Алина приехала к матери в обеденный час, привезла лекарства и пакет с творогом. Тамара Викторовна сидела на кухне и листала альбом с фотографиями племянницы. Дверь открыла, не поднимая глаз, как будто впустила курьера.
— Здравствуй. Я привезла всё, что ты просила.
— Поставь куда-нибудь. На столе и так места нет.
— Я могу сама убрать в холодильник, ты сиди.
— Сиди она мне разрешает. Я ещё на ногах, слава богу.
Алина молча разложила пакеты, протёрла стол, выбросила засохшие корки. Она привыкла действовать тихо и быстро, не давая поводов для новой колкости. Артём ждал внизу в машине с сыном, обещала вернуться за полчаса.
— Карина вчера заходила. Принесла мне пирожки, представляешь? Своими руками лепила.
— Я рада за неё. Если хочешь, я тоже могу испечь, рецепт у меня есть.
— Тебе некогда печь. Ты у нас деловая.
— Я бы нашла время, ты только скажи.
— Карина младше тебя, а уже четверых подняла. А ты со своим одним всё носишься, как с фарфоровой куклой.
Алина выдохнула и постаралась улыбнуться. Она знала эту дорожку наизусть и не хотела сворачивать на неё снова. Артём в машине терпеливо ждал, и от этой мысли становилось чуть теплее.
— Кстати, ты бы привезла мне завтра ещё одну упаковку капель. Те, что в синей коробочке.
— Привезу. Только мне ехать из области, давай я сразу две закажу с доставкой.
— С доставкой, ей лень. Ты родную мать одной коробочкой удостоить не можешь.
***
Дома Алина опустилась на стул и поставила локти на стол. Артём принёс ей кружку с чаем и сел напротив, не задавая лишних вопросов. Их сын Мирон возился в комнате с конструктором и тихо мурлыкал себе под нос.
— Опять про Карину?
— Опять. И про пирожки, и про четверых детей, и про то, что я сухарь.
— Алин, сколько можно? Ты как заведённая мотаешься туда-сюда.
— Она моя мать.
— Она тебя не слышит. Никогда не слышала.
— Может, услышит. Я пробую по-другому говорить, мягче.
— Мягче уже некуда. Ты вокруг неё на цыпочках ходишь, а она тебя в спину пинает.
Алина не ответила и обхватила кружку ладонями. Артём пододвинулся ближе и положил руку поверх её руки. Он не давил, он просто был рядом, и это сейчас казалось важнее любых слов.
— Я не могу её бросить. Она одна.
— Я и не прошу бросать. Я прошу перестать рвать себя пополам.
— Давай дотерпим до отпуска. Свожу её на дачу, отдохнём все вместе.
— Свозим. Только если она опять начнёт про сухаря и заучку, я молчать не буду.
— Артём, прошу тебя.
— Хорошо. Ради тебя. Но только ради тебя.
***
Через полгода Тамара Викторовна оступилась на крыльце и сломала шейку бедра. Звонок раздался рано утром, и Алина услышала в трубке не плач, а раздражённое сопение. Карина уже была в курсе и успела предупредить, что помочь не сможет.
— У меня младший с температурой, старший на сборах, я разрываюсь, тётя.
— Кариночка, я понимаю, ты же не железная.
— Алинка приедет, она свободнее. У неё один ребёнок, не четверо.
— Конечно, приедет. Куда она денется.
Алина услышала этот разговор по громкой связи, потому что мать забыла отключить. Артём в этот момент стоял рядом и стиснул зубы.
— Ты уверена, что хочешь её к себе?
— А куда её? В коридоре больницы лежит.
— Я не против. Я просто хочу, чтобы ты понимала, на что идёшь.
— Понимаю. Но я её дочь.
— Ты её дочь. А она помнит об этом, только когда ей плохо.
— Артём, не начинай.
— Молчу.
Через месяц Тамара Викторовна уже жила в их квартире, в самой светлой комнате. Она быстро встала на ноги, начала ходить с палочкой и заодно вернула себе привычный тон. Бельё стиралось не так, суп варился неправильно, ребёнок воспитывался без рук.
— Мирон, не топай! У бабушки голова от тебя раскалывается.
— Бабушка, я тихо.
— Тихо он. Карина своих четверых в кулаке держит, а тут одного унять не могут.
***
Артём вернулся раньше обычного и услышал, как тёща разговаривает с сыном на повышенных тонах. Он не стал устраивать сцену, прошёл в комнату и начал спокойно складывать её халаты в чемодан. Через минуту в дверях возникла она сама, с палочкой и красными пятнами на скулах.
— Это что такое?
