— Вам бинт обычный или самофиксирующийся?
Вероника не сразу поняла, что фармацевт обращается к ней. Она стояла у кассы с корзинкой, в которой уже лежали антисептик, упаковка пластырей, две пачки стерильных салфеток и тот самый гель, который врач велел наносить Любови Андреевне после процедур. В аптеке было душно, хотя на улице давно похолодало. За спиной кто-то кашлял, у соседней кассы пожилая женщина спорила из-за цены на таблетки.
Телефон в кармане куртки завибрировал.
Вероника машинально достала его и увидела имя мужа.
Вадим.
За последние пять дней он звонил только дважды. Первый раз — уже поздно вечером, когда Вероника разогревала свекрови ужин. Сказал, что весь день провёл на объекте, замёрз, устал и сейчас упадёт спать. Второй разговор длился меньше минуты: новая бригада, проблемы с материалами, заказчик дёргает каждые полчаса.
Вероника не обижалась. У Вадима действительно бывали сложные объекты, и когда работа начинала гореть, он мог забыть даже пообедать.
Она расплатилась, отошла от кассы к окну и только тогда ответила.
— Ну наконец-то. Я уже думала, у вас там бетон вместе с телефонами застывает.
Обычно Вадим на такую фразу усмехнулся бы, что-нибудь ответил про начальство и рабочий дурдом. Сейчас в трубке было тихо.
— Вероник, поговорить надо.
Она посмотрела на часы. До процедуры Любови Андреевны оставалось чуть больше часа. Нужно было успеть домой, помочь свекрови переодеться, вызвать такси и не забыть взять папку с выписками.
— Говори. Я в аптеке.
— Не по телефону бы это всё, конечно.
— Ты в другом городе. Как ещё?
Снова пауза.
И вдруг Вероника очень ясно почувствовала: никакого рабочего разговора не будет.
Она ничего ещё не знала, но уже перестала смотреть на часы.
— Я не на объекте, — сказал Вадим.
— В смысле?
— Никакого объекта вообще нет.
Фраза прозвучала странно буднично. Будто речь шла о перепутанном заказе или отменённой встрече.
Вероника медленно опустила пакет с покупками на широкий подоконник.
— Продолжай.
— Я не знаю, как это нормально сказать.
— Как есть.
Вадим шумно выдохнул.
— У меня другая женщина. Мы уже несколько месяцев встречаемся. Я сейчас у неё. И домой возвращаться не буду.
Мимо Вероники прошёл мужчина с коробкой лекарств, толкнул дверь плечом, впустив с улицы холодный воздух.
Она смотрела на мокрые следы от обуви возле входа и почему-то думала не о Карине, имени которой пока даже не знала, не о нескольких месяцах и не о том, где именно муж проводил свои вечера.
Первой мыслью было: Любовь Андреевна завтра записана к врачу на половину девятого.
Потом: в среду опять процедуры.
Потом: продукты для неё надо покупать отдельно, потому что после операции врач запретил жирное, острое и часть привычных продуктов.
Потом она вспомнила, как этой ночью свекровь вставала в туалет и у неё закружилась голова. Вероника услышала шум, проснулась и помогла ей дойти до кровати.
Вадим в это время, получается, был у другой женщины.
— Вероник? — настороженно спросил он.
Она взяла пакет с лекарствами.
— Хорошо.
— Что — хорошо?
— Я услышала.
Он будто не ожидал такой реакции и заторопился:
— Я понимаю, что это всё свинство. Я не собираюсь сейчас оправдываться. Так получилось. Я давно хотел сказать, просто всё не мог выбрать момент.
Вероника почти рассмеялась. Выбрать момент.
Последние три месяца у него дома жила мать после сложной операции, а жена вставала в шесть утра, чтобы до работы отвезти её на процедуры. Очень неудобное время для признаний. Тут действительно требовался правильно подобранный момент.
Но спорить она не стала.
— Тогда за своей мамой приезжай сам.
На этот раз пауза была совсем другой.
— Чего?
Вероника вышла из аптеки. Ветер ударил в лицо, и она натянула капюшон.
— Любовь Андреевна живёт у нас третий месяц. У неё лекарства, врачи, процедуры. Я всем этим занимаюсь. Ты решил, что у тебя теперь другая жизнь. Отлично. Забирай маму и занимайся ею сам.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— Мать тут вообще каким боком?
— Никаким. Поэтому я к ней претензий и не предъявляю.
