Тимофей выскочил из школьных ворот так, будто его выстрелили из рогатки, и с разбегу врезался в Алису. В рюкзаке гремел пенал, в руке трепыхался листок с жирной пятёркой и кривой печатью в виде звезды. Он тараторил про викторину, про то, как ответил про Байкал раньше всех, и как теперь его команда идёт первой.
— Значит, у нас в семье появился чемпион по озёрам, — Алиса поправила ему шапку. — Мировая слава, автографы, поклонники.
— Мам, я серьёзно!
— И я серьёзно. Готовься: буду хвастаться тобой всем, включая соседского кота.
Они шли пешком, потому что вечер был тихий и никуда не хотелось спешить. Алиса слушала, как сын пересказывает вопросы, и думала, что вот такие дни надо складывать в банку, как варенье. Три года подряд у неё было ощущение, что жизнь наконец встала на ровные рельсы.
Дверь квартиры оказалась не заперта. В прихожей стоял Глеб с тряпкой в руке и двигал стулья так, словно расставлял войска перед сражением. За целый год Алиса не видела, чтобы он вытирал пыль хотя бы на одной полке.
— О, — сказала она, разуваясь. — Дом посетил дух чистоты. Или мы кого-то ждём?
— Ждём, — коротко ответил муж и запихнул в шкаф сумку с гантелями. — Мои приезжают. Через час.
— Через час — в смысле в гости на вечер?
— В смысле пожить.
Тимофей замер посреди коридора, не понимая, радоваться ему или нет. Алиса медленно повесила куртку и повернулась к мужу всем корпусом.
— Глеб, повтори. Через час. Пожить. И ты сообщаешь мне это сейчас, между тряпкой и шкафом.
— А что менялось бы, скажи я утром? — он не поднял глаз. — Приёмку новостройки завалили, застройщик отправил квартиру на переделку. Они уже в городе. С чемоданами.
— Меняется одно: у меня был бы час, чтобы спросить, где будут спать пятеро человек в двух комнатах.
Зоя Аркадьевна вошла первой и сразу окинула прихожую цепким взглядом, как оценщик на распродаже. Обняла сына, прижала к себе Тимофея, потрепала его по затылку и сказала, что мальчик бледный. Борис Игнатьевич молча втащил огромный баул, кивнул Алисе и попросил воды.
— Проходите, — сказала Алиса ровно. — Только сразу договоримся: у нас тут не гостиница, у нас тут коммуналка имени внезапных обстоятельств.
— Алисочка, мы ненадолго, — пропела Зоя Аркадьевна. — Временно. Совсем временно.
К ночи слово «временно» прозвучало раз десять и стёрлось до дырок. Детскую отдали приехавшим: там кровать, там тише, там «спина у Бориса». Тимофею постелили надувной матрас в углу родительской спальни, и он сложил туда своих солдатиков, стараясь занимать поменьше места.
За ужином Зоя Аркадьевна вспоминала год у дочери — там дом, там простор, там всё удобнее. Она вздыхала на узкий проход между столом и холодильником и говорила, что в такой тесноте люди звереют. Глеб кивал в такт, будто ему платили за поддакивание.
— А почему Кристина не приютила вас и в этот раз? — спросила Алиса.
— У неё сложности, — быстро сказал Глеб.
— У неё дом, у меня — сорок восемь квадратов и один туалет. Сложности, конечно, у неё.
— Алиса!
— Я просто уточняю географию, не кричи.
На балконе она закрыла дверь и попыталась говорить спокойно. Ремонт после отказа приёмки — это не неделя и не две. В договоре найма записаны трое, а живут пятеро, и хозяйка квартиры не обрадуется.
— Это мои родители, — отрезал Глеб. — Куда им деваться?
— Снять жильё. Как делают взрослые люди, у которых есть новостройка, значит, есть и деньги.
— Деньги в отделку вложены!
— А в мою квартплату вложена я. Одна. Второй месяц, если ты вдруг сбился со счёта.
