— Он будет проходить мимо каждый день.
— Пусть проходит. Дорога общая.
— Ульяна, он узнает. Не сразу, но узнает.
— Себя никто не узнаёт сразу, Вера. Сначала все смеются над чужим.
***
Город стоял на широкой реке. Каждую ночь его разрезал надвое чугунный разводной мост с двумя крыльями. В сентябре по гранитной набережной ползли жёлтые листья клёнов, ивы полоскали ветки в тёмной воде, а чайки дрались за хлеб у пристани.
Ульяна Ветлугина работала мозаичисткой. Её руки знали вес каждого кусочка смальты, умели колоть стекло молоточком-тесселой и подбирать сорок оттенков синего для одной волны. Она была стройная, высокая, с тёмными волосами и острыми скулами. Взгляд у неё был прямой и цепкий, как у человека, который привык замечать трещину раньше, чем она пойдёт по стене.
Глеб Сухоруков служил оператором разводного моста. Своей должностью он гордился так, будто лично поднимал крылья руками. Полулысый, с жидким зачёсом от уха до уха, с густыми чёрными волосами на руках, плечах и спине. Живот нависал над ремнём, а любимая майка носила следы всех ужинов за неделю.
Говорил Глеб громко, с удовольствием, и каждое слово у него звучало как вердикт.
***
Всё началось летом, на песчаной косе за городом. Ульяна вышла из воды в синем купальнике, отжала волосы и села на полотенце. Глеб лежал рядом, раскинув руки, и шерсть на его груди блестела от воды, как мокрый мех.
— Слушай, а почему ты ноги не бреешь? — он приподнялся на локте. — Стыдно же. Люди кругом.
Ульяна посмотрела на свои ноги. Потом на его плечи. Потом снова на ноги.
— Глеб, у меня на щиколотке три светлых волоска, их видно только под лупой. А у тебя на спине можно плести косички.
— Сравнила! — он хлопнул себя по груди. — Меня природа щедро одела. Мужчина должен быть с шерстью, это порода. А женщина должна быть гладкая, как стекло.
— Тогда скажи природе, чтобы одела тебя равномерно. А то на спине шуба, а на голове уже декольте.
Глеб фыркнул и отвернулся к реке. Над водой неслась баржа с песком, и он принялся рассказывать, как правильно её пропускать под мостом. Об этом он мог говорить часами.
В октябре Ульяна постриглась. Короткое каре открыло шею, подчеркнуло скулы, и мастер, снимая с неё накидку, присвистнул от удовольствия.
Глеб встретил её в прихожей. Он стоял в майке с оранжевым пятном от соуса и жевал бутерброд.
— Это что такое? — он ткнул пальцем в её голову. — Эта причёска тебе абсолютно не идёт. Ты как мальчишка из подворотни.
— Мне нравится.
— А мне нет. Я на тебя смотрю, а не ты на себя.
Ульяна сняла пальто и повесила на крючок.
— Глеб, ты свои последние волосы зачёсываешь от левого уха к правому. Ветер дунет — и у тебя на голове флаг. Давай договоримся: о причёсках у нас в семье будет говорить тот, у кого они есть.
— Лысина — это от ума, — он гордо погладил макушку. — Лишние волосы мешают думать.
— Тогда спина у тебя совсем глупая.
Он побагровел, хотел ответить и не нашёл слов. Ушёл в комнату, включил телевизор и до ночи с ней не разговаривал. Ульяну это вполне устроило.
Через год родилась Соня. Крошечная, с серьёзными серыми глазами и упрямым подбородком, как у матери. Ульяна носила её на руках по комнате, качала, пела вполголоса, и сон её теперь шёл урывками по сорок минут.
В субботу приехала свекровь, Зинаида Аркадьевна. Маленькая, сухая, в лиловом берете, с поджатыми губами и привычкой оглядывать чужие полки на предмет пыли. Сына она называла Глебушкой и считала, что весь город должен ему кланяться.
Глеб сидел за столом, расстегнув ремень. Живот вываливался из-под майки, как тесто из кастрюли.
— Почему ты так сильно набрала вес? — спросил он, глядя, как Ульяна укачивает дочь. — Полгода прошло, а ты всё не та.
