Май в посёлке начинался с яблонь. Они стояли вдоль забора старые, кривые, посаженные ещё отцом, и цвели так густо, будто кто-то накинул на ветки белое покрывало. Алиса сидела в плетёном кресле на веранде и грызла сушку, слушая, как гудят шмели в кроне.
Дом был её. Не в смысле привычки, а в самом честном, бумажном смысле: родители строили его двадцать лет, по кирпичу, по доске, и записали на дочь ещё при жизни. Беседка у забора покосилась, но держалась, как всё, что делали с любовью.
— Алиска, ты живая там? — окликнула через сетку соседка Нина Аркадьевна. — Второй час сидишь, я уже думала, тебя пчёлы утащили.
— Живая, — засмеялась Алиса. — Пчёлы сегодня добрые, у них выходной.
— Руслан-то в рейсе?
— В рейсе. Вечером обещал быть.
Нина Аркадьевна поставила ведро на землю и облокотилась о забор. Она знала Алису с трёх лет и позволяла себе разговаривать без предисловий.
— Хороший он у тебя, вежливый. Только глаза бегают, когда про будущее спрашивают.
— Нина Аркадьевна, у половины страны глаза бегают, когда про будущее спрашивают, — пожала плечами Алиса. — Это не порок, это климат такой.
— Ты мне не остри. Расписываться не думаете?
— Думаем. Думаем уже пятый месяц, и это самая продуктивная мысль в нашем доме.
Познакомились они смешно. Девять месяцев назад ей привезли заказанные через интернет шкафы под библиотеку, и парень, который их собирал, провозился до вечера, потом остался на кофе, потом позвонил через неделю сам. Были цветы, была набережная, было то лёгкое, весёлое время, когда человек кажется подарком.
Через четыре месяца Руслан переехал. «Временно, пока не найду квартиру поближе», — сказал он тогда, и это «временно» так и осталось висеть в воздухе, никого особо не смущая. Алиса не торопила: ей нравилось, что в доме снова слышны шаги.
Телефон завибрировал на столике. На экране светилось «Руслан».
— Привет, красавица, — голос у него был бодрый, слишком бодрый. — Ты дома?
— Дома. Сижу, охраняю яблони.
— Слушай, тут такое дело… Я не один еду.
— Надеюсь, ты везёшь мне слона.
— Я везу маму и Милану, — выпалил он. — У них дома трубу прорвало, квартиру залило по щиколотку. Ремонт, месяц минимум. Ну куда им деваться?
Алиса медленно опустила сушку на блюдце. Пауза получилась длинная, и в ней уместилось многое.
— Руслан, а спросить меня — это была опция за отдельные деньги?
— Ой, ну начинается. Я же не чужих людей везу.
— Ты везёшь чужих мне людей в мой дом и сообщаешь об этом за два часа. Это называется не «семья», это называется «доставка без предупреждения».
— Алис, ну не жадничай. Накрой там на стол, ладно? Мы к семи.
И отключился. Алиса посмотрела на погасший экран и сказала вслух, в сторону яблонь:
— Прекрасно. Хозяйку дома поставили в известность. Как соседей о плановом отключении воды.
Они приехали в половине восьмого. Из машины выгрузили три чемодана — не сумки, не рюкзаки, а три больших чемодана на колёсах, с потёртыми углами и наклейками.
Людмила Петровна вышла первой, огладила юбку и пошла по участку, будто принимала объект. Считала окна, трогала перила, стучала костяшками по столбу беседки.
— Ох, простор какой! — протянула она. — Сотки-то четырнадцать?
— Двенадцать, — сказала Алиса. — С половиной.
— И всё одной тебе? Ну надо же. Земля пропадает.
— Земля не пропадает, земля отдыхает. Как некоторые люди — только честнее.
Милана прошла мимо, не поздоровавшись, с телефоном у уха. Поднялась на второй этаж, толкнула дверь угловой комнаты — светлой, с двумя окнами — и втащила туда чемодан.