Через неделю дом перестал быть домом. С семи утра гремела чужая посуда, свет включался по всей квартире, и Тимофей вставал с матраса помятый, как забытая на стуле рубашка. Уроки он делал за обеденным столом, потому что письменный заняли коробочки с таблетками, тонометр и стопка журналов.
— Мам, у меня тетрадь в компоте, — шёпотом пожаловался он.
— Держись, чемпион. Я решу вопрос.
— Ты не ругайся, ладно?
— Я не ругаюсь. Я договариваюсь. Это разные виды спорта.
Вечером выяснилось, что диван в спальне переставлен к другой стене, а её коробка с рабочими мелочами — тактильные макеты, над которыми она сидела ночами, — сдвинута к батарее.
— Зоя Аркадьевна, зачем вы двигали мебель?
— Так удобнее, — не оборачиваясь, сказала та. — Я же для вас стараюсь. У вас тут всё стоит бестолково, глаза б мои не глядели.
— Мои глаза глядели два года и не жаловались. А про батарею и клей вам никто не сказал, потому что никто не спросил.
— Ты меня попрекаешь? Глеб! Твоя жена меня попрекает!
Глеб вышел из ванной с полотенцем на плече и посмотрел на Алису так, будто она разбила ему витрину.
— Ты можешь хоть день без придирок?
— Могу. В тот день, когда ко мне в спальню перестанут заходить как в проходной двор.
— Это моя мать!
— А это моя коробка. У всех есть что-то своё, представляешь, какое совпадение.
Алиса стала задерживаться и подолгу сидела в машине у подъезда, прежде чем подняться. Жанна, выслушав её за обедом, покачала головой и сказала, что такие переделки тянутся и по полгода, а иногда и дольше. Кира, сестра, отреагировала иначе: возмутилась вслух, коротко и зло, и сказала, что комната у неё есть.
— Приезжай хоть сегодня. С Тимкой. На сколько надо.
— Кир, я не бегунья.
— Ты не бегунья. Ты человек, которому надоело быть ковриком у входа.
Взорвалось из-за игрушки. Тимофей влетел в спальню, перерыл коробку, потом вторую, потом сел на пол и стал очень тихо, беззвучно плакать, вцепившись матери в живот. Робот, которого он собирал вместе с ней полгода назад, исчез.
— Я выбросила, — спокойно сообщила Зоя Аркадьевна. — Он сломан, не двигался. Мусор в доме держать незачем.
— У него батарейка села, — сказала Алиса. — Три рубля цена вопроса.
— Ой, подумаешь, железка!
— Подумаешь — это когда ваше. А когда чужое — это называется «спросить».
Глеб не оторвался от планшета. Сказал, что купит новую модель, получше, на следующей неделе, и что вообще нечего раздувать. Алиса посмотрела на него долгую, тяжёлую секунду.
— На какие деньги, Глеб?
— Найду.
— Ты уже два месяца ищешь. Пока нашёл только диван и мою карту.
— Прекрасно! — он вскочил. — Теперь я нахлебник, да? Скажи прямо!
— Я скажу прямо, когда закончу считать. А считаю я громко: аренда, коммуналка, продукты на пятерых, лекарства твоего отца и путёвка в санаторий, которую я оплатила в марте.
Ночью она позвонила Кристине. Разговор занял девять минут и перевернул всё.
— Алис, ты извини, — устало сказала золовка. — Я ему в начале месяца сказала, что больше не потяну. Он знал заранее. Ещё до приёмки знал, что они к вам поедут.
— До приёмки?
— Конечно. Мать давно решила: перезимуют у вас, а деньги, которые бы на съём ушли, пустят на кухню в новой квартире. Он мне так и передал: «Алиса стерпит, ей деваться некуда, у неё ребёнок и характер мягкий».
— Спасибо, Кристина. Ты даже не представляешь, какой подарок мне сделала.
Утром она поставила чашку в сушилку, вытерла руки и произнесла ровно, без дрожи:
— Глеб. Или твои родители съезжают, или мы с ребёнком уедем завтра же утром.
