— Лен, ну не начинай при всех, ладно? Мама просто сказала, что салат тяжёлый. День рождения всё-таки.
Лена медленно поставила на стол пустую салатницу, которую только что вытащила из рук Валентины Сергеевны. Несколько минут назад в ней ещё был салат, приготовленный с утра. Теперь он лежал в мусорном ведре вместе с запечённым мясом и двумя закусками, которые свекровь одну за другой отправила туда со словами, что «Диме такое есть нельзя».
— При всех? — переспросила Лена. — Ты сейчас серьёзно про «при всех» переживаешь?
— А что ты заводишься? — Дима попытался улыбнуться, хотя улыбка вышла неловкая. — Ну, мама переборщила. Бывает. Закажем что-нибудь.
— Бывает?!
Валентина Сергеевна стояла возле открытого ведра и даже не выглядела смущённой. Она вытерла руки салфеткой, будто только что убрала со стола испортившийся продукт, а не ужин, на который Лена потратила почти весь день.
— Я между прочим о здоровье сына думаю, — сказала она. — Там всё жирное, майонезное, жареное. В его возрасте уже надо следить за собой.
— Ему тридцать два года, — ответила Лена. — Он сам умеет решать, что ему есть.
— Вот именно, — поспешно вставил Дима. — Я решу. Лен, давай спокойно. Правда закажем еды, и всё.
Тут Лена посмотрела уже не на свекровь, а на мужа. Он сидел за праздничным столом, где ещё оставались тарелки, хлеб, бокалы и несколько блюд, до которых Валентина Сергеевна не успела добраться. И в его лице Лена вдруг увидела то же выражение, которое видела много раз за семь лет: только бы женщины сами как-нибудь между собой разобрались, а его не заставляли выбирать сторону и отвечать за то, что происходит в его собственном доме.
— То есть ты так и будешь сидеть и смотреть, как твоя мать выкидывает всё, что я приготовила?! Тогда выметайся отсюда вместе с ней! Раз мамочка лучше знает, чем тебя кормить, к ней и езжай! Я вас обоих обслуживать больше не собираюсь!
— Лена! — Дима наконец поднялся. — Ты вообще слышишь, что говоришь?
— Прекрасно слышу.
— Из-за еды меня из дома выгоняешь?
— Нет, Дима. Я тебя выгоняю не из-за еды. Я сейчас впервые вслух говорю то, что надо было сказать давно.
Валентина Сергеевна недовольно поджала губы.
— Я, пожалуй, пойду. Раз здесь хозяйка решила устроить представление.
— Идите, — ответила Лена. — Это лучшее, что вы сегодня можете сделать.
— Мам, подожди, — дёрнулся Дима.
— Не надо меня провожать. Я сама дорогу знаю. Тут недалеко.
Свекровь взяла сумку, надела туфли и ушла. Дима остался стоять посреди кухни-гостиной, глядя то на закрытую дверь, то на жену.
— Ты довольна?
— Очень странный вопрос.
— Маму выставила. В мой день рождения. Дальше что?
— Дальше я уберу то, что ещё осталось. А ты можешь поехать к ней, если считаешь, что я чудовище.
— Ты всегда всё доводишь до крайности.
— А твоя мать всегда может делать что угодно, да?
Дима ответил не сразу.
Эта ссора не появилась за один вечер. Просто до этого Лена постоянно соглашалась считать каждую отдельную выходку Валентины Сергеевны мелочью. То полотенца у них висят не там. То кастрюлю Лена купила слишком дорогую, хотя свекровь понятия не имела, сколько та стоила. То пыль на шкафу, то неправильно сложенная обувь, то «Димочке такие котлеты в детстве не нравились», хотя самому Диме они нравились и он их ел.
Валентина Сергеевна жила неподалёку и приходила почти каждую неделю. Иногда звонила заранее, иногда сообщала уже от подъезда, что «заскочит на минутку». Минутка легко превращалась в два часа. Она могла открыть холодильник, переставить банки, проверить, что стоит на верхней полке, пройти в ванную и потом заметить, что у Лены «опять всё заставлено».
Квартира при этом была Ленина. Она принадлежала ей ещё до брака, и Дима прекрасно это знал. Но Валентина Сергеевна довольно быстро привыкла говорить «у вас дома» так, будто под словом «вас» понимала прежде всего сына, а уже потом его жену.