— Это, вообще-то, гостевая была на одного, — заметила Алиса ей вслед.
— Ага, — донеслось сверху. — Мне подходит.
Руслан таскал вещи и старательно не смотрел хозяйке в глаза. За столом он был громким, шутил, подкладывал матери салат и трижды сказал «как хорошо, что все вместе».
— Алисочка, а сковородки у тебя старые, — вдруг сказала Людмила Петровна, отодвигая тарелку. — Чугун — это прошлый век, тяжесть одна.
— Это мамины. Ей они служили тридцать лет и ни разу не пригорели.
— Ну, покойникам-то уже всё равно, а живым надо удобно.
Вилка Алисы стукнула о край тарелки — не громко, аккуратно.
— Людмила Петровна, давайте договоримся на берегу. В этом доме про мою маму говорят либо хорошо, либо никак. Второй вариант я даже оплачу.
— Ой, какие мы обидчивые.
— Не обидчивые. Воспитанные. Разница тонкая, но заметная.
Руслан кашлянул и перевёл разговор на дорогу, на пробки, на цены. Вечер дотянули, но осадок остался — плотный, как гуща на дне.
Захват начался тихо, без объявления войны. Утром Алиса обнаружила, что тарелки переехали в нижний шкаф, а специи выстроились по росту на новом месте.
— Так удобнее, — объяснила Людмила Петровна. — Я уже всё переставила, ты потом спасибо скажешь.
— Спасибо скажу сразу, чтобы не тянуть. А потом верну как было.
— Ты чего упрямая такая? Я же по-доброму.
— Доброта — это когда спрашивают. Всё остальное — самодеятельность.
К обеду Алиса позвонила знакомым ребятам, которые быстро делают ремонт, и сказала об этом за столом. Мол, приедут, посмотрят, за две недели поднимут квартиру, и всем станет легче.
Людмила Петровна замерла с ложкой в руке.
— Не надо никого, — быстро сказала она. — У нас там свои мастера. Кузьмич обещал.
— Один Кузьмич на всю станицу? Это не мастер, это узкое место в экономике.
— Не лезь! — голос дрогнул и взлетел. — Это наша квартира, наш ремонт, наши люди! Тебя не касается!
— Меня касается срок, — спокойно сказала Алиса. — Месяц. Вы сами назвали цифру. Я просто хочу, чтобы она не превратилась в геологическую эпоху.
Милана в этот момент спустилась вниз в халате — тёплом, бархатистом, привезённом Алисой из поездки прошлой осенью. Прошла к холодильнику, налила себе сока.
— Милана, это моя вещь, — сказала Алиса.
— И что? Он в шкафу висел.
— В моём шкафу. Это не общественная библиотека, это шкаф.
— Господи, какая мелочность, — фыркнула девушка. — Из-за тряпки скандалить.
— Из-за тряпки не скандалят. Из-за наглости — обязательно.
Вечером Людмила Петровна разложила на столе бумажный пакет с семенами. Помидоры, перец, что-то ещё, подписанное карандашом.
— Вот тут, у забора, теплицу поставим, — сказала она мечтательно. — Место солнечное. Рассаду в марте начну, я всегда рано начинаю.
Алиса посмотрела на пакетики, потом на женщину.
— В марте — это через десять месяцев.
— Ну и что?
— А то, что люди, приехавшие на месяц, обычно не планируют следующий сезон. Это уже не гостевание, это севооборот.
Руслан оторвался от телефона.
— Алис, ну ты чего заводишься? Помидоры — дело хорошее.
— Помидоры — прекрасное дело. Плохое дело — когда их сажают на чужой земле без спроса.
— Это моя мать и моя сестра! — он повысил голос. — Я что, должен их на улицу выставить?
— Ты должен был спросить меня. Один раз, до того, как заводить мотор. Всё остальное — это уже разбор последствий.
На пятый день у Алисы разболелась голова, и она уехала раньше обычного. Прошла от остановки пешком, свернула на свою улицу и у калитки услышала голос Людмилы Петровны — окно на первом этаже было распахнуто настежь.