— Ты в своём уме?! — он побелел. — Моей матери некуда идти!
— Твоей матери есть куда идти. У неё квартира, которую доделывают, и деньги на съём, которые вы решили пустить на гарнитур. Кристина рассказала.
— Кристина врёт!
— Кристина не врёт. Врёшь ты, и врёшь уже три недели. Ты знал всё заранее и молчал, потому что рассчитал: я привыкну.
— Ты нагнетаешь! Ты просто терпеть не умеешь!
— Умею. Я терплю тебя и твой планшет с апреля. Но у терпения тоже бывает срок годности, и мой вышел вместе с роботом в мусоропроводе.
Зоя Аркадьевна возникла в дверях мгновенно, как чёртик из шкатулки, и голос её взлетел на грань визга.
— Змею пригрел! Выгоняешь стариков на улицу! Мы тебе не чужие!
— Не чужие, — согласилась Алиса. — Поэтому я говорю вам это в лицо, а не за спиной. Чужим я бы просто вызвала такси.
— Да как ты смеешь! Мы вложились в твоего сына, я его нянчила!
— Три раза за семь лет. Я записывала, у меня хорошая память и плохое воспитание — говорить правду вслух.
— Глеб! Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?!
— Слышу, — глухо сказал Глеб, и в его голосе было не возмущение, а страх. Он боялся матери сильнее, чем потери семьи, и это стало видно, как ссадина на лбу.
Вечером Алиса собрала сумку: две смены одежды, зарядку, папку с макетами и коробку с солдатиками. Тимофей стоял в коридоре в куртке, уже обутый, и держал её за руку. Он не спросил ни «зачем», ни «надолго», будто ждал этого дня давно и заранее сложил внутри себя чемодан.
— Ты вернёшься через два дня, — бросил Глеб от двери. — Куда ты денешься с ребёнком.
— Я денусь туда, где у моего сына есть стол, а у меня — право на мнение. Адрес не диктую, ты его и не спросишь.
У Киры было тепло, тихо и чисто. Тимофей уснул на нормальной кровати, вытянувшись во весь рост, и во сне у него разгладилось лицо. Слёз у Алисы не было — было ровное, странно светлое чувство человека, снявшего наконец тесную обувь.
Три дня она смотрела на чужую семью со стороны. Как Кира с мужем обсуждают покупку холодильника и спорят на равных. Как у женщины в этом доме спрашивают, куда поставить полку, и ждут ответа.
— Слушай, а так бывает? — спросила она сестру.
— Так и должно быть, вообще-то.
— У меня семь лет было иначе. Я думала, это норма — когда решают за тебя, а тебе сообщают за час.
— Это не норма. Это удобство. Только не твоё.
На четвёртый день позвонил Глеб. Голос бодрый, деловой, будто он звонит уточнить время встречи.
— Всё, вопрос закрыт. Родители сняли однушку в соседнем районе. Собирайся, приезжайте.
— Быстро они нашли деньги, которых не было.
— Алис, не начинай. Я всё решил, как ты хотела.
— Ты решил не как я хотела. Ты решил, когда понял, что платить за квартиру больше некому.
— Ну сколько можно! Столько драмы из-за пустяка!
— Пустяк — это когда сахар просыпали. А когда мужу сказали «жена стерпит» — это уже характеристика. И знаешь, что мне в ней не нравится? Она точная.
— То есть ты не возвращаешься?
— Я не возвращаюсь сегодня. Мне надо подумать, нужен ли мне муж, который торгует моим терпением, не спросив у меня цену.
— Ты пожа…
Она нажала «сброс» на середине слова. Без злости, спокойно, как закрывают книгу, дочитав до места, где всё стало понятно.
В комнату забежал Тимофей, босиком, с солдатиком в кулаке.
— Мам, а мы тут ещё поживём? Немножко?
— Поживём, чемпион. Столько, сколько нам будет хорошо.
— А робота мы соберём нового?
— Соберём. И батарейки купим сразу три. Чтобы никто не смог назвать его сломанным.
