Мне тридцать один год. Двадцать из них у меня не было своей двери, и вот она появилась, с ключом и табличкой «47». Квартира на улице Подлипаева в Костроме досталась мне по очереди для сирот, и ждала я её девять лет. Заходим туда втроём: я, моя подруга Лёля и полутораметровая цапля в плёнке.
— Ульяна, скажи честно, — пыхтит Лёля на пятом этаже, обнимая птицу. — Зачем таскать работу домой? Нормальные люди приносят с собой кота.
— Нормальные люди не набивают чучела для краеведческого музея, — отвечаю я и поворачиваю ключ. — Цаплю везут на выставку только в марте. В фондах её сожрёт моль, а здесь она будет сторожить квартиру.
— Шикарно. Первая жилица в доме — дохлая птица с пластиковыми глазами.
— Со стеклянными, — поправляю я. — Чешскими, между прочим. Обижаешь цаплю.
Лёля ставит цаплю в угол, оглядывает голые стены и раскладной диван, который мы еле затащили вчера. Она работает судебным приставом и мебель измеряет так же, как должников: на глаз и сразу в рублях. Потом свистит.
— Двадцать девять метров, Улька. Твоих. Никакой общаги, никакой комендантши с её «после одиннадцати не пущу».
— Двадцать девять и три десятых, — смеюсь я. — Три десятых я тоже отстояла в очереди.
***
Звонок раздаётся, когда Лёля уже убежала на смену. Я никого не жду. Адрес знают только она, директор музея и брат, а брат сейчас в Баренцевом море, на танкере.
На площадке стоит грузная женщина в бордовом пальто с меховым воротником. Голова у неё выкрашена в баклажановый цвет, в одной руке клетчатый чемодан на колёсах, в другой клетка с жёлтой канарейкой. Мне хватает секунды, чтобы её узнать. Девятнадцать лет её не видела, а голос узнала бы даже из-под воды.
— Ну, здравствуй, кровиночка! — Римма Аркадьевна раскрывает объятия, не выпуская клетку, и канарейка возмущённо пищит. — Что застыла, как твоё чучело? Бабку пустишь, или Генерал на сквозняке простынет?
— Генерал? — только и могу выговорить я.
— Канарейка. Мужчина серьёзный, характер дворянский. — Она протискивается мимо меня вместе с чемоданом, будто таран. — Батюшки, а метражу-то! Ничего, ничего, в тесноте да в любви. Я на диванчике, ты на раскладушечке, ты молодая, тебе полезно.
Я смотрю, как она ставит клетку на подоконник, по-хозяйски сдвинув мой ящик с инструментами. Пинцеты, скальпели и проволока летят в угол. Пальто она вешает на голову цапле.
— Снимите, пожалуйста, — говорю я. — Это музейный экспонат.
— Ой, какие мы строгие! — Римма Аркадьевна хохочет и машет рукой. — Вся в отца. Тот тоже из-за любой ерунды надувался. Ну, рассказывай, работаешь где? Замуж не вышла? Это правильно, сначала о бабушке надо позаботиться.
***
Я помню её последний визит. Мне двенадцать, Тимке семь, родители месяц как утонули: пошли на моторке за Волгу, а лодка перевернулась на холодной воде. Римма Аркадьевна приехала тогда на такси, подписала в опеке отказ и уехала на том же такси. Даже счётчик не успел накрутить много.
— Вы зачем приехали? — спрашиваю я, стаскивая пальто с цапли.
— Как зачем? Жить! — Она удивляется так искренне, что хочется ей зааплодировать. — Мне семьдесят девять, Ульяша. Ноги как чугунные, давление скачет. Кто стакан воды подаст? Ты у меня одна родная душа на этом свете.
— У вас есть Тимофей.
— Тимошка в море болтается, с него какой спрос. — Она поджимает губы. — Да и мальчики к старикам не приспособлены. Это бабья доля — ухаживать.
— Бабья доля, — повторяю я. — А сдать двоих детей в интернат — это какая доля?
Римма Аркадьевна садится на диван, и пружины под ней охают. Лицо у неё становится скорбным, как у плакальщицы на сельских похоронах. Видно, что этот номер она репетировала.