— А звучит именно так, будто ты сейчас решила отыграться на пожилом человеке.
Вероника остановилась возле пешеходного перехода.
Вот теперь голос мужа стал знакомым. Не виноватым, не осторожным — раздражённым. Так Вадим разговаривал, когда считал, что собеседник усложняет очевидную вещь.
— Нет, Вадим. Я не выставляю твою маму на улицу. И сегодня она поедет на процедуру, и завтра получит свои лекарства. Но сиделкой на следующие месяцы я не останусь. Ты взрослый человек. Сам сказал, что домой не возвращаешься. Значит, домашние обязанности тоже меняются.
— Какие ещё обязанности? Это мама.
— Твоя.
— Она десять лет тебя дочкой называла.
Вероника закрыла глаза.
Вот оно.
Они были женаты девять лет. С Любовью Андреевной у Вероники действительно никогда не было больших конфликтов. Свекровь не лезла в их шкафы, не проверяла пыль на полках и не рассказывала сыну, что жена его плохо кормит. На праздники приезжала с пирогом, иногда звонила Веронике просто поболтать, а когда у той два года назад умер отец, приехала в тот же день и несколько часов помогала на кухне, ничего не спрашивая.
Именно поэтому Вероника три месяца назад без колебаний согласилась, когда Вадим предложил забрать мать к ним после операции.
Но отношения с Любовью Андреевной никак не превращали Веронику в человека, которому Вадим мог оставить мать на обеспечение вместе со старой жизнью.
— Я хорошо отношусь к твоей маме, — сказала она. — Поэтому спокойно с ней всё обсудим и найдём вариант. Но этот вариант не будет называться «Вероника ещё два месяца делает всё, как раньше, а Вадим живёт где захотел».
— Можно без демонстраций?
— Это не демонстрация. Я сейчас еду домой, кормлю твою маму и везу её в клинику. Вот это факты. А демонстрацию ты устроил пять дней назад, когда собрал сумку будто на объект.
Загорелся зелёный. Вероника перешла дорогу и вызвала такси.
Вадим ещё пытался объяснить, что всё сложнее, что мать «уже устроена», что ей сейчас нельзя лишних стрессов и что он не может внезапно забрать её непонятно куда.
Вероника слушала несколько минут, а потом просто сказала:
— До вечера.
И отключилась.
Домой она приехала раньше, чем ожидала.
Любовь Андреевна сидела на кухне в халате и аккуратно чистила яблоко маленьким ножом. Она сильно похудела после операции. Лицо стало уже, движения медленнее, а руки всё ещё слушались плохо — после долгого наркоза и неподвижности на операционном столе, как объяснял хирург. Даже кружку она теперь брала обеими руками.
— Долго тебя не было, — сказала она. — Я уже думала, сама суп поставлю.
— Не надо самой. Я всё сделаю.
Вероника разобрала лекарства, поставила пакет на привычную полку и разогрела суп.
Она не собиралась рассказывать всё перед процедурой.
Пусть хотя бы спокойно съездят.
По дороге Любовь Андреевна жаловалась на погоду, спрашивала, не лучше ли завтра вызвать врача на дом, потом вспомнила соседку Нину, которая всё обещала зайти и так и не пришла.
Вероника отвечала нормально, помогла свекрови выйти из машины, подала бахилы в клинике, дождалась её в коридоре и после процедуры купила по дороге творог.
Внешне день шёл точно так же, как десятки дней до него.
Только теперь Вероника видела каждую мелочь иначе.
Вот сообщение от Вадима недельной давности: «Сегодня буду поздно, заказчик приехал».
Вот фотография ужина, которую она ему отправила и на которую он ответил: «Не жди».
Вот его просьба купить матери новые компрессионные чулки, потому что он «совсем не успевает».
Как удобно.
Около шести вечера Любовь Андреевна ушла отдыхать. Вероника открыла ноутбук, попыталась работать, но через полчаса поняла, что читает одну и ту же таблицу.
Вадим написал:
«Ты успокоилась?»
Она долго смотрела на сообщение.
Потом ответила:
«Я и не нервничала».
Через минуту телефон зазвонил.
— Может, обсудим нормально? — спросил он.
— Давай.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Не настолько, как ты думаешь.
— Вот это как раз хуже.
— Вадим, ты чего хочешь?
Он помолчал и наконец перешёл к делу.
