ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Я стою на веранде с кружкой облепихового чая и смотрю, как ветер с залива гнёт молодые сосны. Октябрь в Зеленоградске пахнет мокрым песком, хвоей и дымом из чужих труб. В такие дни мне особенно хорошо дома, где всё сделано моими руками и на мои деньги.
— Лида, ты только не кипятись сразу, — говорит Глеб, выходя следом с пледом. — Эвелина звонила.
— Чего ей надо?
— Хочет приехать. С Русланом и Марком. На недельку.
Я медленно ставлю кружку на перила. Моя младшая сестра Эвелина звонит мне два раза в год: на Новый год и когда ей что-то нужно.
— Она сказала, зачем?
— Сказала, соскучилась, — Глеб пожимает плечами. — Сказала, Марк моря не видел.
— Марк не видел моря? У них Сочи на фотографиях через неделю.
— Лид.
— Что «Лид»? Я просто рассуждаю вслух.
Он улыбается своей спокойной улыбкой, от которой я до сих пор таю через четырнадцать лет брака. Глеб вообще спокойный — он пишет музыку к документальным фильмам и может сутки сидеть в наушниках, не замечая ни голода, ни шторма за окном. Правда, голод он замечает всё-таки регулярно, и это у нас отдельная тема.
— Ты хозяйка, тебе решать, — говорит он.
— Я хозяйка дома. А ты — хозяин своей родни, я — своей. Эвелина моя. Значит, и решать мне, и отвечать мне.
— Тогда решай.
— Пусть едут, — говорю я и сама себе удивляюсь. — Флигель достроен, бельё есть. Но предупреждаю: если она начнёт свои разговоры — я не стану терпеть.
— Какие разговоры?
— Ты сам знаешь какие.
Глеб отводит глаза. Он всегда отводит глаза, когда речь заходит о его весе. Сто десять килограммов при росте метр восемьдесят два, вечно стеснённые плечи и привычка садиться в кресло боком.
— Я уже привык, Лида.
— А я не привыкла. И привыкать не собираюсь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Они приезжают в субботу, на огромном белом внедорожнике, который Руслан берёт в лизинг и выплачивает, кажется, уже третью жизнь. Эвелина выходит первой — в белом пальто, на каблуках, по мокрому песку.
— Лидка! Боже, какой воздух! — она целует воздух возле моей щеки. — У тебя тут просто санаторий!
— У меня тут дом.
— Ну дом, дом. Руслан, выгружай! Марк, не трогай песок, ты в светлом!
Их сыну Марку девять, как и нашему Тимофею. Он стоит у машины и смотрит на дюну взглядом человека, которому заранее всё запретили.
— Тима, покажи Марку спуск к воде, — говорю я. — Только за буйки не лезьте, вода ледяная.
— Побежали! — Тимофей хватает двоюродного брата за рукав. — Там янтарь после шторма, я вчера два куска нашёл!
Мальчишки убегают. Руслан вытаскивает чемоданы, здоровается со мной кивком — он вообще немногословный, работает стилистом на съёмках и привык, что говорит за него жена.
— Глеб, привет, — тянет Эвелина. — Ой. А ты ещё поправился, да?
Я останавливаюсь на середине крыльца.
— Эвелина.
— Что? Я по-родственному.
— Чемоданы — во флигель, — говорю я ровно. — Ужин в семь.
Мы идём по участку, я показываю, где что. Двадцать соток на склоне дюны достались мне семь лет назад почти даром, потому что никто не хотел возиться с песком и уклоном. Я возилась. Я возила сюда землю машинами, сажала облепиху, иву, шиповник — у меня мастерская ландшафтного проектирования, и свой участок был моим первым портфолио.
— Слушай, а тут можно шикарные кадры делать, — говорит сестра, щурясь на сосны. — Просто вау. Свет мягкий.
— Можно.
— А флигель внутри как?
— Светлый. Печка, душ, две кровати.
— Печка — это атмосферно, — кивает она. — Прямо в тренде.
Вечером я накрываю стол: запечённая треска, картошка с розмарином, салат из свёклы, тёплый хлеб. Глеб приносит чайник, Тимофей таскает вилки и роняет одну.
— Марк, ты рыбу будешь? — спрашиваю я.
— Он на контроле, — отвечает за сына Эвелина. — Углеводы после шести не едим, да, Маркуш?
— Ему девять лет.
