В прихожей у Маргариты висел барометр. Старый, круглый, в деревянном корпусе, с латунной стрелкой и надписями «Буря», «Дождь», «Переменно», «Ясно», «Великая сушь». Его повесил ещё её дед в своём доме под Ряжском, лет пятьдесят назад. Каждое утро дед стучал по стеклу согнутым пальцем, смотрел, куда качнётся стрелка, и говорил: «Ну, Ритка, сегодня копать будем» или «Сегодня сидим дома, пироги печём».
Когда деда не стало, дом достался Маргарите по завещанию. Она долго не могла решиться его продать. Потом всё-таки продала: жить в деревне она не могла, а дом без хозяина за два года начал разваливаться. Из дома она забрала только барометр, дедовы часы и коробку с фотографиями.
Деньги от продажи пошли на первый взнос. Миллион четыреста. Остальное, два с половиной миллиона, Маргарита взяла в ипотеку на десять лет. Двушка в кирпичном доме на Московском шоссе в Рязани. Шестьдесят метров, две изолированные комнаты, кухня с окном во двор.
К тому времени она уже год была замужем за Валерием.
— Ритуль, я помогу, — обещал Валерий, когда они подписывали договор. — Ипотеку будем вместе платить. Пополам. Я хорошо получаю, справимся.
Валерий тогда работал инженером-наладчиком на заводе и действительно получал хорошо. Первые полгода они платили пополам.
А потом завод сократил отдел, и Валерия уволили. Новую работу он нашёл через три месяца: мастером в автосервисе, с зарплатой вдвое меньше.
— Рита, ты пока сама поплати, ладно? — попросил он. — Временно. Пока я на ноги не встану. Потом верну всё. Честно.
Маргарита согласилась. Она работала технологом на кондитерской фабрике, зарплата была средняя, но если экономить, на ипотеку хватало. Временно — это ведь ненадолго.
Временно затянулось на девять с половиной лет.
Валерий так и остался в автосервисе. Оплачивал продукты, иногда, и то не всегда. Остальную зарплату тратил на себя: рыбалка с друзьями, запчасти для своей старой «Нивы», новая удочка, эхолот, палатка. Маргарита платила ипотеку, коммуналку, интернет, свою и его одежду. На себе экономила на всём. Зимние сапоги у неё были одни, шестой год, со скрипящей подошвой, которую она дважды подклеивала в мастерской.
— Ритуль, ну купи ты себе новые, — говорил иногда Валерий, глядя на сапоги.
— На что, Валера? Ипотека.
— Ну, да, — соглашался он и уезжал на рыбалку.
Свекровь, Нина Петровна, сына обожала и хвалила при каждом удобном случае.
— Мой Валерочка такой щедрый, — рассказывала она соседкам. — Вот мне микроволновку подарил. Отцу на юбилей спиннинг импортный. Всё для родителей!
О том, что невестка девять с половиной лет платила ипотеку одна, свекровь не говорила никогда. То ли не знала, то ли не хотела знать. А когда Маргарита однажды попыталась об этом сказать, Нина Петровна поджала губы:
— Ну, квартира-то тебе нужна, ты и платишь. Ты же в ней живёшь.
— Мы оба в ней живём, Нина Петровна.
— Ну, Валера мужчина. Ему на себя тоже надо. Не будь мелочной, Рита.
Маргарита не стала спорить. Ради спокойствия.
На прошлый Новый год они встречали праздник у свёкров. Маргарита подарила Нине Петровне массажёр для шеи, хороший, за семь тысяч, она долго выбирала. Валерий подарил матери набор полотенец. Нина Петровна весь вечер хвалила полотенца: «Валерочка знает, что маме нужно». Массажёр она даже не распаковала. А когда Маргарита, уходя, поправила в прихожей покосившуюся картину, свекровь заметила:
— Ты лучше у себя порядок наведи. Вон у вас в коридоре какая-то деревяшка дедова висит, барометр этот. Хлам. Только место занимает.
Маргарита промолчала. Барометр она снимать не стала. Она вообще редко спорила со свекровью, зная, что Валерий всегда займёт сторону матери.
Свёкор, Леонид Михайлович, был человеком молчаливым и тяжёлым. Сорок лет проработал на заводе мастером цеха и привык, что решения принимает он. Дома решения принимала Нина Петровна, а Леонид Михайлович их одобрял. Так было всегда.