Любовь Андреевну, по его мнению, нужно было оставить в квартире ещё примерно на два месяца. Здесь рядом поликлиника. В клинике уже знают её историю. До процедур десять минут на машине. Кровать удобная. Ванная оборудована поручнем, который Вадим сам установил после операции.
И главное — мать привыкла.
— Два месяца, — повторила Вероника. — А потом что?
— Потом ей уже помощь почти не понадобится.
— И эти два месяца кто будет с ней ездить?
— Ну… как сейчас.
— То есть я.
— Вероник, зачем вот это?
— Что именно? Называть вещи своими именами?
Он раздражённо вздохнул.
— Я тоже могу приезжать.
— Когда?
— По необходимости.
— Завтра врач в восемь тридцать. Приезжай.
— Завтра не могу.
— В среду процедура в одиннадцать двадцать.
— Я пока вообще не в городе.
— Где ты?
На этот вопрос он ответил не сразу.
Оказалось, Карину перевели в соседний город по работе, и она сняла там квартиру. Пока Вадим жил у неё. Потом они собирались решить, где будут жить дальше.
Вероника слушала и чувствовала, как внутри вместо обиды появляется почти профессиональное любопытство.
Несколько месяцев другой женщины.
Пять дней «командировки».
Снятая квартира.
Планы на совместную жизнь.
Это не было внезапным поступком человека, который вчера потерял голову.
Вадим организовал свой уход.
Только одну часть организации почему-то решил не брать на себя.
— То есть ты уже переехал, — сказала Вероника.
— Формально да.
— Тогда тем более решай вопрос с мамой.
— Ты понимаешь, что ей нельзя сейчас метаться по квартирам?
— Понимаю.
— Тогда о чём мы спорим?
— О том, что ты почему-то считаешь моё время бесплатным приложением к этой квартире.
— Не перекручивай.
— Хорошо. Завтра я не везу маму к врачу. Кто повезёт?
Молчание.
— Ну вот.
— Можно вызвать такси.
— И одну её отправить?
— Я не это сказал.
— Тогда кого?
Вадим снова замолчал.
Вероника впервые за разговор усмехнулась.
— Вот когда найдёшь ответ, позвони.
Вечером она приготовила Любови Андреевне омлет, заварила чай и села напротив.
Свекровь сразу поняла, что разговор будет неприятный.
— Что-то с Вадиком?
Вероника не любила рассказывать плохие новости кружным путём.
— Он сегодня позвонил. Сказал, что у него другая женщина и домой он не вернётся.
Любовь Андреевна не ахнула.
Она просто медленно положила ложку на блюдце.
Несколько секунд смотрела на чай, потом спросила:
— Давно?
— Говорит, несколько месяцев.
— А командировка?
— Никакой командировки нет.
Свекровь прикрыла глаза.
— Вот паразит.
Вероника невольно улыбнулась.
Это было первое слово, которое Любовь Андреевна сказала после длинной паузы, и оно прозвучало так спокойно, будто она поставила медицинский диагноз.
— Я не хочу вас ставить в неудобное положение, — начала Вероника. — И никуда сегодня или завтра вы не поедете. Но нам нужно решить, как быть дальше.
— Конечно.
— Я просто не смогу продолжать всё одна.
— А он что говорит?
— Что всё надо оставить как есть ещё два месяца.
Любовь Андреевна посмотрела на неё поверх чашки.
— То есть он ушёл, а ты должна меня обслуживать?
— Примерно так.
— Красиво придумано.
Она отпила чай и снова замолчала.
Вероника ожидала слёз, оправданий сына, просьбы подождать. Но свекровь скорее выглядела растерянной и очень усталой.
— Я последние недели замечала, что он какой-то дёрганый, — наконец сказала она. — Телефон переворачивает экраном вниз. Уходит разговаривать на балкон. Думала, работа. Он же вечно с этими объектами.
Вероника кивнула.
Она тоже думала, что работа.
— А месяц назад он меня спрашивал, — продолжила Любовь Андреевна, — смогу ли я у вас подольше пожить, если он будет часто ездить в командировки.
Вероника медленно подняла голову.
— Что именно спросил?
— Сказал, вроде намечается большой объект, возможно, придётся мотаться. И чтобы я не торопилась домой после восстановления. Мол, здесь врачи рядом, ты поможешь.
В кухне вдруг стало очень тихо.
Холодильник включился с привычным гулом. За стеной соседский ребёнок что-то уронил.
Вероника сидела неподвижно.