— Собираю ваши вещи. Поедете к Карине, раз у неё всё ладится.
— К какой Карине? Ты в своём уме?
— В своём. Вы её хвалите каждый день, значит, и жить вам у неё будет приятнее.
— Алина! Алина, иди сюда, посмотри, что твой дурак делает!
— Алина в магазине. И она в курсе.
— Я никуда не поеду! Я больная женщина!
— Поедете. Я уже звонил, Карина не отказывала, она же родная и любимая племянница.
Тамара Викторовна осеклась и опустилась на край кровати. Палочка упала на пол, но за ней никто не нагнулся. Артём аккуратно закрыл чемодан и поставил его у двери.
— Ну ладно, ладно. Я погорячилась.
—А мне плевать, хоть кипятком плюйтесь. Я везу.
— Артёмушка, сынок, ну что ты. Я же не со зла.
— Сынок я для вас стал только что. До этого был «этот».
— Ну прости старуху. Прости.
— Раз остаётесь — давайте по-человечески. С ребёнком — по-доброму. С Алиной — по-доброму. Иначе чемодан стоит у двери, далеко не убираю. И мне плевать, что вы про меня сейчас думаете.
Тамара Викторовна молча кивнула, и в её глазах впервые мелькнуло что-то похожее на испуг. С этого дня она примолкла и даже начала здороваться с Мироном по утрам. Алина, узнав про сцену, не сказала мужу ни слова упрёка.
***
Летом они уехали на дачу втроём, мать отказалась наотрез. Через четыре дня у Мирона поднялась температура, и они сорвались обратно в город. Дверь открыли своим ключом, тихо, чтобы не пугать.
В кухне сидели Тамара Викторовна и Карина и пили чай с тортом. Голоса были громкие, оживлённые, никакой больной немощи в них не звучало. Алина остановилась в коридоре и положила руку Артёму на грудь, давая знак не вмешиваться.
— Тётя, ну переписали бы вы уже квартиру. Чего тянуть-то.
— Подожди ты. Сначала пособие на содержание потрясу. Я же беспомощная, мне положено.
— А Алинка ваша согласится?
— Куда она денется. Она у меня послушная, по струнке ходит.
— А Артём?
— Артём подкаблучник, что скажут — то и подпишет.
Алина шагнула в кухню, и обе женщины разом замолчали. Карина поставила чашку и быстро поднялась, схватив сумочку. Тамара Викторовна попыталась сделать страдальческое лицо, но не успела.
— Собирай вещи. Едем.
— Куда? Алина, ты чего?
— Едем в твою квартиру. Ту, на которую Карина зубы точит. Будешь там беспомощная сколько хочешь.
— Доченька, послушай…
— Я слушала тебя тридцать лет. Достаточно.
— Карина! Карина, ну скажи ей!
— Тётя, я побежала, у меня дети.
— Стоять!
Карина выскользнула в коридор и исчезла за дверью. Артём принёс чемодан — тот самый, что когда-то стоял у двери, — и поставил у ног Тамары Викторовны. Та смотрела на дочь, и впервые её взгляд не находил, куда уцепиться.
— Алин, ну я же мать тебе.
— Ты мать. А я тебе дочь. Только ты вспоминала об этом, когда нужны были лекарства, ремонт и сиделка.
— Я старая, мне страшно одной.
— В твоей квартире тебе будет не страшно. Ты её сама обживала.
— Ты бросаешь меня?
— Я тебя отвожу домой. Просто домой. И квартиру ты не отпишешь, там моя доля есть.
Через два часа Тамара Викторовна сидела в своей старой кухне и слушала, как за Алиной закрывается дверь. Карина не отвечала на звонки уже неделю — стало понятно, что наследства быстро не будет, а возиться даром незачем. Тамара Викторовна перебирала телефон и снова набирала дочь, но в трубке щёлкало и затихало.
Через месяц к ней забежал Тимур, старший сын Карины, занести пакет с гречкой. Мальчик был добрый, но болтливый и не умел держать язык за зубами. Тамара Викторовна напоила его чаем и стала аккуратно расспрашивать про мать.
— Мама с папой про вас вчера говорили. Что как с вашей квартирой разберутся сразу в Москву.
— Куда уедут?
— В Москву. А вас, говорят, в пансионат определят, там за стариками ухаживают.
— Это они так сказали?
— Ну да. Бабушка, а можно ещё печеньку?
Тимур ушёл, а Тамара Викторовна так и осталась сидеть с пустой чашкой. Она снова набрала дочь — длинный гудок, и тишина. Алина была недоступна, и эта недоступность теперь была не короткой, а той, в которой живут годами.
