вчера объяснял мне, что я должна уйти с двумя сумками и не портить всем жизнь.
— Тогда молчи, — сказала Оксана. — Только сама квартиру эту не бери ни при каком раскладе.
Через два дня Роман назначил встречу — не дома, а в кофейне у метро, будто мы вели переговоры двух держав. Он пришёл с распечаткой и положил её передо мной, придавив ладонью.
— Вот, я всё продумал. Подпишем бумагу у нотариуса. Я буду перечислять тебе по двадцать тысяч в месяц. Тридцать шесть месяцев — и весь взнос закрыт до копейки.
— Тридцать шесть месяцев, — повторила я. — То есть я три года буду висеть на твоей доброй воле.
— Почему «висеть»? Это обязательство.
— Обязательство, которое ты перестанешь исполнять на четвёртом платеже. Ты за мусор забывал платить, пока я не поставила автосписание.
— Опять ты припоминаешь ерунду.
— Я не припоминаю. Я прогнозирую, — сказала я. — Хорошо, давай иначе. Верни не деньгами.
— А чем? — он даже развеселился. — Мебелью?
— Участком и домом. Дачей Валентины Егоровны. Она стоит примерно те же деньги, может, чуть больше. Оформляем на меня — и я отказываюсь от доли в квартире, полностью, навсегда.
Он перестал улыбаться. Медленно отодвинул чашку, и я видела, как у него дёргается уголок рта.
— Ты в своём уме? Это дача моей матери.
— А семьсот двадцать тысяч — деньги моих родителей.
— Она там смородину сажала. Она туда сорок лет ездит.
— А я туда ездила четыре года и копала ваши грядки в отпуске, — сказала я. — Рома, я не прошу подарка. Я предлагаю обмен. Активы примерно равны, стороны расходятся тихо.
— Даже разговаривать не буду, — отрезал он. — Это её земля. Это святое.
— Тогда остаётся один вариант, — я сказала это медленно, с сожалением, и сожаление было почти настоящим. — Продаём квартиру, гасим остаток ипотеки, остальное делим. Я заберу своё, ты своё, и разойдёмся.
Вот тут он изменился в лице. Я смотрела на него и понимала: он готов был торговаться со мной месяцами, но продавать квартиру — нет.
— Ты же понимаешь, что это бред, — сказал он быстро. — Там ремонт на восемьсот тысяч. При продаже ремонт никто не считает. Мы эти деньги просто выбросим.
— Значит, не выбрасывай. Отдай дачу.
— Я не хозяин дачи!
— Тогда приведи хозяйку. Я с ней поговорю сама, спокойно и уважительно.
— Ты стала жадной, Ксень, — сказал он тихо и с презрением, как будто ставил печать. — Раньше ты была нормальная.
— Раньше я была удобная, — ответила я. — Это разные слова, и звучат они по-разному.
Про то, что было дальше, мне позже рассказала Жанна — она дружит с женой Егора, а Егор дружит с Романом с детства. Они сидели втроём, и Роман жаловался.
— Ром, ты чего добиваешься? — спросил тогда Егор. — Ты ей должен семьсот с лишним тысяч. Это подтверждается банком, там перевод от её отца, с назначением.
— Это был подарок.
— Подарок кому? Ты это докажешь? А она докажет обратное одной бумажкой из банка. Не доводи до раздела по закону, там всё закончится не в твою пользу, и ещё расходы сверху повесят.
— То есть ты на её стороне.
— Я на стороне арифметики, — сказал Егор. — Отдайте дачу и живите спокойно. Квартира дороже.
Валентина Егоровна позвонила мне сама. Голос у неё был ровный, но я слышала, как она подбирает слова.
— Ксения, вы ведь понимаете, что просите слишком много?
— Валентина Егоровна, я прошу ровно то, что дали мои родители. Ни рублём больше.
— Я вложила в вашу квартиру огромные деньги. Кухня, двери, ванная.
— Вы вложили их в квартиру своего сына. Она остаётся ему целиком, если мы договоримся. Вы ничего не теряете — вы меняете дачу на квартиру. Это выгодный обмен, и вы это понимаете лучше меня.
— Я подумаю, — сказала она сухо и положила трубку.
Она думала девять дней. За эти девять дней она, как я потом узнала, посоветовалась с Лидией Марковной, своей давней приятельницей, которая много лет занимается делами их дома и знает про имущество и переводы больше, чем иные юристы.
— Валя, деньги были на счёт в банк? — спросила та.
— Прямо на счёт. Её отец переводил.
— Тогда закрой тему. Это её деньги, и по закону она их получит. Вопрос только в том, отдадите вы дачу или квартиру.
— Но дача…
— Дача стоит дешевле квартиры. Считай, Валя. Ты сейчас сидишь на двух стульях, и один из них уже трещит.