Зинаида Аркадьевна кивнула, не дожидаясь ответа.
— Глебушка прав, Ульяна. Мужчину надо держать красотой. Я после родов через месяц в свою юбку влезла.
— Зинаида Аркадьевна, вы родили одного ребёнка сорок лет назад, и с тех пор эта юбка стала легендой, — Ульяна переложила Соню на другое плечо. — А у меня на руках семь килограммов живого веса, которые не спят ночами. Глеб, ты лучше расскажи маме, откуда у тебя живот. Ты-то никого не рожал.
— У мужчины это солидность! — Глеб похлопал себя по животу. — Я на мосту главный, мне по статусу положено.
— Ты на мосту нажимаешь две кнопки. Солидность у тебя от пельменей в третьем часу ночи.
Свекровь всплеснула руками.
— Как вы разговариваете с мужем!
— Так же, как он со мной. Только у меня аргументы получше.
Последняя капля упала в ноябре. Ульяна собиралась на сдачу заказа: мозаичное панно для фойе детской поликлиники, полтора года работы. Она надела тёмно-зелёное платье, собрала волосы, подвела глаза.
Глеб вышел из ванной в той самой майке. Пятна на ней складывались в географическую карту: горчица, кетчуп, что-то бурое возле горла.
— Куда это ты такая собралась? — он прищурился. — Ну хоть накрасилась. Женщина должна смотреть за собой. А то ходишь как попало.
Ульяна застегнула серёжку и повернулась к нему.
— Глеб, посмотри вниз.
— Зачем?
— Посмотри. У тебя на груди атлас мира. Вот Африка из горчицы, вот Австралия из кетчупа. Ты не стираешь майку две недели, ты не бреешься, у тебя ногти как у лешего. И ты учишь меня смотреть за собой?
— Я мужчина! Мне можно!
— Почему?
Он замолчал. Вопрос был простой, а ответа на него у Глеба не нашлось.
— Потому что так заведено, — выдавил он наконец.
— Кем?
— Всеми! Матерью моей, отцом, дедом! Женщина обязана быть красивой. А мужчина обязан… — он запнулся.
— Ну? Договаривай. Чем обязан мужчина?
— Деньги приносить!
— Я приношу больше тебя. Значит, по твоим правилам, мужчина в этой квартире — я. А ты тогда кто?
Глеб покраснел до ушей, схватил куртку и выскочил на лестницу. Ульяна взяла сумку, поцеловала Соню, отдала её Вере, которая приехала посидеть с племянницей, и поехала сдавать панно.
Вечером она собрала вещи. Свои, Сонины и коробку со смальтой.
Глеб стоял в дверях и смотрел, как она застёгивает сумки. На лице у него играла улыбка победителя.
— Ну давай, давай, — он махнул рукой. — Покатайся. Через месяц вернёшься, как миленькая. Кому ты нужна с ребёнком и с такой причёской?
— Себе, — ответила Ульяна. — Это первый человек, который мне нужен.
— Ты без меня ноль!
— Глеб, я без тебя ровно такая же, как с тобой. Только без твоих комментариев.
Вера взяла сумку и пошла к лифту. На пороге она обернулась.
— Глеб, вы бы хоть майку сменили. Провожать в такой стыдно.
Дверь за ними закрылась.
Вечером Глеб сидел в пивной у пристани со своим другом Тимуром. Тимур был длинный, сутулый, с рыжей щетиной и привычкой поддакивать любому, кто платит за пиво.
— Ушла, — Глеб стукнул кружкой о стол. — Сама ушла. А знаешь, почему? Правду не вынесла. Я ей сказал, как есть. Мужик должен говорить правду.
— Правильно, — кивнул Тимур. — Баб надо держать.
— Вот! Меня, между прочим, на днях старшим смены назначили. Старший смены разводного моста! Да за мной очередь выстроится!
— Выстроится, — согласился Тимур и заказал ещё кружку за его счёт.
Мать позвонила вечером и подтвердила.
— Глебушка, ты всё сделал правильно. Не она тебя бросила, а ты её отпустил. Пусть знает, кого потеряла.
Глеб положил трубку и долго любовался собой в тёмном экране телевизора.