В прошлом сентябре Маргарита внесла последний платёж по ипотеке. Сто двадцатый. Она получила справку о полном погашении, заказала новую выписку, без обременения. Вечером купила торт и бутылку игристого.
— Валера, — сказала она, разливая по бокалам. — Всё. Наша квартира. Совсем наша. Без банка.
— Ну, поздравляю, — Валерий чокнулся с ней. — Молодец.
— Теперь можно ремонт сделать. Наконец-то. Кухню, окна поменять, они дуют. Ванную. Я уже всё прикинула, если по двадцать тысяч в месяц откладывать…
— Рита, — перебил Валерий. — Слушай. А давай пока не будем? С ремонтом. Подождём немного.
— Зачем ждать? Я десять лет ждала.
— Ну… Тут у Алки проблемы. Потом расскажу.
Потом он рассказал. Алла, младшая сестра Валерия, разводилась с мужем. Квартира, где они жили, была его, куплена до брака. После развода Алле надо было съезжать. А идти, по её словам, было некуда.
Через несколько дней позвонила Нина Петровна.
— Валера, ты должен сестре помочь. Немедленно. Алла на улице останется. Слышишь? Ты брат. Ты мужчина. Думай, как помочь.
Валерий передал этот разговор Маргарите почти дословно. Она подумала и сказала:
— Валера, а почему Алла не может пожить у родителей? У них трёшка. Две комнаты из трёх пустые стоят. Пусть Алла поживёт там, пока не встанет на ноги. Найдёт съёмную, подкопит.
Валерий кивнул, позвонил матери. Маргарита слышала разговор: он включил громкую связь.
— Мама, Рита предлагает: пусть Алла у вас поживёт. У вас же места много.
— У нас?! — голос Нины Петровны взлетел на октаву. — Валера, ты что? Мы с отцом привыкли жить одни! У отца режим, у меня давление! Нам посторонних в доме не надо!
— Мама, это не посторонняя. Это Алла.
— Взрослая дочь в доме — это посторонний человек, Валера! Мы тридцать лет детей растили, имеем право пожить для себя! Нет. Даже не обсуждается. И скажи своей жене, чтобы не лезла с такими предложениями.
Маргарита ждала, что Валерий возразит. Что скажет: мама, ну как же так, у вас три комнаты, а у Аллы ничего. Но Валерий только вздохнул и сказал:
— Ну да, мама, ты права. Вам с отцом покой нужен. Это правильно.
Положил трубку. Посмотрел на жену.
— Ну, видишь. Родителям тяжело. Надо как-то по-другому.
Маргарита ничего не ответила. Только почувствовала знакомый холодок внутри. Опять. Опять он выбрал родителей. Даже не попытался.
Через неделю, в субботу утром, в дверь позвонили.
На пороге стояли свёкры. Нина Петровна в нарядной блузке, с папкой под мышкой. Леонид Михайлович в пиджаке и с калькулятором в нагрудном кармане. Без звонка, без предупреждения.
— Мы по делу, — сказала Нина Петровна и, не разуваясь, прошла на кухню.
Маргарита растерянно посмотрела на мужа. Валерий вышел из комнаты, увидел родителей и не удивился. Совсем. Как будто ждал.
Свёкры сели за кухонный стол. Леонид Михайлович достал из кармана сложенный лист, развернул и аккуратно разгладил ладонью.
— Значит, так, — сказал он деловито. — Я посчитал. Ваша двушка сейчас стоит миллионов пять с половиной. Я узнавал у риелтора, Нинкиной знакомой. Если быстро продавать, пять триста дадут точно.
— Подождите, — сказала Маргарита. — Какой риелтор? Какая продажа?
Нина Петровна её как будто не услышала. Она открыла папку и выложила на стол две распечатки объявлений.
— Вот, смотри. Я присмотрела две однушки. Одна на Канищеве, тридцать восемь метров, два шестьсот. Вторая в Дашково-Песочне, тридцать пять метров, два пятьсот. Обе нормальные, с ремонтом, можно сразу заезжать. Вместе пять сто. Ещё двести остаётся на оформление и переезд.