Лена не запрещала ей приходить. Семь лет брака научили её многому, в том числе не спорить из-за каждого замечания. Да и с Димой они зарабатывали примерно одинаково, оба работали, общих бытовых обязанностей хватало. В нормальные дни они вполне умели жить спокойно. Только вокруг его матери всегда начиналось одно и то же.
— Она просто прямой человек, — говорил Дима после очередного визита. — Ну такая у неё манера. Что теперь?
— Манера — это когда говорят: «Мне не нравится салат». А когда человек открывает мой шкаф и рассказывает, что у меня вещи сложены неправильно, это уже не манера.
— Ты слишком близко всё принимаешь.
— А ты слишком далеко от всего стоишь.
Дима на такие слова обычно морщился. Ему казалось, что он ведёт себя разумно: не ругается ни с матерью, ни с женой, не повышает голос, не подливает масла в огонь. Сам он считал это умением не ввязываться в женские разборки.
Лена с каждым годом всё меньше видела в этом умение.
Особенно её раздражало, что Дима никогда не говорил матери простого «не надо». Даже если Валентина Сергеевна критиковала покупку, которую он сам выбирал вместе с женой, Дима сначала молчал, потом мог тихо сказать Лене: «Ты же знаешь маму». Получалось, что знать Валентину Сергеевну означало терпеть её по умолчанию.
Перед своим днём рождения Дима попросил ничего сложного не устраивать.
— Просто посидим дома, — сказал он. — Родственники зайдут, мама придёт. Без ресторанов и без беготни.
— Хорошо. Только предупреди свою маму, чтобы она не начинала командовать у меня на кухне.
— Лен, ну зачем заранее настраиваться?
— Потому что она приходит и первым делом спрашивает, почему я опять что-то делаю не так.
— Я поговорю.
Лена не стала уточнять, что именно он будет говорить. Ей хотелось хотя бы раз поверить, что муж сам понимает простую вещь: если жена готовит его день рождения у себя дома, мать не должна приходить туда в роли проверяющего.
Утром Лена встала раньше. Дима помог немного убрать, потом занимался своими делами. Она несколько часов готовила, накрывала стол, убирала посуду, снова доставала её. Ничего ресторанного и показного там не было — обычный семейный ужин, но Лена старалась. День рождения всё-таки был у мужа, и несмотря на старые обиды, она хотела, чтобы ему понравилось.
Валентина Сергеевна появилась одной из первых.
Она осмотрела стол и сразу спросила:
— А горячее где?
— Будет позже, — ответила Лена.
— А почему этот салат с соусом уже стоит? Он потечёт.
— Не потечёт.
— Ну тебе виднее.
Этого «тебе виднее» хватило, чтобы Лена мысленно сосчитала до пяти. Дима в этот момент принёс бокалы и сделал вид, что не услышал.
Поначалу всё было терпимо. Потом Валентина Сергеевна попробовала один салат, отодвинула тарелку. Попробовала второй и тоже поморщилась.
— Дим, ты это есть будешь?
— Мам, я уже ел. Нормально.
— Нормально — это когда человеку всё равно, что в себя складывать.
— Валентина Сергеевна, не нравится — не ешьте, — сказала Лена.
— Я за себя не переживаю. Я за сына переживаю.
— Он взрослый.
— Для тебя взрослый, а для меня сын.
Дима усмехнулся, будто разговор был привычным и почти безобидным.
— Всё, девочки, мир. Сегодня мой день рождения.
Лене уже тогда не понравилось это «девочки». Но она промолчала.
А через несколько минут Валентина Сергеевна встала, взяла блюдо с закуской и сказала, что «это вообще нельзя оставлять на столе». Лена сначала даже не поняла, что свекровь собралась сделать. Когда поняла, та уже высыпала еду в мусор. Потом взялась за салат.
— Вы что делаете?!
— Убираю. Никто это есть не будет.
— Поставьте!
— Лена, не кричи, — сказал Дима. — Мама, хватит, ну правда. Всё, на этом закончили.
Но «хватит» прозвучало уже после того, как значительная часть ужина оказалась в ведре. И даже тогда Дима не встал между ними, не забрал у матери очередную тарелку. Он попытался пошутить, что теперь точно придётся заказывать пиццу и что зато на завтра ничего не останется.
И именно в этот момент у Лены кончилось терпение.
