— Ника, у нас в холодильнике кто-то съел колбасу и оставил записку «Это был не я», — Глеб стоял в дверях кухни в одном носке и держал листок двумя пальцами, как улику.
— Почерк детский, — я прищурилась. — С наклоном влево и ошибкой в слове «был». Подозреваю Ульяну.
— Десятилетний преступник в моём доме, — вздохнул он и сунул листок в карман пижамы. — Оставлю как вещдок. Через двадцать лет покажу её жениху.
Было семь утра субботы. Над Волгой лежал августовский туман, плотный, как сметана, и сквозь него едва проступали купола на том берегу. Липы под окном уже начали желтеть по краям. Я обожала эти утра: Кострома ещё спит, пахнет рекой и мокрым асфальтом, а у меня впереди целый день и недоделанный комод девятнадцатого века в мастерской.
Мне тридцать восемь. Я реставрирую старую мебель, поэтому руки у меня вечно в морилке, а под ногтями воск. Волосы рыжие, коротко стриженные, чтобы не лезли в лак. Глеб смеётся, что я единственная женщина в городе, которая пахнет не духами, а скипидаром.
— Ты кофе будешь? — спросила я.
— Буду. Только сделай тихо, а то проснётся Тимофей и начнёт рассказывать про судовые двигатели. Вчера до полуночи слушал, у меня теперь дизель во сне стучит.
Глеб — начальник отдела продаж в фирме «АкваЛайн», торгует смесителями и душевыми кабинами. Ему сорок, он высокий, мягкий, с ранней лысиной, которую упорно маскирует кепкой. Улыбка у него хорошая, виноватая, будто он заранее извиняется за всё на свете. Восемь лет назад именно эта улыбка меня и купила.
В гостиной на разложенном диване спали мои племянники. Тимофей, семнадцать лет, длинный, нескладный, с вечно сбитыми костяшками и серьёзными серыми глазами. Он приехал из Сосновки поступать в речной техникум, на судоводителя. А Ульяна, его сестра, увязалась следом, потому что «никогда не видела настоящий город, тётя Ника, только по телевизору».
И тут в дверь позвонили. Длинно, требовательно, будто нажали и забыли убрать палец.
— Кто в семь утра? — Глеб поднял брови.
— Курьер с колбасой, — предположила я. — Ульяна заказала, чтобы замести следы.
Я посмотрела в глазок и перестала шутить. На площадке стояла Тамара Аркадьевна, моя свекровь, при полном параде: укладка волосок к волоску, бежевый плащ, губы в ровной коралловой помаде. Шестьдесят шесть лет, тридцать из них завуч школы. Она до сих пор смотрит на людей так, будто они пришли без сменной обуви.
— Глеб, твоя мама.
— Что? — он побледнел и почему-то начал искать второй носок. — Может, случилось что?
Я открыла. Тамара Аркадьевна шагнула в прихожую раньше, чем я успела поздороваться, и сразу оглядела вешалку. На ней висели две чужие куртки: мальчишеская ветровка и розовый детский дождевик с ушками.
— Вероника, доброе утро, — она произнесла моё полное имя так, словно вписывала его в журнал. — Я вчера у вас серёжку потеряла. Золотую, бабушкину. Всю ночь глаз не сомкнула, давление двести.
— Мам, ты бы позвонила, — Глеб чмокнул её в щёку. — Мы бы поискали и привезли.
— Позвонила бы, а вы бы сказали «нет её». А я сама хочу посмотреть.
Она прошла на кухню, отодвинула стул, заглянула под стол. Потом под батарею. Потом зачем-то открыла хлебницу. Я стояла в дверях и смотрела на её цветущее лицо. Человек с давлением двести так не нагибается.
Я вспомнила, что вчера она была у нас ровно десять минут. Привезла банку огурцов, не разуваясь, постояла в прихожей и уехала. До кухни даже не дошла. Где она могла потерять там серёжку, я не понимала.
— Ой, — Тамара Аркадьевна сунула руку в карман плаща и достала крошечный золотой гвоздик. — Вот же она! В подкладку завалилась. Ну надо же, голова совсем дырявая.
— Отлично, — сказала я. — Значит, всё нашлось.
— Нашлось, нашлось. — Она уже сидела за столом, сложив руки. — Только я с дороги, мне бы чаю. И таблетку запить.
И в этот момент в кухню вошла Ульяна. Босиком, в Тимофеевой футболке до колен, с колтуном на затылке и следом от подушки на щеке. Она увидела незнакомую тётю и замерла.
— Здрасьте, — сказала Ульяна. — А вы кто?
— Это я должна спросить, — Тамара Аркадьевна медленно повернулась ко мне. — Вероника, кто этот ребёнок?
— Моя племянница, Ульяна. Из Сосновки. А в гостиной её брат, Тимофей.