До этого момента она всё ещё оставляла Вадиму маленькую скидку на трусость. Да, изменял. Да, врал. Но, возможно, тянул с решением, метался, не знал, что делать.
Теперь картинка сложилась окончательно.
Он всё знал.
Ещё месяц назад знал, что уйдёт.
И уже тогда думал, как устроить мать так, чтобы она не мешала новой жизни.
— Любовь Андреевна, а вы ему что ответили?
— Что мне здесь удобно, конечно. А что я должна была сказать? Я думала, он работает.
Свекровь посмотрела на Веронику и вдруг добавила:
— Ты меня только не жалей. Я не развалюсь. Хожу уже нормально. Еду себе разогрею. Мне помощь нужна, но не круглосуточная.
— Я знаю.
— И я к тебе не нанималась в дети.
— Я вас не выгоняю.
— Я понимаю.
Это «понимаю» Веронике понравилось больше любых благодарностей.
Не было ни торга, ни морального давления, ни попытки напомнить, сколько лет они семья.
Они сидели ещё почти час и перебирали варианты.
Сначала Любовь Андреевна предложила вернуться в свою квартиру, но это быстро отбросили. Она жила на четвёртом этаже старой пятиэтажки без лифта. До ближайшей нормальной клиники нужно было ехать с пересадкой. Поднимать сумки ей пока было нельзя.
Сиделка на несколько часов в день стоила дорого, но этот вариант тоже записали.
Потом Вероника спросила:
— А Софья?
Любовь Андреевна отвела глаза.
Софья была младшей сестрой Вадима. Жила на другом конце города, замужем, двое детей — двенадцать и девять лет.
— Она меня после больницы к себе звала, — призналась свекровь.
— Вадим говорил, что у неё нет возможности.
— Возможность была. Он сам отговорил.
— Почему?
— Сказал, у них тесно. Дети шумные. Далеко от врачей. У вас, мол, лучше.
Вероника даже спорить не стала.
Теперь каждая прежняя фраза мужа получала новый смысл.
Он не просто предложил удобное для матери жильё.
Он заранее сосредоточил уход за ней там, где сам собирался больше не жить.
Софье позвонили в тот же вечер.
Любовь Андреевна сначала пыталась говорить осторожно, но Вероника слышала, как голос в трубке становится всё громче.
Через несколько минут свекровь передала телефон.
— Она хочет с тобой.
Софья даже не поздоровалась нормально.
— Он совсем охренел?
Вероника впервые за этот день засмеялась.
— Похоже на то.
— Мама сейчас рядом?
— Рядом.
— Всё. Никуда её сегодня не дёргаем. Завтра я приеду.
— Софья, не обязательно сразу…
— Вероника, я три месяца думала, что Вадик там герой и сам всё организовал. Мама мне звонила и рассказывала: поручень поставил, кровать переставил, продукты привёз. А кто её по врачам возит и таблетки покупает — не уточняла. Я думала, они там вдвоём справляются.
— Я возила.
— Уже поняла.
На следующий день Софья приехала около полудня.
Она была похожа на брата только глазами. Всё остальное — манера говорить, двигаться, принимать решения — совершенно другое.
Привезла продукты, контейнер домашнего супа и папку с распечатками из клиники возле своего дома: памятку по процедурам, бланки направлений и список того, что нужно привезти для переоформления.
— Я уже позвонила, — сообщила она, разуваясь. — Есть врач, который может взять маму. Процедуры те же. Выписки нужно привезти и направление переоформить.
Любовь Андреевна возмутилась:
— Когда ты всё успела?
— Когда дети ушли в школу.
— А работа?
— Я с работы тоже умею звонить.
Эта фраза явно предназначалась не матери.
Вероника ничего не сказала, но Софья встретилась с ней глазами.
Обе поняли.
Следующие два часа они занимались вполне прозаическими делами.
Выясняли, какие лекарства ещё нужно купить. Считали, на сколько дней хватит назначенных препаратов. Софья сфотографировала схему процедур. Вероника показала, как Любови Андреевне удобнее вставать с кровати и где иногда тянет шов.
Переезд решили не устраивать немедленно.
Через четыре дня.
За это время Софья переставит мебель в маленькой комнате, освободит нижнюю полку в шкафу и договорится с мужем, чтобы он прикрутил поручень в ванной.
Перед уходом Софья попросила запасной ключ.
— Буду прибегать после работы, проверять, всё ли готово. Чтобы не звонить каждый раз.
Вероника достала из ящика ключ и протянула.