После ухода свекрови праздник фактически закончился. Кто-то из родственников ещё посидел недолго, но никакого настроения уже не было. Лена отвечала коротко, Дима старался вести себя так, будто произошёл неприятный, но обычный семейный эпизод. Когда все разошлись, он снова начал разговор.
— Ну и чего мы добились?
— Мы?
— Да, мы. Мама ушла обиженная, ты злая, день рождения испорчен.
— Интересно. А виноват кто?
— Я не говорю, что ты виновата.
— Но и она у тебя не виновата.
— Она перегнула, я согласен.
— Ты согласен сейчас, когда она уже ушла. А когда она вываливала еду, ты сидел.
— Что я должен был сделать? Руку ей выкрутить?
— Встать. Забрать блюдо. Сказать: «Мама, не трогай». Всё. Это было очень сложно?
— Ты хочешь, чтобы я с матерью сцепился из-за салатов?
— Опять салаты. Ты правда думаешь, что я о салатах сейчас говорю?
— А о чём?
— О том, что в моём доме человек может взять то, что я приготовила, и выбросить, а мой муж будет сидеть и ждать, когда это само закончится.
Дима прошёл к столу, убрал два бокала и поставил их в раковину.
— Ты раздуваешь.
— Хорошо. Тогда слушай. Я больше для твоей мамы ничего не готовлю. И для тебя тоже пока не собираюсь.
— О господи.
— Не веришь — увидишь.
Дима, конечно, решил, что жена остынет. Раньше так бывало: они ругались, пару дней ходили недовольные, потом кто-то первым начинал обычный разговор, и жизнь возвращалась в прежний ритм. Только в этот раз Лена не собиралась возвращать прежний ритм.
На следующий день она купила продукты только на себя. Вечером приготовила небольшую порцию ужина, поела, контейнер с остатками убрала в холодильник.
Дима пришёл позже, открыл холодильник и спросил:
— А мне?
— Что тебе?
— Поесть.
— У твоей мамы спроси, чем тебя можно кормить.
— Лен, ты серьёзно продолжаешь?
— Абсолютно.
— Я вчера извинился.
— Ты сказал: «Мама перегнула». Это не извинение за то, что ты сидел и делал вид, будто всё нормально.
— Ну и что теперь, голодать мне?
— Ты взрослый человек. У тебя есть работа, деньги, магазин возле дома и две руки.
Дима заказал еду. На следующий день тоже. Потом всё-таки купил себе что-то простое и несколько вечеров готовил сам. Лена не комментировала.
Через неделю Валентина Сергеевна снова пришла. Без предупреждения.
Лена открыла дверь и увидела свекровь рядом с Димой.
— Я ненадолго, — сказала та.
— Дима, ты мог предупредить?
— Мама рядом была. Что такого?
— Ничего. Проходите.
Валентина Сергеевна прошла на кухню и очень быстро заметила, что на столе нет ни чая, ни еды.
— Мы с Димой только с работы, — сказала она. — Может, хоть чай поставишь?
— Чайник там же, где всегда.
Свекровь посмотрела на сына.
— Вот видишь, как теперь со мной разговаривают.
— Мам, давай сами чай сделаем, — устало сказал Дима.
— Я в гости пришла, чтобы сама себя обслуживать?
— А я вас обслуживать не приглашала, — ответила Лена.
В тот вечер они с Димой снова поссорились. Он обвинял жену в том, что она специально унижает его мать. Лена напомнила, что Валентина Сергеевна неделю назад выбросила её ужин и до сих пор даже не сказала, что была неправа.
— Она старше тебя, — сказал Дима.
— И что?
— Можно было бы проявить уважение.
— Уважение работает только в одну сторону?
— Опять начинается.
— Оно и не заканчивалось.
После этого Дима всё чаще ездил ужинать к матери. Сначала пару раз в неделю. Потом почти каждый вечер. Лена быстро привыкла, что после работы приходит в тихую квартиру и готовит ровно столько, сколько нужно ей самой. Никто не заглядывает в кастрюлю, не спрашивает, почему нет гарнира, не сообщает, что «мама делает иначе».
В первые дни Дима всё ещё пытался вести себя так, будто её решение — временная демонстрация. Мог открыть кастрюлю, увидеть там одну порцию и недовольно спросить:
— Ты специально ровно на себя рассчитываешь?
— Да.