Она приехала на участок одна, в будний день, и провела там полдня. Я знаю это, потому что она сама мне сказала — позвонила вечером и говорила уже совсем другим голосом.
— Я согласна, Ксения. Только не тяните.
— Спасибо. Оформим быстро, я всё подготовлю.
— Вы жестокий человек, — сказала она. — Я вас любила.
— Я вас тоже. И ремонт я вам до сих пор помню и благодарю за него. Но ваш сын начал этот разговор словами «когда ты уедешь». Дальше пошла арифметика, а арифметика ни к кому не привязана.
У нотариуса мы подписали трёхстороннее соглашение. Я отказалась от любых притязаний на квартиру и на компенсацию взноса. Валентина Егоровна передала мне участок с домом. Роман поставил свою подпись последним, размашисто, чтобы все видели, какой он щедрый.
— Всё, — сказал он в коридоре. — Радуйся. Обобрала пожилого человека.
— Я вернула своё, Рома. Своё — это не «обобрала».
— Дача в глуши, дом старый, — он снова потёр ладони. — Ты будешь там электричку ловить и дрова колоть, а я останусь в центре, в нормальной квартире, с нормальным ремонтом.
— Возможно.
— Ты хоть понимаешь, что проиграла?
— Я поняла тебя. Это разные вещи, — я осеклась и поправилась. — Это не одно и то же.
Развод оформили через три недели. Я не плакала ни разу — не потому, что сильная, а потому что всё главное я выплакала раньше, когда он в очередной раз объяснял мне за ужином, что поспешил с женитьбой.
Дачу я продавать не собиралась до самого августа. Потом позвонила Оксана.
— Ксюш, осень — лучшее время. Спрос на загородное сейчас сумасшедший, цены подняли процентов на двадцать. У тебя земля десять соток, дом крепкий, до города сорок минут. Продадим за две недели.
— Продавай.
— А ты не жалеешь? Смородина, яблони, всё такое.
— Жанна мне правильно сказала: не цепляйся за квадраты, забирай деньги и забудь. Я забрала. Теперь забываю.
Продали за девятнадцать дней. Я добавила свои накопления и купила двухкомнатную квартиру в тихом районе, где во дворе растут старые тополя и нет ни одного свободного пятна под застройку — это я проверила лично, по всем схемам, три раза.
— Ты стала дотошная, — сказала Оксана, когда мы принимали ключи.
— Я стала внимательная. Дорого обошлось обучение.
В октябре у дома на Заречной поставили забор. В ноябре во дворе начали рыть котлован под торговый комплекс, а со стороны магистрали пошли сваи под эстакаду. Роман позвонил мне в конце ноября, и я узнала его дыхание раньше, чем голос.
— Ты знала, — сказал он.
— Здравствуй.
— Ты знала про стройку! Знала и молчала!
— Знала. С мая.
— Ты… — он задохнулся. — Ты специально всё это провернула! Ты подсунула нам эту схему с дачей!
— Я предложила обмен. Ты трижды отказался. Потом согласился сам, добровольно, при нотариусе, и твоя подпись стоит третьей.
— Ты обязана была сказать!
— Кому? Человеку, который объявил мне, что квартира остаётся ему, потому что так по-честному? Ты не спросил меня ни о чём, Рома. Ты не спрашивал моего мнения четыре года и не спросил в последний день.
— У меня квартира обесценилась на треть! — крикнул он. — Её никто не берёт! Под окнами свай забивают с семи утра!
— Зато ремонт хороший, — сказала я. — Кухня, двери, плитка в ванной. Ты сам говорил, что это большие деньги.
Он молчал секунд десять. Потом сказал уже тише, почти по-человечески:
— Ксень. Помоги. Ты же знаешь людей, у тебя Оксана… Пусть продаст. Я сброшу цену.
— Она не работает с таким адресом. Никто сейчас не работает с таким адресом.
— И что мне делать?
— Жить, — ответила я. — Ты же этого хотел: остаться в квартире, когда я уеду. Ты получил ровно то, что просил, и получил целиком, без моей доли и без моих претензий.
Через день позвонила Валентина Егоровна. Она говорила очень быстро и путано, и в конце спросила:
— Ксения, а дачу… дачу ведь ещё можно выкупить обратно? Мы найдём деньги, займём.
— Её продали в сентябре. У неё давно другие хозяева, они уже дом утеплили.
— Вы всё подстроили.
— Нет. Я всего лишь читала городской сайт, а вы четыре года читали только своего сына, — сказала я ровно. — Валентина Егоровна, я желаю вам здоровья. Правда. Но больше мне нечего вам сказать.
Я положила трубку и внесла её номер в список заблокированных. Потом села за стол и дописала список того, что нужно купить в новую квартиру: плафон в коридор, сушилку, два стула. На третьем пункте я поняла, что ничего не чувствую — ни злости, ни торжества, ни жалости.
Ровно то состояние, ради которого всё и затевалось.