— Ульяшенька, ну что ты старое ворошишь? Время было лютое, пенсия — слёзы. Чем бы я вас кормила, лебедой? А там государство: и суп, и компот, и учёба. Выросли же! Ты вон в музее работаешь, культурная. Значит, правильно я рассудила. Бабушка плохого не посоветует.
— Вы не советовали. Вы просто сбежали.
— Ах, сбежала! — Она вскидывает пухлые руки. — А ты знаешь, сколько я ночей проплакала? Свечки за вас ставила! Каждое воскресенье!
— В каком храме? — интересуюсь я.
Она осекается всего на полсекунды, но я эти полсекунды замечаю. Пятнадцать лет я ставлю глаза в мёртвых зверей и знаю, как выглядит взгляд, в котором ничего нет.
— В нашем, в Ильинском, — бросает она. — Неважно в каком! Ты мне тут допрос не устраивай. Я пришла с добром, а ты как прокурор.
***
— Римма Аркадьевна, жить здесь вы не будете, — говорю я ровно, будто читаю этикетку к экспонату.
— Это кто решил?
— Я. Квартира моя.
Она поднимается с дивана медленно и величаво. Росту в ней немного, зато объёма хватает, чтобы заслонить половину комнаты. Голос из медового становится жестяным.
— Твоя? А с чего она твоя, позволь спросить? Ты её на свои кровные купила? Нет, голубушка, тебе её дали, потому что ты сирота! А сирота ты из-за кого? Из-за папаши своего бестолкового и мамаши-вертихвостки, которые в ноябре на лодке кататься поехали! Пьяные небось!
— Отец был трезвый, — у меня садится голос. — Они поехали за клюквой, чтобы продать её на рынке. Потому что вы отказались дать денег на Тимкину операцию.
— Враньё! — Римма Аркадьевна топает ногой в сапоге, и Генерал на подоконнике заходится трелью. — Твоя мать сына моего у меня украла, всю жизнь ему отравила! А я теперь должна под забором помирать? Не дождёшься! Я в суд подам! У меня знакомая в опеке до сих пор работает, Нинка Шилова. Она мне твой адрес за коробку конфет нашла и квартиру эту поможет поделить!
— Значит, конфеты у вас нашлись, — замечаю я. — А на двоих детей не хватило.
Пауза. Она смотрит на меня так, будто чучело в углу заговорило человеческим голосом. Потом хватает клетку, чемодан и пальто разом и пыхтит к выходу.
— Ты меня ещё вспомнишь, ехидна костлявая! — кричит она с порога. — Одна-одинёшенька сгниёшь среди своих дохлых птиц! А я вернусь. Мне идти некуда, понятно тебе? Некуда!
Дверь грохает. Генерал верещит уже на лестнице, и этот возмущённый писк долго катится вниз по пролётам. Я сажусь рядом с цаплей. Колени у меня мелко прыгают, и я придерживаю их ладонями, как непослушных собак.
***
Через час я дозваниваюсь до Тимки. Связь на танкере спутниковая, голос брата доходит с хрипом и задержкой, будто с другой планеты.
— Улька, повтори! Кто пришёл?
— Римма. С канарейкой и чемоданом. Собралась жить у меня.
— Бабка? — Тимка молчит, и в трубке слышно только море. — Слушай, сестрёнка, гони её в шею. Я её вообще не помню, помню только твою руку. Ты меня тогда до самого спального корпуса за руку вела и врала, что нас скоро заберут.
— Я не врала. Я правда так думала.
— Тем более. — Голос брата твердеет. — Она тебе за это задолжала, а не ты ей. Я в апреле на берег сойду, приеду и сам с ней поговорю. На языке боцмана.
— Тимофей, без глупостей. Тебе ещё визу продлевать.
— Шучу. Почти. Держись там, Улька. Цаплю свою поцелуй от меня.
Вечером в мою дверь, теперь уже по договорённости, звонит Лёля. Она с порога машет листком, будто выиграла в лотерею. Пахнет от неё морозом и типографской краской.