— Нина Петровна…
— Ты слушай, не перебивай, — свекровь подняла палец. — Значит, вы продаёте вашу двушку. Покупаете две однушки. Одну оформляете на тебя, вы с Валерой туда переезжаете. Тридцать восемь метров, вам двоим хватит, детей у вас всё равно нет. А вторую однушку оформляете на Аллу. Мы с отцом всё обдумали. Это будет наш подарок дочери.
— Ваш подарок? — переспросила Маргарита. — Из моей квартиры?
— Ну а что такого? — Нина Петровна пожала плечами. — Семья. Квартиру надо было разменять, чтобы всем хватило. Вот и разменяем. Справедливо.
Маргарита повернулась к мужу.
— Валера. Ты знал?
Валерий отвёл глаза.
— Ну… Мы с мамой обсуждали. На прошлой неделе. Рита, ну это же правда выход. Алке жить негде. А нам много не надо. Однушки хватит. Зато все при жилье.
— То есть ты согласился? Не спросив меня?
— Ну я думал, ты поймёшь. Это же для семьи.
Нина Петровна снова открыла папку и достала ещё один лист.
— Вот, кстати. Договор с агентством. Зина, моя знакомая, подготовила. На эксклюзивную продажу. Тебе только расписаться надо, вот тут. И всё, дальше агентство само займётся. Через месяц-два всё оформим.
Она положила лист перед Маргаритой. Сверху аккуратно пристроила ручку.
Маргарита посмотрела на лист. На ручку. На свёкров. На мужа, который сидел, уставившись в стол.
Десять лет. Десять лет она платила ипотеку, из них девять с половиной — одна. Дедов дом, проданный на первый взнос. Шестой год одни сапоги со скрипящей подошвой. Ни одного отпуска. А теперь они сидят за её столом, со своим калькулятором и своей папкой, и раскладывают её квартиру, как пирог. Одну однушку — ей с Валерой. Другую — Алле. В подарок. От родителей.
Она отодвинула договор от себя.
— Ишь, губу раскатали! Мою квартиру разменять захотели?! Сначала своим добром пожертвуйте!
На кухне повисла тишина. Нина Петровна застыла с открытым ртом. Леонид Михайлович медленно поднял на невестку тяжёлый взгляд.
— Ты что себе позволяешь? — проговорил он. — Ты с кем так разговариваешь? У меня дочь на улице остаётся. А ты, значит, отказываешь? Родная сестра твоего мужа! Тебе не стыдно?
— Рита! — Валерий вскочил. — Ты что несёшь? Это мои родители! Немедленно извинись! Прояви хоть каплю уважения к ним и к Алле!
Маргарита посмотрела на мужа. Спокойно, без слёз.
— Валера. Давай я тебе напомню. Десять лет. Десять лет я плачу ипотеку за эту квартиру. Ты платил первые полгода. Потом сказал: «Временно, пока на ноги не встану». Ты встал на ноги? За девять с половиной лет?
Валерий молчал.
— Все эти годы ты тратил свою зарплату на себя. На рыбалку. На эхолот за тридцать тысяч. На «Ниву». На подарки маме, за которые она тебя хвалила перед соседками. А я ходила в одних сапогах шестую зиму. Ни разу не была в отпуске. Ни разу за десять лет. Первый взнос за эту квартиру — это мой дедушкин дом. Последние девять с половиной лет платежей — это моя зарплата. И теперь, когда я наконец всё выплатила и собралась сделать ремонт, вам понадобилась половина. Для Аллы.
— Ой, ну хватит считать! — вмешалась Нина Петровна. — Сколько можно! Ты своей жадностью всю семью разрушаешь! Мы к тебе по-хорошему пришли, с предложением, всё посчитали, а ты! Ты вообще думаешь о родственниках? Ты разрушаешь отношения в семье, Рита!
Маргарита повернулась к свекрови.
— Нина Петровна. У вас есть трёшка. На Первомайском проспекте. Семьдесят восемь метров, три комнаты. Вы в ней живёте вдвоём с Леонидом Михайловичем. Две комнаты из трёх пустые. Она стоит, я думаю, миллионов семь с половиной. Если вы её продадите, вам хватит на две однушки. Одну вам с Леонидом Михайловичем, вторую Алле. И ещё останется. Вот и подарите дочери квартиру. Из своего добра.