— Держи.
— У нас не санаторий, — предупредила Софья мать. — Дети шумят. Андрей по утрам первым занимает ванную. Зато я дома в четыре.
— Мне санаторий не нужен.
— Отлично.
Любовь Андреевна явно ожила.
Похоже, само появление понятного плана сняло с неё часть тревоги.
Вадиму они пока ничего не сообщили.
Не специально. Просто никто не счёл необходимым звонить ему немедленно.
Он узнал вечером от матери.
Позвонил Веронике.
— Это правда, что мама переезжает к Софье?
— Правда.
— Кто это решил?
— Мама. Софья. Я участвовала в обсуждении.
— А меня спросить не надо было?
Вероника стояла в спальне и складывала в коробку вещи Вадима.
Не в порыве злости. Просто освобождала шкаф.
Рубашки — отдельно.
Джинсы — отдельно.
На верхней полке нашёлся старый рюкзак, две зимние шапки и коробка с автомобильными документами.
— А зачем тебя спрашивать?
— Потому что это моя мать!
— Вот именно.
— Не надо цепляться к словам.
Вероника положила в коробку ремень.
— Ты сказал, что у тебя теперь другая жизнь и домой ты не возвращаешься. Мы организовали помощь твоей маме без твоего участия. В чём проблема?
— В том, что у Софьи двое детей и квартира шестьдесят метров!
— Шестьдесят два.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
— Здесь маме лучше.
— Здесь маме удобнее.
— Это одно и то же.
— Нет. Удобнее здесь потому, что я всё делаю.
Вадим раздражённо заговорил о врачах, режиме, спокойствии и восстановлении.
Вероника складывала его носки в пакет и почти не слушала.
Наконец спросила:
— Ты можешь назвать хоть одного маминого врача?
На том конце замолчали.
— Причём тут это?
— Хирурга.
— Я фамилию не помню.
— Хорошо. Как называется клиника, куда она ездит три раза в неделю?
— Вероника…
— Какие таблетки она принимает утром?
— Ты сейчас экзамен мне устраиваешь?
— Нет. Я просто пытаюсь понять, почему человек, который за три месяца не выучил даже расписание процедур, вдруг считает себя главным специалистом по тому, где маме лучше восстанавливаться.
Вадим сказал, что приедет завтра.
Приехал он не завтра.
Через два дня.
Без предупреждения.
Вероника в это время работала из дома. Любовь Андреевна сидела на кухне и резала укроп для супа, хотя ей десять раз говорили ничего не делать.
В дверь позвонили.
Вероника открыла и увидела мужа.
За неделю он почти не изменился. Та же тёмная куртка, та же щетина, которую он обычно отпускал в поездках, тот же запах туалетной воды.
Только теперь она смотрела на него как будто с другой стороны стекла.
— Привет.
— Проходи.
Вадим снял обувь.
— Мама дома?
— А где ей быть?
Он нахмурился, но промолчал.
Любовь Андреевна встретила сына без объятий.
— Ну здравствуй, командировочный.
— Мам, давай без этого.
— Я и не начинаю.
Вадим сел за стол.
Вероника продолжила работать в комнате, но через десять минут услышала повышенные голоса и вышла.
Сын пытался убедить мать остаться.
Говорил, что у Софьи тесно.
Что дети приносят инфекции из школы.
Что в этой квартире всё уже приспособлено.
Что менять врачей сейчас глупо.
— Значит, оставайся здесь со мной, — спокойно сказала Любовь Андреевна.
Вадим растерялся.
— Мам, ты же знаешь, я сейчас не могу.
— Тогда зачем рассказываешь, где мне удобнее?
— Я не об этом.
— Именно об этом.
Он повернулся к Веронике.
— Ты могла бы хотя бы не подталкивать её.
— К чему?
— К переезду.
— Я не подталкиваю.
— Софья сказала, что это ты начала разговор.
— Я спросила про варианты.
— Очень вовремя.
Вероника посмотрела на него.
— А когда было бы вовремя? Через два месяца?
Он отвёл взгляд.
И этого движения оказалось достаточно.
— Ты ведь именно на это рассчитывал, да?
— На что?
— Что всё останется как раньше.
— Я надеялся, что мы сможем вести себя по-человечески.
— По-человечески — это когда ты несколько месяцев живёшь на две стороны, потом уходишь и оставляешь мне расписание врачей своей матери?
— Не надо делать вид, будто я всё на тебя свалил.
