Вечер начинался обыкновенно. Алёна разбирала на диване его куртку, собираясь отнести её в чистку, и из внутреннего кармана выскользнула сложенная вчетверо бумажка. Счёт из загородного отеля, двое суток, номер «люкс», две персоны.
Она сидела с этой бумажкой минут пять, пока Кирилл возился в прихожей. Ей хотелось верить, что сейчас всё объяснится просто. Командировка, чужая куртка, ошибка кассира — что угодно.
— Кирюш, — позвала она мягко, — иди сюда. У меня к тебе вопрос на миллион.
— Чего там? — он вошёл, жуя яблоко. — Опять носок мой нашла в неположенном месте?
— Хуже. Нашла тебя в неположенном месте, — она протянула счёт. — Отель «Лесная поляна». Двое суток. Расскажи мне про эту поляну, я вся внимание.
Он глянул на бумажку и даже не покраснел. Дожевал яблоко, пожал плечами, отвернулся к шкафу.
— Это по работе. Ездили с ребятами, снимали номера. Ты чего завелась-то?
— Я не завелась, я пока только зажигание повернула, — Алёна улыбнулась. — С ребятами. В люксе. На две персоны. У вас там что, ребята парами селятся для экономии?
— Слушай, не грузи меня, а? — он повысил голос. — Я пахал двое суток, а ты мне тут допрос устраиваешь. Бумажку нашла — и сразу цирк на весь дом.
Она смотрела на него и терпеливо ждала. Десять лет вместе — это же что-то значит. Человек может оступиться, испугаться, соврать по глупости, а потом сесть рядом и сказать правду.
— Кирилл, я даю тебе вторую попытку, — сказала она спокойно. — Как в тире. Первый выстрел в молоко, но у тебя есть ещё один. Скажи мне честно, с кем ты там был.
— Да ни с кем! — рявкнул он. — Ты мне кто, надзиратель? Чек она нашла, Шерлок в тапках! Я взрослый мужик, где хочу, там и ночую!
— Вот это уже интереснее, — кивнула Алёна. — «Где хочу, там и ночую». Запиши эту фразу, она тебе скоро пригодится. В прямом смысле.
Он фыркнул, выхватил у неё счёт, скомкал и сунул в карман. Потом ушёл в ванную и врубил воду, чтобы не слышать её. А она осталась сидеть на диване и всё ещё надеялась, что утром он проснётся другим человеком.
Надежда — штука живучая. Она умирает не сразу, а по кусочку.
Через два дня Настя позвала её в кофейню на Пушкинской. Подруга мялась, крутила ложечку, заказала себе двойной эспрессо, хотя от кофеина у неё всегда прыгало сердце.
— Алён, я долго думала, говорить или нет, — начала она. — Решила, что лучше от меня, чем от добрых людей.
— Насть, я уже большая девочка. Выкладывай, — Алёна отодвинула чашку. — У меня, кажется, есть догадки, но твоя версия наверняка красочнее.
— Я видела Кирилла в субботу. В «Лесной поляне», мы там с Димой годовщину отмечали. Он был с женщиной. Блондинка, вся в золоте, зовут Снежана — я слышала, как он её звал через весь ресторан.
Алёна кивнула. Спокойно, как будто ей рассказывали прогноз погоды на четверг.
— Продолжай. Чувствую, там был не только ресторан.
— Он хвастался ей. Громко, на весь зал. Что скоро «поднимется», что мать ему дом перепишет, что жена — это «отработанный материал», надо только момент выбрать. Алён, прости. Я чуть кофе на них не вылила.
— Зря сдержалась, — Алёна усмехнулась. — Отработанный материал, значит. Интересно, а кто этот материал десять лет кормил, когда у него по полгода не было ни копейки?
— Она, эта Снежана, у неё вроде свой салон, деньги есть. Он к ней и прилип. Алён, ты только не молчи так. Мне страшно, когда ты так молчишь.
— Я не молчу, Насть. Я считаю, — она достала телефон. — Считаю, сколько раз я его прощала, вытаскивала, прикрывала перед его же матерью. Насчитала много. Пора закрывать счёт.
Она набрала брата. Глеб ответил сразу, будто ждал.
— Глеб, привет. Помнишь, ты говорил, что твой знакомый быстро меняет дверные замки? Мне нужен его номер. Нет, не сломался. Наоборот — сейчас всё как раз починится.
Настя смотрела на неё круглыми глазами.
— Ты что, вот так сразу? Может, поговорить с ним, дать шанс?
— Я дала. Позавчера. Он выстрелил дважды и оба раза соврал, — Алёна убрала телефон. — Знаешь, в мозаике есть правило: если кусочек треснул, его не подклеивают. Его вынимают и ставят целый. Иначе трещина пойдёт по всему панно.
— И где ты возьмёшь целый?