Нина Петровна побагровела.
— Ты что?! Ты с ума сошла?! Продать нашу трёшку?!
Леонид Михайлович стукнул ладонью по столу.
— Даже не обсуждается! Это наша квартира! Я её от завода получал! Сорок лет в ней прожил! Мы в ней доживать будем, ясно? И никуда переезжать не будем!
— Мы в однушке жить не собираемся! — подхватила Нина Петровна. — Мы привыкли к простору! У отца своя комната, у меня своя! Мы что, на старости лет в конуре ютиться будем?
Маргарита кивнула. Медленно.
— Вот видите. Вам в однушке тесно. А мне с Валерой, значит, в самый раз. Вашу квартиру трогать нельзя, вы сорок лет в ней прожили. А мою можно, хоть я её десять лет одна выплачивала. Вашим добром жертвовать нельзя. А моим — пожалуйста. Это вы называете справедливостью?
Свёкры молчали. Нина Петровна открывала и закрывала рот, но ничего не говорила.
Тогда снова заговорил Валерий. Он стоял у окна, красный, сжав кулаки.
— Рита. Я тебя прошу по-хорошему. Подпиши договор. Ради семьи. Ради Аллы. Иначе… Иначе я не знаю, как мы дальше будем жить. Я подам на развод.
Он сказал это с нажимом, глядя ей в глаза. Нина Петровна одобрительно кивнула. Маргарита видела, что они все трое уверены: сейчас она испугается. Заплачет. Скажет: «Валера, не надо, давай подумаем». Так всегда и было. Угроза, слёзы, уступка.
— Хорошо, Валера, — сказала Маргарита. — Давай разводиться.
Валерий моргнул.
— Что?
— Давай разводиться. Я согласна. Я устала. Десять лет я оплачиваю чужое благополучие. Твою рыбалку. Мамины комплименты твоей щедрости. А теперь ещё и Аллину квартиру. Хватит.
Наступила такая тишина, что было слышно, как тикают на стене дедовы часы.
— Ах так, — сказал наконец Валерий. Голос у него стал злой, чужой. — Ну хорошо. Тогда учти. Квартиру покупали в браке. Значит, половина моя. По закону. Я свою половину заберу. Через суд. И тогда посмотрим, кто кого.
— Правильно, сынок! — оживилась Нина Петровна. — Так её! Пусть знает! Половина твоя! Вот и отдашь Аллочке свою половину!
Маргарита ничего не ответила. Она встала, взяла со стола договор с агентством, сложила его вдвое и протянула свекрови.
— Заберите, Нина Петровна. Он вам ещё пригодится. Если надумаете продавать свою трёшку.
Свёкры уехали через полчаса. Нина Петровна на прощание сказала, что такую неблагодарную невестку она в жизни не видела. Леонид Михайлович не сказал ничего, только хлопнул дверью так, что барометр в прихожей качнулся на гвозде.
Вечером Валерий долго ходил по квартире. Потом сел напротив неё на кухне.
— Рита. Ну зачем ты так с ними? Мама плакала в машине. Отец за сердце хватался.
— Валера, они пришли делить мою квартиру. С договором на продажу. Ты знал об этом неделю. И молчал.
— Ну мама сказала, не говорить пока. Сказала, ты сначала покипишь, а потом согласишься. Ты всегда соглашаешься.
Маргарита посмотрела на него.
— Вот именно, Валера. Я всегда соглашалась. Поэтому вы и решили, что можно.
Он не нашёлся, что ответить.
В понедельник Маргарита пошла к юристу. Взяла папку: договор купли-продажи, кредитный договор, справку о погашении, выписки со своего счёта за десять лет. И документы о наследстве: свидетельство, договор продажи дедова дома, выписку о зачислении денег.
Юрист, сухая женщина лет пятидесяти, листала бумаги долго и внимательно.
— Ну что ж. Скажу честно, будет непросто. Квартира куплена в браке, значит, по общему правилу это совместное имущество. Но. Первый взнос, миллион четыреста, вы внесли из денег от продажи наследства. Это ваши личные деньги. Вот выписки, всё прослеживается: продажа дома, зачисление, перевод продавцу. Значит, доля квартиры, соответствующая этому взносу, может быть признана вашей личной собственностью. Её делить не будут.
— А остальное?