— Даже если я дома?
— Даже если ты дома.
— Семь лет готовила нормально, а теперь решила принцип показать.
— Семь лет я ещё верила, что ты хотя бы понимаешь, сколько сил в обычный быт уходит. Теперь не хочу.
— А я, по-твоему, ничего дома не делал?
— Я сейчас не составляю список твоих заслуг. Я говорю только про еду. Ты сам поддержал человека, который решил, что может выбрасывать приготовленное мной. Теперь вопрос еды решай без меня.
Дима после таких разговоров начинал сердиться ещё сильнее. Ему казалось нелепым, что жена способна приготовить себе ужин и не оставить ему хотя бы половину. Он несколько раз демонстративно ставил на кухонный стол пакеты с заказанной едой, рассчитывая, что Лена заметит цену и всё-таки скажет, что проще было бы приготовить на двоих. Она ничего не говорила. Поела своё, убрала посуду и ушла в комнату.
Однажды он не выдержал:
— Ты реально решила из семьи общежитие сделать?
— Семью? Ты почти каждый вечер у мамы.
— Потому что там со мной нормально разговаривают.
— Вот и хорошо. Значит, всем удобно.
— Тебе вообще хочется что-то исправлять?
Лена отложила ложку.
— Я хотела, чтобы ты исправил одну вещь в тот вечер. Сказал своей матери не выбрасывать то, что ей не принадлежит. Ты не сделал. Потом хотел, чтобы я просто забыла. А теперь спрашиваешь, почему я не бегаю за тобой.
— Да сколько можно возвращаться к этому ведру?
— Пока ты считаешь, что проблема в ведре, разговаривать нам особо не о чем.
После этого Дима всё чаще предпочитал ужинать у Валентины Сергеевны. Там не надо было обсуждать ни праздничный вечер, ни свою реакцию. Мать встречала его готовой едой и каждый раз находила новые подтверждения своей версии: раз Лена не готовит мужу, значит, действительно плохая жена. Диме эта логика тогда была удобна. Она снимала с него необходимость задавать себе неприятный вопрос — почему жена, с которой он прожил семь лет, вдруг перестала даже спорить за то, чтобы он оставался дома.
Дима первое время возвращался домой часов в девять-десять и выглядел подчеркнуто довольным.
— Мама нормальную курицу сделала, — как-то сказал он, снимая куртку.
— Поздравляю.
— И суп на завтра дала.
— Ещё лучше.
Он явно ждал, что Лена заденется. Она не заделась.
Через несколько дней он сам спросил:
— Тебе вообще всё равно, что я каждый день у мамы?
— Ты взрослый. Хочешь каждый день есть у мамы — ешь.
— Нормальная жена хотя бы поинтересовалась бы.
— Нормальный муж хотя бы раз объяснил бы матери, что еду его жены нельзя вываливать в мусор.
— Сколько можно одно и то же?
— Вот и не начинай тогда разговор.
Постепенно Дима стал оставаться у матери ночевать. Сначала объяснял, что поздно и не хочет ехать обратно. Потом просто писал, что переночует там. Через какое-то время перестал объяснять вообще.
Лена не уговаривала вернуться. И это задевало его больше всего.
Ему казалось, что жена обязана хотя бы спрашивать, где он, когда приедет, почему опять остаётся. Но Лена спрашивать перестала. Она стирала только свои вещи, покупала продукты на себя, убирала квартиру так, как удобно ей. Несколько его вещей оставались на привычных местах, и поначалу это напоминало, что муж вроде бы ещё живёт здесь. Потом вещей становилось всё меньше.
Валентина Сергеевна между тем была довольна. Она кормила сына, рассказывала знакомым и родственникам, что Лена «совсем отбилась от рук», и явно ждала, когда невестка сама позвонит и попросит Диму вернуться.
— Не бегай за ней, — говорила она сыну. — Сама поймёт.
Дима с этим соглашался. Он и сам не хотел первым говорить о разводе. В его представлении всё выглядело просто: Лена устроила скандал, Лена выставила мать, Лена перестала готовить. Значит, именно Лена должна была признать, что перегнула.
Прошёл месяц. Потом второй.
Дима уже фактически жил у матери. Домой приезжал за вещами, иногда забирал что-то из шкафа, мог постоять на кухне, посмотреть, как Лена спокойно пьёт чай, и начинал разговор издалека.