— Вот именно. Фундамент закладывается сейчас. Посмотри на Глеба — это же результат детства. Его мама пирожками кормила, и вот.
Глеб замирает с чайником в руке. Руслан внимательно изучает салфетку.
— Эвелина, — говорю я. — В моём доме про еду говорят только одно: вкусно или невкусно. Всё остальное — лишнее.
— Да я же любя!
— Любя — это молча передать хлеб.
Она смеётся, будто я удачно пошутила. Сестра всегда так делает: обижает и смеётся, и получается, что обиделся ты — а значит, ты и виноват.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Утром меня будят чайки и стук молотка — Глеб чинит калитку, которую расшатал ночной ветер. Я спускаюсь на кухню и слышу голоса во дворе.
— Марк, не сутулься. Ты же не Тима.
— А чего Тима?
— Ничего. Просто у Тимы другая комплекция, ему уже не исправить.
Я ставлю чашку на стол медленно, чтобы не разбить. Выхожу на крыльцо.
— Доброе утро. Эвелина, подойди на минуту.
— Что случилось?
— Пока ничего. Я хочу один раз проговорить правила.
— Ой, началось, — она закатывает глаза. — Правила. Ты всегда была занудой.
— Правило одно: про тела моего мужа и моего сына ты не говоришь ничего. Ни хорошего, ни плохого, ни «любя».
— Лида, ты слышишь себя? Это нормальная забота о здоровье!
— Забота — это когда у человека спрашивают. Тимофея ты не спрашивала.
— Я своему сыну сказала!
— Ты своему сыну сказала про моего.
Она складывает руки и смотрит на меня так, будто я продаю ей испорченный товар.
— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты всё переводишь в юридическую плоскость. Прямо как на своих переговорах.
— Я и есть человек с переговоров. И я тебе сейчас объясняю условия пребывания.
— А то что? Выгонишь родную сестру?
— Проверять не советую.
Днём мы идём на залив. Вода стального цвета, волны короткие, злые, ветер срывает шапки. Мальчишки роются в водорослях, ищут янтарь, и Марк впервые за сутки выглядит живым.
— Тёть Лид, смотрите! — кричит он. — Зелёный!
— Это стекло, Марк, — смеюсь я. — Но красивое. Забирай.
— А можно?
— Можно всё, что не кусается.
Глеб стоит рядом, руки в карманах, воротник поднят. Я беру его под руку.
— Ты чего молчишь?
— Я думаю, может, мне правда начать бегать, — говорит он тихо.
— Начинай, если хочешь ты. Не потому, что моя сестра открывает рот.
— Лида, ну она же права отчасти. Я на лестнице дышу.
— Вот про лестницу мы с тобой и поговорим. С врачом. Дома. Без зрителей и без комментаторов.
Он кивает и прижимает мою руку локтем. Вечером возвращаемся продрогшие, и я ставлю на огонь большую кастрюлю с ухой.
За ужином Руслан впервые говорит сам.
— Лида, у тебя потрясающий участок. Серьёзно. Я таких локаций на Балтике не видел.
— Спасибо.
— А ты никогда не сдавала под съёмки?
— Нет.
— А подумала бы? — вступает Эвелина слишком быстро. — Мы бы оформили всё красиво, по-семейному.
— «По-семейному» — это как?
— Ну, без лишних бумажек.
Я кладу половник и смотрю на неё внимательно.
— У меня без бумажек даже забор не красят.
— Фу, какая ты стала.
— Какая?
— Железная.
— Я была железной и в двадцать пять. Просто ты тогда у меня ничего не просила.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Срывается всё на третий день, за обедом. Я подаю драники со сметаной, и Тимофей берёт четвёртый.
— Тим, может, хватит? — говорю я.
— Мам, ну они же горячие.
— Ладно, ешь. Потом дрова таскаешь со мной.
— Ага!
И тут Эвелина наклоняется к своему сыну и произносит — негромко, но так, чтобы слышали все:
— Марк, не бери больше. Будешь жиртрестом, как Тима.
В кухне становится очень тихо. Слышно только, как шипит масло на сковороде.
Тимофей краснеет пятнами — от шеи вверх, медленно, как закипающая вода. Он кладёт драник обратно на тарелку. Девять лет. Он кладёт еду обратно в моём доме, за моим столом.
— Тима, — говорю я, — возьми Марка и сходите за дровами. Оба.
— Я не хочу есть, — отвечает сын.