— Двое? — свекровь произнесла это так, будто я сообщила о тараканах.
— Двое, — подтвердила Ульяна и шмыгнула носом. — Мы ненадолго. Тимка поступает, а я так, город смотрю. Вы колбасу не ели? Я на всякий случай спрашиваю.
Глеб поперхнулся кофе. Я еле сдержала смех. Но Тамара Аркадьевна не улыбнулась.
— И сколько это «ненадолго»? — спросила она.
— Дней десять, — из коридора появился Тимофей, уже одетый, умытый, с мокрыми волосами. — Здравствуйте. Экзамены, потом списки, потом заселение в общежитие. Я считал.
— Ты считал, — кивнула свекровь. — А хозяева считали?
— Мам, — Глеб кашлянул. — Ну зачем ты.
— А что я? Я просто спрашиваю. — Тамара Аркадьевна отпила чай и посмотрела на меня поверх чашки. — Квартира с кухней. Мы её Глебу дарили, чтобы вы семью строили. А не общежитие для Сосновки открывали.
Тимофей покраснел до ушей. Ульяна перестала улыбаться и спряталась у меня за спиной. Я почувствовала её горячую ладошку на своём локте.
— Тамара Аркадьевна, — сказала я ровно. — Вам, кажется, уже лучше. Давление прошло?
— Прошло, — она поднялась и застегнула плащ. — От ваших новостей у меня всё прошло. Глеб, проводи мать.
Они ушли вдвоём. Дверь щёлкнула. Тимофей стоял посреди кухни и смотрел в пол.
— Тёть Ник, я могу в хостел, — глухо сказал он. — У меня есть четыре тысячи. На пару ночей хватит.
— Тим, ты сейчас сядешь и съешь три бутерброда, — ответила я. — А Ульяна расскажет, куда дела колбасу. Это всё, что от вас сейчас требуется.
Но внутри у меня уже что-то стянулось. «Мы её Глебу дарили». Это «дарили» Тамара Аркадьевна доставала, как козырь из рукава, каждый раз, когда я делала что-то не по её плану.
Через два дня она пришла снова. На этот раз позвонила заранее и сказала, что принесёт ватрушки. Ватрушки оказались магазинными, в пластиковой коробке с ценником.
— Ну что, абитуриент, — она села во главе стола, будто на педсовете. — Как успехи? Математику сдал?
— Сдал, — Тимофей сидел над учебником по навигации. — Восемьдесят два балла.
— Неплохо для сельской школы, — Тамара Аркадьевна откусила ватрушку. — У нас в городе такие баллы троечники набирали. Но вам, конечно, и это достижение.
Я в это время шкурила ножку старого стула прямо на кухне, на газете. Остановилась и подняла голову.
— Что значит «вам»? — спросила я.
— Ничего не значит. Я тридцать лет в образовании, Вероника, я знаю, какой там уровень. — Она повернулась к Ульяне, которая рисовала за столом. — А ты, деточка, в каком классе?
— В четвёртый перешла. У меня пятёрка по чтению и четвёрка по поведению, — гордо сказала Ульяна. — Четвёрка, потому что я Ваське Кудрявцеву в портфель лягушку посадила. Но он первый начал.
— Лягушку, — повторила Тамара Аркадьевна. — Ну понятно. Деревня.
Ульяна посмотрела на неё внимательно, как смотрят дети, когда вдруг понимают, что взрослый не добрый. Потом молча собрала карандаши и ушла в гостиную. Тимофей поднялся следом.
— Пойду в магазин, хлеба куплю, — сказал он сквозь зубы. — Ульяна, одевайся, со мной пойдёшь.
Дверь хлопнула. Я положила шкурку на газету и вытерла руки о фартук.
— Зачем? — спросила я. — Зачем вы так с ребёнком?
— Я с ребёнком нормально. Я говорю правду, — свекровь аккуратно стряхнула крошки. — Ты их приютила, а подумала, что будет дальше? Мальчик поступит, а общежитие дадут через месяц. Или вообще не дадут. И он у вас поселится до весны.
— Значит, поселится.
— Значит? — она отложила ватрушку. — Вероника, а ты о Глебе подумала? Он с работы приходит, а тут в гостиной двое чужих детей, телевизор, игрушки. Мужчине нужен покой.
— Это не чужие дети. Это дети моей сестры.
— Твоей сестры. Не моей. Не Глеба. — Тамара Аркадьевна встала и подошла к окну, откуда видно Волгу. — Я эту квартиру покупала на свои сбережения. Тридцать лет копила. На книжку откладывала, в санаторий не ездила. А теперь тут кто попало ночует.
— Кто попало? — я почувствовала, как у меня задрожал подбородок. — Тимофей пашет с двенадцати лет. Он деду трактор чинил, когда вы на юге загорали!