— Ну, пляши, музейщица! Я твою бабулю по базам пробила. Неофициально, естественно, я тебе ничего не говорила.
— Она точно бездомная? Сказала, что идти ей некуда.
— Некуда? — Лёля хохочет так, что цапля в углу покачивается. — Да у твоей бабули двушка на Советской, пятьдесят четыре метра, собственность с девяносто восьмого года! И сдаёт она её, внимание, трём студенткам медакадемии. По восемнадцать тысяч с носа. Налоговая про это, кстати, ни сном ни духом.
— Подожди, — я сажусь на диван. — Значит, она хотела переехать ко мне, чтобы…
— Чтобы на освободившиеся метры пустить ещё жильцов, — подхватывает Лёля. — Или вообще продать. Свою квартиру в аренду, а сама на твоём диване бесплатно, с горячей водой и сиделкой. Бизнес-план, Улька! Тебе бы такую хватку в фонды.
— Она мне про пенсию-слёзы рассказывала. Про лебеду.
— Ага. Пятьдесят четыре тысячи в месяц сверху — это очень солёные слёзы. — Лёля садится рядом и толкает меня плечом. — Короче так. Явится снова — дверь не открывай. Звони в полицию, а мне пиши. Я пару фраз подготовлю. Канцелярских, страшных.
— Боюсь я её, Лёль. Она как гвоздь в сапоге. Вроде маленький, а идти не даёт.
— Ты зубра в одиночку набивала, полтонны шкуры! — Лёля щёлкает меня по носу. — И бабку твою набьём. В переносном смысле, разумеется. Я при исполнении.
***
Римма Аркадьевна возвращается в субботу утром. Сначала по подъезду разносится грохот колёсиков по ступенькам. Потом звонок, долгий, как сирена. Потом удары кулаком, и сразу вслед за ними голос.
— Ульяна! Открывай, бессовестная! Я знаю, что ты внутри!
Я стою в прихожей босиком и не дышу. Рядом на табурете лежит телефон с открытым номером участкового, его я сохранила ещё в четверг. В глазок видно бордовое пальто и клетку на кафеле.
— Люди! Соседи! — Голос бабки взлетает на октаву выше. — Гляньте, что творится! Внучка родную бабушку на мороз выставила! Квартиру захапала, а старуху за порог! Я её растила, ночей не спала, а она!
Наверху хлопает дверь. Кто-то шаркает по лестнице, и звонко, с подвизгом, гавкает маленькая собака. Я узнаю голос соседки с шестого, Клавдии Семёновны: вчера она угощала меня квашеной капустой и рассказывала про покойного мужа-капитана.
— Это что за опера в субботу? — грохочет Клавдия Семёновна. — Бублик, фу! Женщина, вы чего надрываетесь на весь стояк?
— Ой, милая, беда у меня! — Римма Аркадьевна мгновенно меняет пластинку. — Внучка выгнала! Родная!
— Это Ульяна-то? — Соседка явно не верит. — Та, что мне вчера кран поменяла, пока сантехник неделю не шёл? Что-то не похоже.
Я набираю участкового. Руки скачут, палец дважды промахивается мимо кнопки. Майор Дробышев отвечает басом, будто из бочки, и обещает быть через десять минут: он как раз обходит соседний дом.
— Бублик, не трогай клетку! — орёт за дверью Клавдия Семёновна. — Это что у вас, канарейка? А чего она синяя вся?
— Сама ты синяя! — огрызается бабушка. — Не твоё дело, клуша!
***
Майор Дробышев оказывается огромным, усатым и медлительным, как морж на льдине. Он поднимается на площадку, отдувается и долго смотрит то на Римму Аркадьевну, то на Бублика, то на канарейку. Потом стучит мне в дверь костяшкой пальца, очень деликатно для такой руки.
— Гражданка Звонарёва, открывайте. Это участковый, не бойтесь.
Я открываю. Римма Аркадьевна тут же кидается к майору, хватает его за рукав и включает слёзы, крупные, как у актрисы областного театра. Генерал в клетке подпевает.
— Товарищ полковник, спасите! Вот она, полюбуйтесь! Бабушку на улицу! Мне жить негде!