— А может, там вообще пустое место красивее смотрится, — она подмигнула. — Пей свой эспрессо, подруга. В субботу у Тамары Павловны юбилей. Пойдём всей семьёй. Будет весело, обещаю.
Дом Тамары Павловны стоял в старом дачном посёлке — крепкий, с резными наличниками, с яблонями, которые она сажала ещё с покойным мужем. Кирилл этот дом обожал. Не яблони, конечно, — квадратные метры.
За столом собрались все: сама именинница, её дочь Полина с мужем, пара соседей, Алёна и Кирилл. Он был в ударе — сыпал тостами, целовал матери руки, подливал всем наливку.
— Мам, ты у нас золото! — гремел он. — Кстати, о золоте. Ты подумала насчёт дома? Тебе же тяжело одной, а мы бы с Алёнкой сюда перебрались, ухаживали бы…
— Подумала, сынок, — Тамара Павловна улыбнулась. — Ох как подумала. Но сначала гости, потом дела. Алёнушка, помоги мне торт вынести.
На веранде, вдвоём, старуха взяла её за руку.
— Девочка, я всё знаю. Полина видела его с этой… снежной бабой. И слышала, что он про тебя говорил. Скажи мне честно: правда?
— Правда, Тамара Павловна. Счёт из отеля, свидетели, полный набор, — Алёна вздохнула. — Я не хотела портить вам праздник.
— Праздник мне испортил не ты, — глаза у именинницы стали жёсткими. — Неси торт. А я понесу кое-что другое.
Они вернулись в комнату. Тамара Павловна подошла к сыну, который как раз рассказывал соседям, как он «поставит тут баню и всё перестроит». Она встала перед ним, маленькая, седая, прямая.
— Значит, изменил? — её ладонь легонько похлопала его по щеке. — И ради чего, милый мой?
За столом стало тихо. Кирилл дёрнулся, наливка плеснула ему на рубашку.
— Мам, ты чего? Кто тебе напел? Это Алёнка, да? Настучала, крыса?!
— Следи за языком в моём доме, — голос у матери не дрогнул. — Мне «напела» твоя родная сестра, которая сидела за соседним столиком, пока ты своей крашеной подружке мой дом обещал. Мой, Кирилл. Не твой.
— Да это трёп был, по пьяни! Мам, ну ты чего, я же твой сын!
— Сын, — она кивнула. — Поэтому слушай как сына. Дом я ещё в марте оформила на Полину. Дарственную. Чуяло моё сердце, куда ты катишься. Так что перестраивать тебе тут нечего. И бани не будет.
Кирилл вскочил, стул проехал по полу с мерзким скрипом.
— Ты… вы сговорились! Все! Полинка себе всё захапала, эта улыбается, ты меня при людях мордой возишь! Я вам не мальчик!
— Мальчик, — вздохнула мать. — Пятьдесят скоро, а мальчик. Жадный, трусливый мальчик. Сядь и молчи, или уходи. Праздник у меня, а не у тебя.
Он не сел. Он схватил куртку и вылетел вон, хлопнув дверью так, что звякнули стёкла в серванте. Тамара Павловна повернулась к Алёне и сказала тихо:
— Ты, дочка, решай своё, как считаешь нужным. С моей стороны препятствий не будет. И знай: моя дверь для тебя открыта. Для тебя — не для него.
Мастерская Алёны занимала полуподвал в старом купеческом доме — низкие своды, длинные столы, ящики со смальтой всех цветов. Здесь она собирала свои панно и здесь же в понедельник утром её нашёл Кирилл.
Он вошёл злой, помятый, с телефоном в кулаке. Три дня после юбилея он не ночевал дома — и правильно делал, потому что дома его уже ждали перемены.
— Ты чего с замком сделала?! — заорал он с порога. — Я час у двери проторчал, как дурак! Ключ не лезет!
— Ключ отличный, — Алёна не отрывалась от работы, выкладывая синий фрагмент. — Просто дверь у него теперь другая. Твои вещи у консьержки, четыре коробки, все подписаны. Даже гантели твои упаковала, хотя ты их с две тысячи восемнадцатого не трогал.
— Ты офонарела?! Это моя квартира тоже!
— А вот тут начинается самое интересное, — она наконец подняла голову. — Квартира бабушкина, получена мной по наследству до свадьбы. Ты в ней прописан не был — сам же отказался, помнишь? «Чтобы мать не обиделась». Так что юридически ты у меня гостил. Десять лет. Долго гостил, спасибо, что не разбил люстру.
— Ты меня на улицу выкидываешь?! Жена называется!
— Уже почти нет, — Алёна вытерла руки тряпкой. — Заявление я подала в четверг. Детей у нас нет, имущественных споров тоже — всё твоё в коробках, всё моё на мне. Через месяц распишемся обратно. В смысле — распишемся в том, что расписались зря.
Кирилл забегал по мастерской, пиная ящики.