— Остальное — ипотека. Её вы гасили в браке. Первые полгода платили вместе, а остальные девять с половиной лет вы платили со своей зарплаты. Но по закону зарплата в браке — это общие доходы супругов, независимо от того, с чьей карты уходили деньги в банк. Муж может претендовать на часть этой совместной выплаты.
Маргарита помолчала.
— То есть сколько?
— Если грубо прикинуть, первый взнос — примерно треть стоимости квартиры на момент покупки. Эту часть суд может признать вашей личной собственностью. Оставшиеся две трети — совместные. Половина от них — ещё одна треть. Примерно на эту треть муж теоретически может претендовать. Но это очень приблизительно. Точные доли определяются с учётом всех документов, источников средств, требований сторон и оценки суда. Может быть и меньше: можно просить суд учесть, что он годами не участвовал в расходах, а свою зарплату тратил на личные нужды. Но гарантировать я ничего не могу. Это отдельный имущественный спор. Отдельный иск, отдельное разбирательство. Это не на один месяц.
Маргарита долго смотрела в окно. Треть. Возможно, треть квартиры, которую она выплачивала одна. Человеку, который все эти годы покупал себе эхолоты.
— Я поняла, — сказала она наконец. — Но продавать квартиру я не буду. Если суд присудит ему долю, я её выкуплю. Возьму кредит, заплачу компенсацию. Но квартиру ради чужих требований продавать не стану.
— Это ваше право, — кивнула юрист. — И это разумный вариант. И даже если суд выделит ему долю, продать её постороннему, не предложив сначала вам, он не сможет: у вас будет преимущественное право покупки. Готовьтесь, может затянуться.
Валерий переехал к родителям в тот же вечер, когда узнал, что она была у юриста. Видимо, решил, что так будет убедительнее. Собирал вещи шумно, с хлопаньем дверец, с бормотанием себе под нос. Удочки, эхолот, палатка, одежда, ноутбук, микроволновка, которую когда-то покупал на свои.
Перед самым уходом он вдруг остановился в прихожей и снял с гвоздя барометр.
— Это я тоже возьму. В счёт моей доли.
— Положи на место, Валера, — сказала Маргарита. Тихо, но так, что он остановился.
— Да что тебе этот хлам? Мама вон всегда говорила, что это старьё, которое только место занимает.
— Это дедушкин барометр. С того самого дома, который пошёл на первый взнос. Он к твоей доле не имеет отношения. Положи.
Валерий постоял. Потом повесил барометр обратно на гвоздь. Криво. Взял сумки и ушёл.
Маргарита поправила барометр. Стрелка дрогнула и замерла на «Переменно».
Через несколько дней после его переезда Маргарите позвонила Алла. Впервые за много лет.
— Ну что, довольна? — начала она без приветствия. — Брата выгнала, мне жизнь сломала. Мама говорит, ты специально. Из жадности. Я из-за тебя на улице останусь, ты понимаешь?
— Алла, у твоих родителей трёшка на Первомайском. Две комнаты пустые. Почему ты не можешь пожить у них?
Алла помолчала.
— Мама сказала, с ними нельзя. У них режим.
— Вот видишь. Родная мама тебя в свою трёшку не пускает. А мою квартиру тебе отдать хотела. Тебе это не кажется странным?
Алла долго молчала. Потом сказала уже тише, без крика:
— Мне кажется, мне никто не хочет помочь.
— Тебе тридцать один год, Алла. У тебя есть работа. Сними что-нибудь. Как все.
Алла бросила трубку.
Алла, как рассказывали общие знакомые, ни в однушку на Канищеве, ни в однушку в Дашково-Песочне так и не въехала. Родители к себе её тоже не пустили. Она сняла студию на окраине и, говорят, сама взяла ипотеку на небольшую квартиру в новостройке. Но новостройку ещё не сдали, а хозяйка студии попросила освободить её до конца месяца. Без маминых папок и без денег невестки. Нина Петровна жаловалась соседкам, что дочь теперь платит банку половину зарплаты и совсем не приезжает в гости.
В январе Валерий позвонил ей сам. Поздно вечером, голос был усталый.
— Рита. Слушай. Давай как-то по-человечески. Мне у родителей тяжело. Мама с утра до вечера пилит, отец ворчит. Может, я вернусь? Я половину требовать не буду. В суд на раздел не пойду.