— Я не спросила, хочешь ли ты есть. Я попросила принести дрова.
Мальчишки уходят. Я закрываю дверь на кухню и поворачиваюсь к Руслану.
— Руслан. Ты только что оскорбил моего сына.
— Я… — он поднимает ладони. — Лид, я ничего не говорил.
— Вот именно. Ты сидел рядом и молчал.
— А что я должен был сделать?
— Открыть рот. Ты взрослый мужчина, рядом с тобой унижают ребёнка девяти лет. Ты промолчал — значит, согласился.
— Это слишком жёстко.
— Она сказала, ты согласился, ваш сын услышал и запомнил. Вы втроём назвали моего ребёнка жиртрестом.
Эвелина вспыхивает:
— Да ты себя послушай! Я сказала СВОЕМУ ребёнку!
— Про МОЕГО. За МОИМ столом.
— Какая мелочность.
— Нет. Это границы.
Я жду извинений до вечера. Их нет. Они гуляют, фотографируются на дюне, Эвелина выкладывает сторис с подписью про «уединение и чистый воздух». Я накрываю ужин, потому что я хозяйка и потому что дети не должны платить за взрослых.
Глеб приносит из духовки шарлотку. Пахнет корицей и яблоками, и я вижу, как Тимофей улыбается.
— Папа, ты сам делал?
— Сам. По бабушкиному рецепту.
— Оно самое, — вставляет Эвелина. — Бабушкины рецепты. Поэтому и результат бабушкин.
Глеб ставит форму на подставку и отходит к окну. Вот это молчание я ему никогда не прощу — не ему, себе.
— Повтори, — говорю я.
— Что повторить?
— То, что ты сейчас сказала про моего мужа. Громко.
— Лида, ну хватит цепляться к словам!
— Я не цепляюсь. Я фиксирую. ГОВОРИ!
— Ты как следователь, честное слово!
— Мальчики, идите в комнату, — говорю я спокойно. — Тима, покажи Марку свой телескоп.
Дети выходят. Я остаюсь с ними троими и чувствую, как внутри всё становится очень чётким и очень холодным, как вода в заливе.
— Руслан, — говорю я. — Второй раз за сутки.
— Лида…
— Первый раз — мой сын. Теперь — мой муж. И оба раза ты молчал.
— Да что ты от меня хочешь?!
— Уже ничего. Я хотела, чтобы ты сам справился со своей женой. Ты не справился. Значит, справляюсь я.
Эвелина откидывается на спинку стула и усмехается.
— И что ты сделаешь? Пожалуешься маме?
— Я прошу вас собраться и уехать. Сегодня поздно, дорога тёмная, поэтому ночуете. Завтра в девять утра вас здесь нет.
Руслан встаёт так резко, что стул скрипит по полу.
— Ты выгоняешь нас?
— Я прекращаю ваш визит.
— Из-за слова?!
— Из-за унижения в словах.
Эвелина смеётся — высоко, нервно.
— Да она же толстая, твоя правда! То есть он толстый, и Тима толстый! Я что, виновата, что говорю как есть?
Я кладу ладонь на стол. Не бью, просто кладу — и этого хватает, чтобы она замолчала.
— Ещё одно слово о моей семье — и вы выезжаете через пятнадцать минут. С фонариком до остановки.
— Ты не посмеешь.
— Проверь.
Она не проверяет. Хватает телефон, пальто и уходит во флигель. Руслан идёт следом, у двери оборачивается.
— Ты пожалеешь, Лида.
— Запомню дату, — говорю я. — Двенадцатое октября. И если быть честной, ты не мужчина, а тряпка. ИДИ!
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Они уезжают в восемь сорок, на двадцать минут раньше срока. Я стою на крыльце с кружкой чая и смотрю, как белый внедорожник разворачивается на мокром песке.
— Тёть Лид! — Марк высовывается из окна. — А я стекло забрал!
— Правильно сделал. Приезжай летом, найдём янтарь.
Эвелина захлопывает за ним дверцу. Машина уезжает, и сосны смыкаются за ней.
— Ты не жалеешь? — тихо спрашивает Глеб.
— Я жалею только об одном.
— О чём?
— Что три дня ждала, пока взрослый мужчина сделает то, что должен был сделать за пять минут.
Днём мне звонят из Калининграда. Голос бодрый, незнакомый.