— Ну ты и змея! Тихая-тихая, а как жалить — так первая! Ладно, слушай сюда. Мы всё вернём. Я со Снежкой завязал, она вообще не в тему оказалась. Начнём по новой, а? Я же без тебя как без рук!
— Вот именно, — кивнула Алёна. — Без рук, без денег и теперь без дома. Дай угадаю: Снежана узнала, что дом матери тебе не светит, и твоя ценность на её рынке упала до нуля? Она тебя выставила, да?
Он побагровел и заорал так, что с полки съехала коробочка с золотой смальтой.
— Не твоё дело! Она пожалеет ещё! Все вы пожалеете! Я вас всех… я найду, где жить, не переживай!
— Я и не переживаю, — Алёна аккуратно поставила коробочку на место. — Переживают те, у кого нет плана. У меня план есть: работа, дом, покой. А у тебя? Три женщины за неделю указали тебе на дверь: любовница, мать и жена. Это, Кирюша, уже не невезение. Это диагноз.
— Умная стала, да? Юморишь? Посмотрим, как ты одна заюморишь!
— Отлично заюморю. Одной, знаешь, смешнее — никто не перебивает, — она указала подбородком на выход. — Коробки у консьержки до пятницы. Потом их заберёт Глеб и отвезёт твоей матери. Хотя нет, она же тебя тоже… Ладно, придумаешь что-нибудь. Ты же взрослый мужик, где хочешь, там и ночуешь. Твои слова.
Он постоял ещё секунду, ища, что бы такое злое сказать, — и не нашёл. Все злые слова у него кончились, как деньги: внезапно и все сразу.
Дверь мастерской закрылась за ним, и Алёна вернулась к панно. Синий фрагмент лёг на своё место идеально.
Через месяц Полина позвала Алёну на новоселье — они с мужем перебирались в мамин дом, а Тамара Павловна оставалась с ними, в светлой комнате с видом на яблони. Стол накрыли на веранде, Глеб привёз арбуз размером с глобус, Настя — свой фирменный пирог с вишней.
— Ну, рассказывай, — Полина разлила компот. — Мне тут птички напели, что братец мой к тебе опять приходил.
— Приходил, — Алёна кивнула. — В прошлый вторник. Стоял у подъезда с букетом из трёх гвоздик и речью на тему «мы оба были неправы».
— Оба?! — Настя чуть не поперхнулась. — А ты в чём была неправа, интересно?
— Цитирую: «Ты меня не удержала». Я говорю: Кирилл, ты не воздушный шарик, чтобы тебя удерживать. Шарик хоть красивый и лёгкий, а ты тяжёлый и сдулся.
Глеб захохотал так, что арбуз качнулся на столе. Тамара Павловна покачала головой, но в уголках её губ пряталась улыбка.
— И где он теперь? — тихо спросила она. — Мать я всё-таки, знать хочу. Не жалеть — просто знать.
— У приятеля на диване, — ответила Алёна. — Снежана его номер в чёрный список отправила в тот же день, как узнала про дом. Он ей, оказывается, полгода в уши лил, что скоро станет «человеком с недвижимостью». Стал человеком с четырьмя коробками.
— Заявление ваше когда рассмотрят?
— Уже. В пятницу я стала свободной женщиной с красивой печатью в паспорте. Он на процедуру опоздал на сорок минут и потом орал в коридоре, что все против него. Сотрудница спросила меня: «Это ваш?» Я говорю: «Уже нет. Возврату и обмену не подлежит».
— А он что? — Полина подалась вперёд.
— А он выдал финальный монолог. Что я его «кинула», что мать его «слила», что Снежана — «пустышка», а Полина — «захватчица». Виноваты все, кроме него. Классика жанра: когда человек тонет, он уверен, что это река неправильная.
Тамара Павловна вздохнула и накрыла ладонью руку Алёны.
— Не вини себя, дочка. Я его сорок восемь лет знаю. Он всегда хотел получить всё и сразу, не заплатив ничего. Жизнь — она такие счета не прощает. Рано или поздно приносит их с процентами.
— Да я и не виню, — Алёна улыбнулась. — Я, знаете, панно новое заканчиваю. Большое, синее, с золотом. Называется «Чистое небо». Заказчик спросил, почему такое название. Я говорю: потому что с неба убрали одну очень назойливую тучу.
— За чистое небо! — Глеб поднял стакан с компотом. — И за то, что моя сестра решает проблемы быстрее, чем некоторые их создают!
Они чокнулись компотом, и над яблонями действительно стояло чистое, высокое, вымытое до звона небо. Где-то в городе Кирилл писал очередное длинное сообщение, которое никто не откроет. А здесь смеялись, резали арбуз и делили пирог с вишней.
И никакой измены, никакой жадности, никакой наглости за этим столом больше не было. Их вынесли отсюда вместе с четырьмя коробками — и место, которое они занимали, оказалось совсем не пустым. Оно оказалось свободным.