— Майор, — поправляет Дробышев и бережно отцепляет её пальцы от рукава. — Значит, негде. А прописаны вы где, позвольте?
— Это неважно где!
— Мне важно. Работа у меня такая, неважное узнавать. — Он достаёт блокнот. — Ульяна Сергеевна, кем вам приходится гражданка?
— Бабушкой по отцу, — говорю я и протягиваю ему распечатку от Лёли вместе со своей выпиской из реестра. — В две тысячи девятом году она отказалась от опеки надо мной и братом, нас отправили в Шарьинский интернат. С тех пор мы ни разу не виделись. А это выписка о её собственности на Советской улице. Пятьдесят четыре квадратных метра.
Майор читает долго, шевеля усами. Римма Аркадьевна перестаёт плакать сразу, будто внутри у неё повернули кран. Клавдия Семёновна на ступеньках цокает языком, а Бублик садится и чешет ухо.
— Так-так, — тянет Дробышев. — Двухкомнатная. И, говорят, студентки там живут?
— Племянницы! — выпаливает бабка. — Бесплатно живут, по-родственному!
— Три племянницы из медакадемии, — вздыхает майор. — Повезло вам с роднёй, богатая. Ну вот что, Римма Аркадьевна. Жильё у вас есть, и неплохое. На это жильё вы никаких прав не имеете, собственник здесь внучка. Пускать вас она не желает. Ещё раз устроите концерт на площадке — составлю протокол за мелкое хулиганство. А заодно напишу в налоговую про ваших племянниц. Пусть они там тоже порадуются, что семья большая.
— Да как ты смеешь, усатый! — взвивается она. — Я пенсионерка! Я ветеран труда! Я тридцать лет на железной дороге контролёром!
— Вот и проконтролируйте себя, будьте добры, — спокойно советует Дробышев. — Вниз по лестнице. Чемодан помочь донести?
***
Римма Аркадьевна стоит посреди площадки, и лицо у неё ходит волнами, как тесто под полотенцем. Она поворачивается ко мне. Глаза мокрые, но теперь уже по-настоящему, от злости.
— Тимошке позвоню, — шипит она. — Вот увидишь, он бабку пожалеет. Мальчики добрые.
— Звоните, — пожимаю я плечами. — Номер дать?
Она не ожидала. Я вижу это по тому, как дёргается её подбородок. Я набираю брата и включаю громкую связь, благо на танкере как раз пересменка. Тимка отвечает со второго раза, сквозь треск и ветер.
— Улька, ты?
— Тимофей, тут Римма Аркадьевна. Хочет с тобой поговорить.
— Внучек! Тимоша! — бабка тянется к телефону всем телом. — Сестра твоя бабушку родную на улицу гонит! Скажи ей!
Секунд пять в трубке гудит только Баренцево море. Потом брат говорит, медленно и очень отчётливо:
— Римма Аркадьевна, у меня бабушки нет. У меня есть сестра. Она в двенадцать лет кормила меня своей котлетой, потому что я в интернате плакал и есть не мог. Если с ней что-нибудь случится, я сойду на берег. Конец связи.
Гудки. Майор Дробышев деликатно кашляет в кулак. Клавдия Семёновна вытирает глаза уголком фартука и шепчет: «Ах ты ж, капитанский сынок».
Римма Аркадьевна молча хватает клетку и чемодан. Колёсики грохочут вниз, ступенька за ступенькой. Генерал вдруг издаёт такую радостную руладу, будто его отпустили на волю.
— Спасибо вам, — говорю я майору.
— Не благодарите, — отмахивается он. — Как только сиротам ключи выдают, у меня на участке родни прибавляется, хоть перепись проводи. Вы, если что, звоните. А вы, Клавдия Семёновна, Бублика на поводок берите. Он мне протокол чуть не сжевал.
Когда все расходятся, я возвращаюсь в квартиру и поворачиваю ключ. Цапля в углу смотрит на меня чешскими глазами. Я снимаю с неё плёнку до конца, расправляю ей перья на шее и вслух даю ей имя — Римма. Пусть хоть одна Римма Аркадьевна в моей жизни просто стоит молча и сторожит мою дверь.