— А что взамен, Валера?
Он помялся.
— Ну… Алку пустишь пожить в маленькую комнату. Временно. Пока новостройку не сдадут и она своё жильё не получит. Ей правда тяжело, хозяйка из студии выживает.
Маргарита закрыла глаза. Даже сейчас. Даже после всего.
— Нет, Валера. Временно у нас уже было. Девять с половиной лет.
Она положила трубку.
Валерий жил с родителями в той самой трёшке. В своей бывшей детской. Нина Петровна, говорили, теперь каждое утро будит его в шесть, потому что у отца режим, и ругается, что он громко хлопает холодильником.
Развод оформили через суд. Валерий тянул время, на первое заседание не явился, на второе пришёл с матерью. Нина Петровна сидела в коридоре и громко объясняла каждому, кто проходил мимо, что невестка выгнала мужа на улицу, а сестре его даже угла не дала.
Когда Маргарита проходила мимо, свекровь поднялась ей навстречу.
— Рита. Последний раз по-хорошему. Отдай Валере его половину, и разойдёмся мирно. Чего судиться, позориться?
— Нина Петровна, я вам предлагала. Продайте вашу трёшку, и всем хватит. Вы отказались. Я тоже отказываюсь.
— Да как ты можешь сравнивать! Это наша квартира!
— А это моя.
Свекровь задохнулась от возмущения и села обратно на скамейку.
Брак расторгли в марте. Иск о разделе квартиры Валерий подал отдельно, через месяц. Дело назначили на лето.
На фабрике о её делах знала только Галя, технолог из соседнего цеха, с которой они пятнадцать лет обедали за одним столом. Однажды Галя спросила:
— Рита, а тебе не страшно? Суд, раздел, вдруг присудят ему треть. Кредит опять брать. Тебе ж почти сорок.
Маргарита подумала.
— Страшно, Галя. Но знаешь, что страшнее? Если бы я тогда подписала этот договор. Жила бы сейчас в однушке на Канищеве с Валерой. Он бы ездил на рыбалку, а я бы платила за коммуналку. А Алле бы купили новую однушку в Дашково-Песочне — на наши с Валерой деньги. И она бы там жила. Вот это страшно.
Галя кивнула и подвинула ей половину своего пирога с капустой.
Летом суд по разделу ещё шёл. Маргарита ходила на заседания со своей папкой, спокойно отвечала на вопросы, показывала выписки за десять лет.
На одном из заседаний адвокат Валерия, молодой и напористый, долго доказывал, что его доверитель «вносил существенный вклад в содержание семьи», покупая продукты. Судья попросила подтверждения. Адвокат принёс чеки из продуктовых. Набралось на три года, вразбивку, тысяч на сто.
Маргарита молча положила перед судьёй выписку по ипотеке. Сто двадцать платежей, все со своей карты. Первые полгода Валерий переводил ей половину, потом ни разу. И выписки по своей карте с продуктовыми чеками за те же годы, которых было в разы больше.
Судья долго листала бумаги и ничего не сказала. Только сделала пометку.
В коридоре Валерий вдруг догнал её.
— Рита. А ты ремонт-то сделала?
— Начала. Окна поменяла.
— А… Ну, хорошо. Они правда дули.
Он постоял ещё секунду, будто хотел сказать что-то ещё. Потом махнул рукой и ушёл к адвокату.
Что решит суд, она не знала. Но знала другое: что бы ни решили, квартиру она не продаст. Если придётся, выкупит его долю. Если придётся, будет снова платить кредит. Ей не привыкать.
Ремонт она понемногу продолжала. После окон начала копить на кухню. А ещё в феврале купила наконец новые зимние сапоги. Старые, со скрипящей подошвой, отнесла на помойку и не оглянулась.
В одно июльское утро, перед очередным заседанием, Маргарита проснулась рано. Вышла в прихожую, ещё босиком, в халате.
Барометр висел на своём месте, на гвозде, ровно, как она его поправила. Маргарита подошла и, как когда-то дед, стукнула по стеклу согнутым пальцем.
Стрелка качнулась, помедлила и сдвинулась вправо.
«Ясно».
Маргарита усмехнулась. Взяла с тумбочки папку и пошла собираться.