— Не повышай на меня голос, — холодно сказала она. — Я тебе не ученица.
— А я вам не ученица тоже.
Мы стояли друг напротив друга. За окном по реке медленно тянулась баржа с песком, и чайки орали над ней. Пахло древесной пылью и магазинными ватрушками.
— Глеб у меня мягкий, — сказала Тамара Аркадьевна тише. — Отказать не умеет. Поэтому за семью должна стоять жена. Не пускать в дом всех подряд.
— Я и стою за семью. За свою.
— Вот как, — она застегнула плащ на все пуговицы. — Значит, разговаривать будем с сыном. Посмотрим, кого он выберет.
Она ушла. Я опустилась на табурет и долго смотрела на недошкуренную ножку стула. «Посмотрим, кого он выберет». Как будто это игра, где кто-то обязательно проиграет.
Глеб пришёл в десятом часу. Я сразу поняла по его лицу, что мама ему уже позвонила. Он улыбался той самой виноватой улыбкой, только теперь она была кривая.
Он не стал ужинать, а сел на табурет, мял в руках бумажную салфетку и долго молчал. Я ждала. Из гостиной доносилось бормотание телевизора и Ульянин смех: Тимофей читал ей вслух что-то смешное.
— Ник, давай спокойно, — начал он наконец. — Без нервов.
— Давай. Я спокойна.
— Мама переживает. Она звонила, плакала. — Глеб скатал салфетку в шарик. — Говорит, ты на неё накричала.
— Я ответила, когда она назвала Ульяну деревней. Ей десять лет, Глеб.
— Ну, мама старой закалки, она так выражается… — он отвёл глаза. — Слушай, а может, правда, пусть Тимофей поищет комнату? Ну или домой съездит, пока общежитие не дадут.
Я смотрела на мужа и пыталась узнать его. Восемь лет назад этот человек нёс меня на руках по сугробам до загса, потому что у меня каблук сломался. Этот человек плакал, когда хоронили мою бабушку.
— Домой — это сто двадцать километров, — сказала я. — Автобус раз в сутки. Как он будет ездить на занятия?
— Ну не знаю! — Глеб вдруг повысил голос. — Найдёт как-нибудь! Ник, я не обязан решать проблемы всей твоей Сосновки! Сегодня Тимофей, завтра его друзья, послезавтра твоя сестра с мужем приедут на рынок закупаться. И все к нам!
— Никто, кроме Тимофея, к нам не просился.
— Пока не просился! — Он вскочил, прошёлся по кухне. — Мама права. Квартира не гостиница. И вообще, это её подарок. Мне. Понимаешь? Мне.
Слово «мне» упало на стол, как камень. Я медленно положила руки на колени.
— То есть я здесь кто? — спросила я тихо.
— Ты жена. Но это… ну, юридически… — Он замялся. — Ник, ну не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я хочу понять. Тимофей тебе кто?
— Да никто он мне! — выпалил Глеб. — Парень из деревни, которого я видел два раза в жизни!
В гостиной стало тихо. Телевизор продолжал бормотать, но смех оборвался. Я поняла, что стены здесь тонкие, как фанера, и они слышали всё.
— Хорошо, — сказала я. — Я тебя услышала.
— Ник, ну прости, я сорвался… — Он подошёл и обнял меня сзади за плечи. — Ты же умная. Ты всё понимаешь.
Я стояла в его руках и ничего не чувствовала. Как будто обнимали не меня, а старый шкаф, который вот-вот вынесут на помойку.
Утром Тимофей уже сидел на кухне с собранным рюкзаком. Ульяна дремала у него на плече в пуховике, хотя на улице было плюс восемнадцать.
— Тёть Ник, мы на восьмичасовой автобус, — сказал он спокойно, по-взрослому. — Я в техникуме договорился, буду с первого сентября ездить, пока места нет. Там пацаны есть, тоже из района, у них комната. Может, пустят.
— Тим, сядь. Никуда вы не поедете.
— Поедем, — он покачал головой. — Я вчера всё слышал. Я ему никто, тёть Ник. И правильно. Я сам себе кто-то, и этого хватит.
Из спальни вышел Глеб, лохматый, в мятой футболке. Увидел рюкзак и как будто выдохнул.
— Уезжаете? Ну… наверное, так лучше. Давайте я вам на такси переведу.
— Не надо, — Тимофей поднялся. — У меня есть четыре тысячи.
Ульяна проснулась, посмотрела на Глеба сонными глазами. А потом сказала то, что я запомню на всю жизнь.
— Дядя Глеб, колбасу я съела, — призналась она. — Простите. Я думала, у вас её много. А у вас, оказывается, вообще мало чего есть.