— Ну что, долго мы так будем?
— А мы как?
— Как чужие.
— Ты живёшь у матери. Я живу у себя. По-моему, всё довольно понятно.
— Я вообще-то твой муж.
— Когда тебе удобно.
— Ты опять начинаешь.
— Нет. Я как раз уже закончила.
Он уходил раздражённый и потом несколько дней не появлялся.
Через несколько месяцев Валентина Сергеевна начала понимать, что возвращение взрослого сына домой оказалось не таким приятным, как ей представлялось. Её квартира была небольшой, а Дима привык за годы брака к другому быту. Он приходил поздно, бросал одежду где придётся, занимал комнату, оставлял кружки, ждал ужин.
Поначалу мать всё делала охотно. Потом стала ворчать.
— Дим, ты хотя бы вещи свои убирай.
— Мам, я после работы. Завтра.
— У тебя это «завтра» уже неделю лежит.
— Ну не мешает же.
— Тебе не мешает.
Дима удивлялся. Ещё недавно мать говорила, что у неё сын всегда будет дома, а теперь всё чаще спрашивала, не собирается ли он поговорить с Леной нормально.
— А что я должен ей сказать?
— Что хватит дуться. Вы семь лет прожили.
— Она меня выгнала.
— Так и ты хорош. Сидишь здесь месяцами, будто тебе двадцать лет.
— Ты же сама говорила не бегать за ней.
— Я говорила не унижаться. А не переселяться ко мне насовсем.
Дима сначала даже обиделся. Ему казалось, что мать должна была быть на его стороне до конца. Но теперь Валентина Сергеевна всё чаще раздражалась из-за его присутствия, а потом начала прямо говорить, что пора решать вопрос с семьёй.
Лена о происходящем у свекрови почти ничего не знала и специально не узнавала. Она уже привыкла к жизни без Димы. Сначала было странно: семь лет рядом человек, а потом квартира вдруг становится тихой. Но вместе с тишиной исчезло постоянное ожидание очередного визита Валентины Сергеевны. Никто не приходил проверять холодильник. Никто не оценивал, что Лена приготовила. Никто не объяснял ей, что надо потерпеть ещё немного, потому что «мама такая».
И однажды Лена поняла, что не хочет возвращать мужа даже при условии, что свекровь больше не появится.
Проблема была уже не в Валентине Сергеевне. Лена слишком хорошо запомнила Диму за тем праздничным столом — не злого, не агрессивного, не жестокого. Просто удобно отстранённого. Он видел, как его мать уничтожает то, что жена готовила для него, и больше боялся неловкой сцены, чем того, что происходит с Леной.
После этого решение о разводе перестало казаться слишком резким.
Она подала документы сама.
Дима об этом ещё не знал, когда мать в очередной раз сказала ему:
— Поезжай уже к жене. Поговори. Нельзя же так жить.
— А если она опять начнёт?
— А ты мужчина или кто? Поговори нормально.
— Ты раньше говорила, что она сама должна прийти.
— Я много чего говорила. Сколько можно это мусолить?
Дима собрал часть вещей. Не все — он был уверен, что возвращается домой, поэтому взял самое необходимое. Приехал вечером, открыл дверь своим ключом и занёс сумку в прихожую.
Лена вышла из комнаты и остановилась.
— Ты что делаешь?
— Домой приехал.
— Какой домой?
— Лен, давай без этого. Я устал. Мама тоже уже… В общем, хватит. Пожили отдельно и достаточно.
— Ты решил вернуться?
— Ну да. Мы же не разводились.
Лена несколько секунд смотрела на него, потом сказала:
— Я подала на развод.
Дима не сразу понял.
— Куда подала?
— На развод.
— Ты шутишь?
— Нет.
— И когда ты собиралась мне сказать?
— Сейчас и сказала.
— Из-за этого? Серьёзно? Из-за того вечера?
— Не только из-за вечера.
— А из-за чего ещё? Я тебе не изменял, деньги домой приносил, работал, не пил. Мать моя тебе не нравится — так она сейчас вообще у себя.
— Дим, дело не в том, где сейчас твоя мать. Дело в том, что ты несколько месяцев жил у неё и ждал, когда я приду просить тебя вернуться.
— Потому что ты меня выгнала!
— А ты ушёл. И тебе там было нормально.
— Я хотел, чтобы ты поняла, что была неправа.