Ульяне было тяжело. Она сняла однокомнатную квартиру на пятом этаже без лифта, с облупленным подоконником и батареей, которая грела только по чётным дням. Соня плохо переносила переезд, капризничала, плохо ела.
В декабре у девочки ночью начался ложный круп. Соня хрипела и не могла вдохнуть, и Ульяна, в одной куртке поверх ночной рубашки, держала её над паром из ванной и ждала скорую. Врач приехал через двадцать минут, которые показались ей целой зимой.
Деньги таяли. Заказ для поликлиники оплатили, но часть ушла за квартиру, часть на лекарства. Ульяна брала мелкую работу: мозаичные таблички для частных домов, вставки для каминов, зеркала в рамах из битой плитки. Резала смальту по ночам, пока Соня спала, и пальцы её были в мелких порезах, заклеенных пластырем.
Вера приезжала по вечерам и привозила продукты.
— Ты похудела, — сказала она в январе.
— Глеб был бы счастлив, — ответила Ульяна. — Жаль, что он этого не увидит.
— Может, ему позвонить? Пусть деньги на Соню даёт.
— Он прислал две тысячи и сообщение: «Ну что, наелась свободы?». Я его заблокировала.
— Правильно, — Вера обняла сестру. — Пусть пишет на деревню дедушке.
В феврале город объявил конкурс на мозаичное оформление нового парка на набережной. Двенадцать панно по басням Крылова, каждое три метра в высоту. Ульяна подала эскизы и через две недели получила отказ.
Председатель художественного совета, Лев Борисович Ганин, пожилой, в толстых очках, с белой бородкой клинышком, позвонил ей лично.
— Ваша работа сильная, Ульяна Сергеевна. Но у вас всё слишком мягко. Крылов зубастый. Где у вас зубы?
— Дайте мне неделю, — сказала она. — Я покажу зубы.
Она не спала семь ночей. Переделала все двенадцать эскизов. Лиса у неё стала хитрой, а не милой, стрекоза легкомысленной, а не нарядной. А обезьяна перед зеркалом получила такое самодовольное лицо, что Вера, увидев набросок, долго не могла отвести глаз.
— Ульяна, это же…
— Это обезьяна, Вера. Из басни. Совпадения случайны.
Через неделю Ганин позвонил снова.
— Вот теперь зубы есть. Заказ ваш.
В марте в дверь съёмной квартиры позвонила Зинаида Аркадьевна. В лиловом берете, с сумкой, полной детских вещей, и с лицом человека, который пришёл забирать своё.
— Я пришла за Соней, — объявила она с порога. — На выходные. А лучше на месяц. Вы же работаете день и ночь, ребёнок брошенный. Глебушка согласен.
Ульяна не пустила её дальше коридора.
— Зинаида Аркадьевна, ваш Глебушка не знает, сколько Соне месяцев. Он не пришёл на её день рождения. Он прислал ей две тысячи и мне насмешку. С чем именно он согласен?
— Ребёнку нужен отец!
— Ребёнку нужен отец, который знает, как её зовут полностью. Спросите у него отчество дочери. Ставлю свою смальту, что он запнётся.
— Вы плохая мать! Я везде скажу, что вы плохая мать!
— Говорите, — Ульяна открыла дверь на лестницу. — Только начните с соседей Глеба. Пусть расскажут, как часто он выносит мусор и какого цвета у него майки.
Свекровь ушла, громко стуча каблуками по ступенькам. Ульяна закрыла дверь, сменила номер телефона и больше ни разу не открыла Сухоруковым. Соня росла спокойной, весёлой и не знала, что такое крик в соседней комнате.
Глеб тем временем жил на вершине. Он был старшим смены, носил на груди ключ-карту от пульта и рассказывал всем, что бывшая жена до сих пор по нему сохнет.
Весной он познакомился с продавщицей из цветочного киоска, Кристиной. Ей было двадцать шесть, и она сказала, что мужчины с лысиной очень мужественные. Глеб растаял.
Однажды ночью, в два часа, Кристина пришла к нему на мост. Глеб решил показать себя. Он снимал её на телефон на фоне огней, рассказывал про механизмы, позировал у пульта. И пропустил время развода.