Они уехали. Я проводила их до автовокзала, посадила в старый пазик с надписью «Сосновка — Кострома» и стояла, пока он не скрылся за поворотом. Туман над Волгой в то утро так и не поднялся. Висел целый день, серый, тяжёлый, как мокрое одеяло.
Вечером позвонила Тамара Аркадьевна. Голос у неё звенел, как у человека, выигравшего лотерею.
— Вероника, я слышала, мальчик уехал? Вот и умница. Сам понял, без скандалов. Значит, воспитанный, хоть и сельский.
— Он понял больше, чем вы думаете, — ответила я.
— Ну и хорошо. Я завтра пирог испеку, приду, посидим втроём, как раньше. По-семейному.
— Не приходите завтра.
— Как это не приходить? — она растерялась. — Я же к сыну.
— К сыну приходите куда угодно. А ко мне не надо. Мне нужна тишина. И вы мне больше не нужны.
Я положила трубку и долго сидела в темноте. Квартира стала просторной, пустой, вылизанной. На диване лежали аккуратно сложенные простыни, а на подлокотнике — забытый Ульянин карандаш, розовый, с обгрызенным концом.
И тогда я поняла простую вещь. Здесь всё было подарено. Стены, окна, вид на Волгу. Мне разрешалось тут жить, пока я веду себя правильно. Это был не дом, а аккуратная клетка с хорошим ремонтом.
Только ремонт, между прочим, делала я. Кухню собирала сама, своими руками, из старого дубового буфета, который нашла на свалке и восстанавливала полгода. Шкаф в прихожей тоже был моим, столетний, с резными дверцами, за него мне коллекционер предлагал двести тысяч. И чеки на плитку, на сантехнику, на проводку лежали у меня в папке, потому что я реставратор и привыкла хранить каждую бумажку.
Через неделю я сняла двухкомнатную квартиру на улице Полевой, в пяти минутах от речного техникума. Позвонила сестре Лиде.
— Лид, пусть Тимофей живёт у меня, — сказала я. — Не до общежития. Насовсем. Сколько надо.
— Ника, ты с ума сошла? — Лида всхлипнула в трубку. — А Глеб?
— А Глеба больше нет в этом уравнении.
В субботу, ровно в семь утра, я вызвала грузчиков. Ирония вышла сама собой, я даже не планировала. Глеб вышел из спальни в одном носке и увидел, как двое мужиков в синих комбинезонах снимают с петель дверцы моего шкафа.
— Ника… это что? — прошептал он.
— Это моё, — я протянула ему папку. — Здесь чеки на кухню, плитку и всю сантехнику. Твоя «АкваЛайн», кстати, со скидкой не продавала. Квартира твоя, подаренная, я не спорю. А всё, что внутри, сделано на мои деньги и моими руками.
— Ты не можешь… ты что, уходишь? Из-за какого-то пацана?
— Не из-за пацана. Из-за слова «никто», — сказала я. — Я восемь лет была тут, оказывается, тоже никто. Просто мне об этом вслух не говорили.
Он схватил телефон и стал набирать маму. Через двадцать минут Тамара Аркадьевна влетела в квартиру без укладки, в домашних тапочках под плащом. Помада размазалась, серёжки не было ни одной.
— Вероника, ты что творишь?! — закричала она с порога. — Это наша квартира!
— Квартира ваша, ваша, — согласилась я. — Забирайте. Стены, окна, вид на Волгу. А буфет, шкаф, кухню и плитку на балконе я увожу. Документы у Глеба, почитайте.
Грузчики вынесли дубовый буфет. На кухне осталась голая стена с торчащими проводами и следами от шурупов. Тамара Аркадьевна смотрела на эту дыру и хватала ртом воздух.
— Глеб! — завизжала она так, что сосед сверху застучал по батарее. — Глеб, она кухню выносит! Сделай что-нибудь! Где мы будем есть?!
— Мам, я не знаю! — Глеб метался по коридору с папкой. — Тут всё на неё оформлено, мам! Все бумаги!
— Как это на неё?! Ты куда смотрел, бестолочь?!
Я надела куртку, взяла с подлокотника розовый карандаш и сунула его в карман. Вырвала из его рук папку. В дверях обернулась. Свекровь стояла посреди пустой прихожей и тряслась, сын топтался рядом в одном носке, и оба смотрели на меня.
— Вероника! — закричала она мне в спину, срываясь на хрип. — Вернись немедленно! Ты не имеешь права! Слышишь?! Не имеешь!
— Для городской женщины, вы плохо воспитаны. Плохо, очень.
Я закрыла за собой дверь. На лестнице пахло рекой и мокрым асфальтом. Где-то внизу хлопали дверцы грузовика, а у меня в кармане звонил телефон.
— Тёть Ник, — сказал Тимофей. — Мы с Улькой на вокзале. Встречай.