Вероника почувствовала даже не злость.
Удивление.
— А на кого?
— Я помогал.
— Чем?
— Я поставил поручень. Я покупал продукты. Я привозил лекарства.
— Поручень ты поставил в июне. Продукты последний раз покупал недели три назад. Лекарства за последние два месяца я покупала сама.
— Потому что тебе по дороге!
Вот теперь в кухне стало совсем тихо.
Вадим сам услышал, как прозвучала эта фраза.
Вероника медленно кивнула.
— Вот. Именно.
— Я не это имел в виду.
— Нет, именно это. Мне всё было «по дороге». Аптека по дороге. Клиника по дороге. Врач по дороге. Рабочий день перестроить тоже почему-то было мне по дороге.
— У меня работа такая, я не могу в любой момент встать и уйти.
— У меня тоже работа.
— Ты можешь из дома.
— Я договорилась с руководителем на временный график.
Он впервые об этом услышал.
Вероника увидела по его лицу.
— Да, Вадим. Я три месяца начинаю работать раньше, потом выпадаю на врачей и заканчиваю вечером. Потому что твоя мама восстанавливается после операции. И я согласилась на это, потому что думала, что мы семья и делаем это вместе.
— Я тоже делал.
— Где ты был в прошлый четверг?
Он молчал.
— У Карины?
Любовь Андреевна резко повернула голову.
Имя другой женщины прозвучало впервые.
Вадим посмотрел на мать.
— Мам…
— Карина, значит.
— Неважно, как её зовут.
— Теперь уже правда неважно.
Вадим встал из-за стола и прошёл к окну.
Он явно рассчитывал на другой разговор. Возможно, думал, что мать будет плакать. Что Вероника начнёт выяснять отношения. Что придётся отбиваться от обвинений в измене.
Но никто не спрашивал его о любви.
Все обсуждали только то, что он меньше всего хотел обсуждать: кто будет возить мать к врачу в среду.
— Я могу оплачивать такси, — наконец сказал он.
Софья, которая именно в этот момент вошла в квартиру своим ключом, услышала последнюю фразу.
— О, нашёлся спонсор.
Вадим обернулся.
— Ты тоже здесь?
— Как видишь.
Софья поставила сумку на табурет и посмотрела на брата.
— Я документы привезла.
— Вы вообще без меня всё решили?
— А ты где был?
— Не начинай.
— Даже не собиралась. Мне интереснее другое. Ты мне три месяца назад сказал, что у вас с мамой всё отлично и помощь не нужна. Я дважды предлагала её забрать.
— У тебя дети.
— Они у меня и сейчас есть.
— Тогда зачем всё усложнять?
Софья сняла куртку.
— Никакого усложнения. Мама переезжает ко мне. Ты будешь приезжать помогать, если захочешь. Вероника наконец займётся своими делами. По-моему, всё очень просто.
— Маме здесь объективно лучше.
— Тогда живи здесь с мамой.
Второй раз за вечер ему предложили одно и то же.
И второй раз ответа не последовало.
Софья усмехнулась.
— Вот и поговорили.
Вадим пробыл ещё около часа.
Большую часть времени спорил не о матери, а о принципе.
Его раздражало, что решение приняли без него.
Вероника наблюдала за этим и постепенно понимала одну вещь: он действительно не считал свой поступок настолько связанным со всем остальным.
Для Вадима существовали отдельные коробки.
В одной — брак с Вероникой.
В другой — отношения с Кариной.
В третьей — восстановление матери.
В четвёртой — его работа.
Он хотел вынуть себя из первой коробки и перейти во вторую, оставив третью совершенно нетронутой.
И искренне удивлялся, почему остальные предметы вдруг тоже начали двигаться.
Когда разговор закончился, Вероника отвела его в спальню.
Возле шкафа стояли четыре коробки.
— Это твоё.
Он посмотрел на них.
— Ты уже вещи собрала?
— Да.
— Быстро.
— Они мне мешали.
Вадим открыл первую коробку, увидел рубашки.
— Можно было не спешить.
— Почему?
— Я бы сам приехал.
— Когда?
Он ничего не ответил.
Вероника передала ему связку ключей.
— Ключ от кладовки здесь. От гаража у тебя свой.
— А от квартиры?
— Пока оставь. До маминого переезда.
— А потом?
— Потом отдашь.
— То есть всё уже решено.
Вероника посмотрела на него.