— …да не переживай ты, Зоя. Устроились шикарно! Дом большой, участок — глаз не оторвать.
Алиса остановилась. Ноги сами прилипли к дорожке.
— Какой потоп, ты что! — весело продолжала свекровь. — Нет уже никакой квартиры. Продали в прошлом году, я тебе говорила. Всё до копейки в «Капитал-Гарант» отнесли, там сорок процентов обещали. Полгода платили как часы, а потом контора испарилась.
Пауза. Голос стал ниже, доверительнее.
— У Ангелины жили, полгода терпела нас, потом сказала: девочки, съезжайте. Ну я и позвонила сыну. Он парень мягкий, а девка его — хозяйка тут. Пусть привыкает, куда денется. Молодая, стерпится.
Алиса тихо отошла и села на скамейку у беседки. Голова прошла сама собой, будто выключили.
Вечером она услышала и второе. Руслан говорил в комнате, думая, что она наверху.
— Мам, ты не суетись. Мой дом — ваш дом. Алиса привыкнет, она отходчивая. Не выгонит же она вас на улицу, не такой человек.
— А если выгонит?
— Не выгонит. Куда ей деваться, одна она.
Алиса спустилась по лестнице, не скрывая шагов. Вошла, включила верхний свет. Все трое обернулись.
— Значит, «мой дом — ваш дом», — сказала она. — Красиво звучит. Особенно про дом, который тебе не принадлежит ни одним гвоздём.
Руслан вскочил.
— Ты подслушивала?
— Я вошла в собственную комнату. Это называется «жила здесь».
Людмила Петровна побледнела, потом пошла пятнами.
— Что за манеры! — выкрикнула она. — Тихой сапой ходить, за спиной шпионить!
— Манеры — это когда в лицо не врут про прорванную трубу, — Алиса поставила сумку на стул. — Скажите, а вода в вашей квартире была холодная или горячая? Просто уточняю масштаб трагедии.
— Не смей!
— Смею. Квартиру продали год назад. Деньги отнесли в контору с сорока процентами, потому что сорок процентов — это ведь так убедительно. Потом полгода жили у Ангелины, пока она не попросила освободить помещение. И тогда позвонили сыну.
В комнате стало очень тихо. Милана уткнулась в телефон, но экран не листала.
— Руслан, — Алиса повернулась к нему. — Ты знал.
— Ну знал, — он развёл руками. — А что мне было делать? Сказать тебе правду — ты бы не пустила!
— Гениально. То есть ты сам понимал, что я не пущу, и всё равно привёз. И назвал это семьёй.
— Да пойми ты! Они без крыши остались!
— Они без крыши остались не из-за трубы, а из-за жадности, — сказала Алиса. — И это, знаешь, разные аварии. Одну чинит слесарь, вторую — только голова.
Людмила Петровна поднялась со стула, и голос её сорвался вверх, задрожал.
— Ах, жадность! Мы, значит, жадные! А ты какая? Сидишь одна в хоромах, комнаты пустуют, а родного человека приютить жалко!
— Родного? — Алиса приподняла брови. — Мы знакомы пять дней, и за эти пять дней вы переставили мою посуду, обсудили мою покойную мать, распланировали мой участок и обозвали меня чёрствой. Для родного человека — темп чемпионский.
— Ты бездушная! Ты по-семейному себя не ведёшь!
— По-семейному — это как? Молча смотреть, как в моём доме сажают помидоры на десять месяцев вперёд? Извините, у меня другая версия учебника.
Руслан шагнул вперёд и хлопнул ладонью по столешнице.
— Хватит! Я здесь мужчина, и решать буду я! Они остаются!
Алиса посмотрела на него долгим, ясным взглядом.
— Руслан. Мужчина — это не должность и не прописка. Это набор поступков, а у тебя пока набор оправданий.
— Я тут живу!