— А я поняла другое.
— Что?
— Что мне без тебя спокойнее.
Этого Дима не ожидал. Он готовился к упрёкам, к перечислению старых обид, даже к очередному крику. Но спокойная фраза задела сильнее.
— То есть вот так семь лет вычеркнула?
— Не вычеркнула. Семь лет были. Только продолжать ещё столько же я не хочу.
— И это всё из-за мамы?
— Ты опять хочешь сделать вид, что проблема только в ней.
— А в ком тогда? Во мне?
— В том числе.
Дима ещё долго спорил. Он говорил, что Лена всё преувеличила, что нормальные семьи не разводятся из-за бытовой ссоры, что взрослые люди должны уметь прощать. Потом вернулся к тому, что квартира её и поэтому ей легко выставлять мужа. Лена напомнила, что он сам несколько месяцев почти не жил дома и ни разу не попытался изменить то, из-за чего всё началось.
— Я хотел дать тебе время остыть.
— Ты дал его. Я остыла.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Вещи он в тот вечер не оставил. Забрал сумку и вернулся к матери.
Валентина Сергеевна встретила новость о разводе неожиданно. Сначала возмутилась на Лену, потом буквально через несколько минут переключилась на сына.
— А ты чего ждал столько месяцев?
— В смысле?
— Надо было сразу её поставить на место и домой вернуться.
— Ты сама мне говорила, что она должна извиниться!
— Ну и что? У тебя своей головы нет?
— Мам, ты сейчас серьёзно?
— А что не так? Семью потерял из-за упрямства.
— Моего упрямства?! Ты вообще помнишь, с чего всё началось?
— Опять ты про еду. Я тебе тогда хотела как лучше.
Дима смотрел на мать и впервые по-настоящему злился уже на неё. Только поздно. Валентина Сергеевна теперь говорила так, будто не она сама месяцами убеждала сына, что Лена обязательно одумается. По её версии, Дима должен был одновременно быть послушным сыном, жёстким мужем и человеком, который каким-то образом всё исправляет сам.
Развод состоялся. Квартира осталась Лене, потому что и до брака принадлежала ей. Дима продолжил жить у матери.
Сначала Валентина Сергеевна ещё говорила родственникам, что это временно. Потом стала жаловаться тем же людям, что взрослый сын занял комнату, приходит поздно, не торопится устраивать свою жизнь и вообще ведёт себя так, словно снова стал подростком.
— Ты хотя бы думал, что дальше? — спрашивала она.
— Думаю.
— И сколько ещё будешь думать?
— Мам, я работаю. Я не у тебя на шее сижу.
— Я не про деньги. Мне просто неудобно.
— Отлично. Сначала ты меня сюда звала, теперь тебе неудобно.
— Я тебя не звала жить навсегда.
Эта фраза особенно раздражала Диму. Потому что возвращаться было уже некуда, а признавать, что он сам месяцами ждал извинений вместо разговора с женой, он не хотел.
Для него история постепенно сложилась в другую версию. В ней Валентина Сергеевна действительно была резкой, но Лена якобы давно искала повод избавиться от мужа. Скандал за праздничным столом просто оказался удобным случаем. Так он и объяснял всё знакомым и родственникам, когда разговор заходил о разводе.
— Если бы человек хотел сохранить семью, из-за одной ссоры не развёлся бы, — говорил Дима. — Значит, решение у неё уже было.
Он редко добавлял, что после той «одной ссоры» несколько месяцев жил у матери и ждал, что жена придёт за ним сама.
Лена ничего никому доказывать не собиралась. Она продолжала работать, жила в своей квартире и впервые за долгое время не ждала еженедельного звонка в дверь от Валентины Сергеевны. Иногда, готовя себе ужин, она вспоминала тот день рождения — не выброшенную еду даже, а Диму, который сидел за столом и пытался пошутить, пока мать распоряжалась в её доме.
Этого воспоминания ей вполне хватало, чтобы не сомневаться в принятом решении.
А Валентина Сергеевна к тому времени уже открыто жаловалась родственникам, что взрослый сын засиделся у неё и совершенно не торопится устраивать собственную жизнь. Сам Дима причиной развода считал не поведение матери и не своё молчание за праздничным столом. Он был уверен, что Лена просто воспользовалась обычной семейной ссорой, чтобы избавиться от него…