— Ты пять дней назад уехал с сумкой и сегодня по телефону сказал, что домой не возвращаешься. Что именно я должна была ещё решать?
Вадим провёл ладонью по лицу.
— Вероник, я не хотел, чтобы всё получилось вот так.
— А как хотел?
Он не нашёлся.
Вероника даже не давила.
Ей самой стало интересно.
Как именно представлял себе Вадим правильное развитие событий?
Наверное, он звонит.
Сообщает про Карину.
Вероника плачет, злится, потом постепенно смиряется.
Любовь Андреевна продолжает жить здесь.
Вадим иногда переводит деньги, звонит матери и спрашивает, как давление.
Через два месяца мать возвращается домой.
После этого можно спокойно развестись.
Удобный, чистый переход из одной жизни в другую.
Без мешков, врачей, таблеток, утренних такси и неприятного ощущения, что за человеком тянется шлейф старых обязанностей.
— Ты давно собирался уйти? — спросила Вероника.
Он сел на край кровати.
— Не знаю.
— Месяц назад уже собирался?
— Наверное.
— Когда говорил маме, что будут командировки?
Вадим поднял глаза.
Вот теперь всё стало окончательно ясно.
— Понятно.
— Вероник…
— Не надо.
Она не хотела слушать объяснения.
Не потому, что боялась услышать что-то особенно болезненное.
Наоборот.
Потому что объяснения уже ничего не меняли.
Любовь Андреевна переехала к Софье в субботу.
С утра приехал Андрей, муж Софьи, на своей машине. Привёз складной стул для душа, который одолжили у его тёти, и большой пластиковый контейнер для лекарств.
Дети тоже приехали помогать.
Двенадцатилетний Костя таскал лёгкие пакеты и всё спрашивал бабушку, можно ли ей поднимать чайник. Девятилетняя Лиза принесла подушку и почему-то решила, что у бабушки непременно должна быть своя отдельная кружка.
Переезд получился не драматичным, а шумным и обычным.
Пакеты.
Контейнеры.
Список лекарств на холодильнике.
Споры, куда положить документы.
Любовь Андреевна несколько раз пыталась сама поднять сумку и получала сразу от трёх человек.
Вадим приехал последним.
Когда всё уже было собрано.
Он занёс вниз один чемодан и пакет с обувью.
Вероника не стала комментировать.
Перед уходом Любовь Андреевна задержалась в коридоре.
На ней было серое пальто, которое стало велико после болезни.
— Вероника.
— Да?
— Спасибо тебе.
— Не надо.
— Надо.
Свекровь поправила шарф.
— Я всё понимаю. И если ты больше не захочешь со мной общаться, тоже пойму.
— Почему не захочу?
— Потому что я всё равно его мать.
Вероника взяла у неё пакет.
— Вы не отвечаете за то, что делает ваш сын.
Любовь Андреевна кивнула.
— Вот и ты не отвечаешь.
Вадим стоял у двери.
Мать повернулась к нему.
— А ты запомни одну вещь.
— Мам, давай не сейчас.
— Именно сейчас. Вероника для меня за три месяца сделала больше, чем обязана была вообще кому-либо делать. Поэтому даже не вздумай потом рассказывать, что она тебя выгнала, мать бросила или семью разрушила.
Вадим поморщился.
— Я такого не говорил.
— Пока.
Софья отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
Любовь Андреевна продолжила:
— Ты взрослый. Сам себе другую жизнь выбрал — сам её и устраивай. Не за чужой счёт.
Вадим ничего не ответил.
Через несколько минут дверь закрылась.
Вероника осталась одна.
Первое, что она почувствовала, — тишину.
Не свободу.
Не облегчение.
Просто тишину.
На столе не стояли лекарства.
В ванной не лежало сложенное полотенце Любови Андреевны.
Не нужно было смотреть на часы и вспоминать про вечернюю таблетку.
Вероника прошла по квартире, собрала чашки, открыла окно.
Потом села на кухне.
И только тогда позволила себе подумать о муже.
Странным образом измена оказалась не самым болезненным.
Наверное, потому что сама Карина оставалась для неё почти абстрактным человеком.
Женщина, которую она никогда не видела.
Куда сильнее задевало другое.
Вадим месяцами пользовался её обычной готовностью помогать.
Он видел, как Вероника перестраивает работу.
Знал, что она не спит ночами, когда матери плохо.
Принимал как должное приготовленную еду, лекарства, врачей, такси.
И всё это время уже примерял новую жизнь.