— Ты тут гостишь. Пять месяцев, с чемоданом и обещанием найти квартиру. Мы даже не расписаны — а ты уже раздаёшь моё жильё, как хозяин гостиницы, у которого не спросили лицензию.
— Да я… да мы… — он захлебнулся. — Ты меня унизить решила при матери?
— Тебя унизила твоя ложь. Я всего лишь озвучила её вслух, без музыки.
Людмила Петровна вцепилась в спинку стула.
— Не смей с моим сыном так разговаривать! Он тебе всё дал! Он к тебе переехал!
— Он ко мне переехал, — согласилась Алиса. — С сумкой и зубной щёткой. А я к нему — никуда, потому что ехать было некуда. Вот и вся арифметика.
— Мы никуда не пойдём! — женщина повысила голос почти до крика. — У нас ничего нет! Ты нас на улицу выставляешь, бессовестная!
— Ничего нет, потому что было — и вы это променяли на сорок процентов. Мне жаль. Правда жаль. Но мой дом не страховая компания и не пункт обмена чужих ошибок на чужую жилплощадь.
Милана наконец подала голос, не отрываясь от дивана:
— Да успокойтесь все. Подумаешь, пожили бы. Дом-то большой.
— Милана, — мягко сказала Алиса, — размер дома не делает его общим. Небо тоже большое, но парковаться в нём нельзя.
— Ты чокнутая, — процедила девушка.
— Я хозяйка. Иногда это одно и то же — с точки зрения того, кто въехал без спроса.
Руслан сделал последнюю попытку. Он понизил голос, попробовал улыбнуться.
— Алис, ну давай спокойно. Мы всё исправим, я поговорю с ними, они не будут лезть…
— Поздно. Ты не мать привёз, ты привёз ложь, а её ремонт мне не по карману. — Она обвела взглядом всех троих. — Ты в этом доме никто, просто гость. И вы двое тоже. Утром чтобы духу вашего не осталось.
— Ты ещё… — начала Людмила Петровна.
— Я ещё много чего, — кивнула Алиса. — Но точно не гостиница «Дружба народов» с бесплатным завтраком.
Она взяла ключи, сумку и вышла. Смотреть, как люди складывают чемоданы, у неё не было ни сил, ни желания.
Ночевала у подруги. Полина не задавала лишних вопросов, постелила на диване и сказала только:
— Дожали, значит.
— Не дожали, — ответила Алиса. — Пять дней — это не «годами терпела». Это ровно столько, сколько нужно, чтобы понять и не растягивать удовольствие.
— А не жалко его?
— Жалко. Как жалко человека, который сам поджёг дом и просит одеяло.
Вернулась она в час ночи. В доме было пусто и гулко. В раковине стояла немытая посуда, на полу у лестницы валялся бархатный халат, а на столе лежал листок, вырванный из блокнота: «Ещё вспомнишь нас, да поздно будет».
Алиса прочитала, сложила листок вдвое и опустила в мусорное ведро. Потом подняла халат, отряхнула и повесила на место.
Утром пришла Полина, и они сели на веранде с кофе. Солнце просвечивало сквозь яблоневый цвет, и было слышно, как за забором Нина Аркадьевна что-то выговаривает своему коту.
— Дышится? — спросила Полина.
— Дышится. Знаешь, что странно? Я ведь не воевала. Я просто перестала притворяться, что мне удобно.
— А он?
— А он выбрал не меня. Он выбрал возможность ничего не решать.
Через неделю пришло сообщение. Длинное, на три экрана: про любовь, про то, что он всё понял, что мать с сестрой сняли комнату у знакомых и им тяжело, что он изменится, что без неё пусто.
Алиса прочитала его два раза — медленно, внимательно, как читают договор. Потом нажала «заблокировать».
Вечером она вынесла на веранду отцовское кресло, села и вытянула ноги. За яблонями догорал закат, пахло скошенной травой, где-то стучал молоток.
Дверь была заперта на оба замка.
Её дом. Её жизнь. Её правила.