— Лидия Андреевна? Это Марина, бренд-менеджер «Северной Воды». Мы согласовываем осеннюю кампанию. Вы же подтверждали участие вашей мастерской как подрядчика по локации?
— Подтверждала.
— Отлично. У нас в коротком листе два амбассадора. Один из них — Эвелина Ждан. Она, кстати, писала, что у неё есть эксклюзивный доступ к уникальной частной локации на дюнах. Это ведь ваш участок?
Я сажусь на подоконник. За окном бьётся ветка облепихи о стекло.
— Мой.
— Ну вот, значит, всё сходится! Она указала вас как контактное лицо. Удобно, когда всё в одних руках.
— Очень удобно, — говорю я. — Марина, уточните: решение по локации за мной?
— Разумеется. Вы собственник и подрядчик. Без вашего согласования съёмок не будет.
— Тогда записывайте. Локация недоступна. Для всех проектов с участием Эвелины Ждан — бессрочно.
Пауза в трубке длинная.
— Ой. А… можно причину? Для внутреннего отчёта.
— Можно. Нарушение правил пребывания на территории и оскорбление членов семьи собственника. если надо пришлю письмом.
— Хорошо… А второй кандидат вас устроит?
— Второго кандидата я посмотрю. И передайте вашим: контракт на локацию подписываю я. Эвелина Ждан в моём списке партнёров отсутствует.
Я кладу трубку. Глеб стоит в дверях с полотенцем через плечо.
— Кто звонил?
— Будущее моей сестры, — говорю я. — Оно отменилось.
— Лида.
— Что?
— Ты же понимаешь, что она приезжала не к нам.
— Теперь понимаю. Она приезжала к дюне. И думала, что хозяйка дюны проглотит всё, потому что я родня.
Глеб садится рядом, и старый диван жалобно скрипит под нами обоими.
— Я тебе кое-что скажу, — говорит он. — Я записался к эндокринологу. В среду.
— Сам?
— Сам. Не из-за неё. Из-за лестницы.
— Поеду с тобой.
— Не надо, я взрослый.
— Поеду, — повторяю я. — Я всегда еду, когда моим людям страшно.
Вечером звонит мама. Голос у неё дрожит от праведного гнева, и я заранее знаю весь текст наизусть.
— Лида, что ты наделала? Эвелина рыдает!
— Да, ну? Это полезно, выводит соль.
— Как ты можешь! Родную сестру — за порог!
— Мам, она назвала Тимофея жиртрестом. При мне. В моём доме.
— Ну и что! Слово — не камень!
— Нет, мама. Слово — это камень. Просто он попадает не в лоб, а в самооценку. И лежит там двадцать лет.
Трубка молчит.
— Она говорит, ты сломала ей контракт, — наконец произносит мама.
— Не сломала. Не подписала. Разница принципиальная.
— Лида, ну помирись. Она же твоя кровь.
— Моя кровь — это Тимофей. А Эвелина — моя сестра, и дверь для неё не заперта.
— Вот! Значит, пустишь?
— Пущу. После двух извинений: Тимофею — вслух, Глебу — вслух. И после трёх месяцев тишины, чтобы она успела понять, за что именно извиняется.
— Ты жестокая.
— Я последовательная, — говорю я. — А жестокость — это кормить ребёнка стыдом вместо драников.
Ночью штормит. Я лежу и слушаю, как море ворочается за дюной, как скрипит флюгер, как Глеб дышит рядом — тяжеловато, но спокойно.
Утром Тимофей заходит на кухню, сонный, в растянутой футболке.
— Мам.
— Что, сынок?
— А я правда жиртрест?
Я вытираю руки и сажусь напротив него, чтобы глаза были на одном уровне.
— Ты — Тимофей Корсаков. Девять лет, сорок два килограмма, находишь янтарь лучше всех на побережье и умеешь считать в уме до тысячи.
— Это не ответ.
— Ответ такой: тело у тебя растущее, и мы с врачом посмотрим, всё ли в порядке. А слово «жиртрест» придумали люди, которым нечем гордиться, кроме чужих недостатков.
Он думает минуту.
— А тётя Эвелина больше не приедет?
— Приедет. Когда научится разговаривать.
— А если не научится?
— Тогда мы с тобой переживём, — говорю я и кладу ему на тарелку два драника. — Ешь. Потом дрова.
— Ага! — и он улыбается так широко, что у меня внутри отпускает последний узел.