Получалось, что предал он её не одним поступком.
Он каждый день позволял ей вкладываться в общую семейную систему, из которой сам уже собирался выйти.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Софьи.
«Доехали. Мама уже командует, куда ставить стул».
Следом фотография.
Любовь Андреевна сидела на диване, рядом Лиза раскладывала таблетки по контейнеру.
Вероника улыбнулась.
Через два дня Вадим приехал за оставшимися вещами.
На этот раз без споров.
Собрал инструменты с балкона, зимнюю куртку, документы.
— Мама нормально у Софьи? — спросила Вероника.
— Да.
— На процедуры ездили?
— Вчера Софья возила.
Вероника кивнула.
Вадим застегнул сумку.
— Я деньги ей перевожу.
— Хорошо.
Он постоял в коридоре.
— Карина не имеет к маме никакого отношения.
Вероника удивилась.
— Я и не говорила, что имеет.
— Просто ты всё так связала.
— Я ничего не связывала. Это ты хотел разделить.
Он нахмурился.
— Что?
— Хотел, чтобы твой уход был отдельным событием. А мама осталась нашей общей задачей. Только семьи уже нет.
— Можно было помочь ей просто по-человечески.
Вероника посмотрела на него.
— Я и помогла.
— Я про дальше.
— А дальше есть ты, Софья, сиделки, такси, врачи и ещё много вариантов. Почему из всех вариантов правильным тебе казался только тот, где всё делаю я?
Вадим не ответил.
Наверное, потому что настоящего ответа не существовало.
Или существовал слишком простой: потому что так было удобнее.
Вероника протянула руку.
— Ключ.
Он достал связку, снял ключ от квартиры и положил ей на ладонь.
— Я потом напишу насчёт документов.
— Хорошо.
Уже возле двери Вадим вдруг спросил:
— Ты правда совсем не хочешь ничего узнать?
— О чём?
— Ну… о Карине. Как это началось.
Вероника задумалась.
Когда-то она действительно представляла подобный разговор иначе.
Ей казалось, если такое случится, она будет требовать даты, подробности, искать переписки, сравнивать себя с другой женщиной.
Сейчас ничего этого не хотелось.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это уже не моя часть истории.
Он стоял ещё несколько секунд, словно ждал продолжения.
Но Вероника просто открыла дверь.
После его ухода она поменяла личинку замка.
Не из страха, что Вадим вернётся.
Просто не хотела потом думать, сделал ли он дубликат.
Через неделю Любовь Андреевна позвонила сама.
Голос у неё был бодрый.
Она жаловалась, что внуки слишком громко закрывают двери, Софья заставляет гулять каждый день, а Андрей купил не тот кефир.
— В общем, кошмар, — сказала она. — Жить можно.
Вероника рассмеялась.
— Я рада.
— А ты как?
— Работаю.
— Вадим звонил?
— По документам.
— Мне тоже звонит. Вдруг сын вспомнил, что у матери есть давление.
— Уже хорошо.
Любовь Андреевна немного помолчала.
— Ты на него сильно злишься?
Вероника посмотрела в окно.
— Уже нет.
И это была правда.
Она не простила.
Просто злость оказалась слишком энергозатратной для человека, который больше не имел большого значения в её ежедневной жизни.
Развод они оформили позже.
Без громких сцен.
Квартира была Вероникина — оформленная на неё ещё до брака, отец тогда помог с покупкой. Машину Вадим забрал свою. Общие накопления разделили после нескольких неприятных разговоров и таблицы переводов.
Карину Вероника так ни разу и не увидела.
Через несколько месяцев Софья случайно обмолвилась, что у Вадима там тоже начались какие-то сложности. То ли Карину не устраивало, что он постоянно ездит к матери, то ли сам Вадим ожидал от новой совместной жизни чего-то другого.
Вероника подробностей не спрашивала.
Любовь Андреевна к тому времени уже вернулась в свою квартиру. После реабилитации она снова ходила сама в магазин, ругалась с управляющей компанией и выращивала на подоконнике зелёный лук.
Иногда они с Вероникой созванивались.
Иногда пили кофе.
И ни одна из них не пыталась делать вид, что ничего не произошло.
Просто отношения между двумя людьми не обязательно должны исчезнуть только потому, что третий человек повёл себя плохо.
Уйти от жены действительно можно за один телефонный разговор.
Но оставить ей после себя свои обязанности, словно старую мебель в квартире, уже не получится.