Буксир с баржей стоял перед мостом сорок минут. Капитан ругался в рацию, звонил диспетчеру, а Глеб в это время записывал видео, где он смеётся и обнимает Кристину у панели управления. Видео потом посмотрел весь город, потому что Кристина выложила его в сеть с подписью «Мой герой».
Утром Глеба уволили.
Кристина исчезла через неделю. Сказала, что не готова встречаться с безработным, который уже второй день ходит в одной майке. Тимур перестал отвечать на звонки, а когда Глеб поймал его у пивной, развёл руками.
— Ну ты ж сам виноват, Глеб. Кто на работе девок снимает?
— Ты ж говорил, что я правильно всё делаю!
— Я говорил, когда ты платил.
Квартиру Глеб снимал, а платить стало нечем. Он переехал к матери, в её двухкомнатную хрущёвку с коврами на стенах и фарфоровыми слониками на серванте.
И тут святая материнская любовь вдруг дала трещину.
— Глеб, ты бы хоть побрился, — сказала Зинаида Аркадьевна в первое же утро. — Ты на кого похож? Майка вся в пятнах. Сорок лет тебе, а постирать не можешь.
— Мам, ты же говорила, что мужчине можно…
— Мужчине можно, когда он мужчина! А ты сидишь у меня на шее и ешь мою пенсию! — она поджала губы. — И живот бы убрал. Стыдно с тобой в магазин выйти.
Глеб молча ушёл в маленькую комнату. Слова, которые он сам годами бросал жене, теперь возвращались к нему из уст родной матери. И спорить с ними у него не было ни сил, ни права.
Летом он устроился смотрителем на парковку нового парка на набережной. Сидел в будке, выдавал талоны, ходил вдоль рядов в выцветшем спортивном костюме с вытянутыми коленями. Костюм был единственный, другой мать отдала в утиль.
Парк открыли в конце августа. По аллеям гуляли семьи, дети бегали между фонтанами, а вдоль главной дорожки стояли двенадцать огромных мозаичных панно. Глеб на них не смотрел: ему было не до искусства.
В первое воскресенье сентября на парковку въехала тёмно-зелёная машина, блестящая, будто только из салона. Глеб подошёл с талонами и замер.
За рулём сидела Ульяна. Каре, светлая блузка, загар после лета. На заднем сиденье в детском кресле болтала ногами трёхлетняя Соня с бантом.
Ульяна опустила стекло.
— Здравствуй, Глеб.
Он стоял, сжимая пачку талонов. Потом выпрямился, втянул живот и попробовал улыбнуться так, как улыбался раньше, сверху вниз.
— Ну надо же. На чьей машине катаешься? Ухажёр подарил? — он покосился на её руку. — А, нет. Кольца-то нет. Ты до сих пор не вышла замуж.
— Вышла, — спокойно ответила Ульяна. — Из твоей квартиры. И мне так понравилось, что я пока не тороплюсь обратно. А машину купила сама. Ты же говорил, что женщине за рулём не место.
— Говорил, — пробормотал он.
— Ты много чего говорил, Глеб. Что мне не идёт причёска. Что я толстая. Что я должна смотреть за собой, — она скользнула взглядом по его груди. — Кстати, у тебя на костюме горчица. Атлас мира по-прежнему с тобой, только материки поменялись.
Глеб опустил глаза. На олимпийке расплывалось жёлтое пятно от вчерашней сосиски.
Соня высунулась из окна.
— Мама, это дядя-сторож?
— Это дядя Глеб, солнышко. Он здесь работает.
Ульяна взяла талон, заплатила и проехала на свободное место.
Глеб не выдержал и пошёл за ними. Сам не понимал зачем. Ноги несли его по аллее мимо панно, мимо лисы, мимо стрекозы, мимо вороны с сыром.
Ульяна с Соней и Верой стояли у седьмого панно. Вокруг собралась толпа: экскурсовод рассказывал про технику, про смальту, про сорок оттенков синего. Люди фотографировались.
Глеб подошёл ближе и поднял голову.
На панно сидела обезьяна перед большим зеркалом. Полулысая, с жидким чубом, зачёсанным набок. Спина в густой чёрной шерсти, живот нависает, на груди белая майка в бурых пятнах. Обезьяна тыкала пальцем в зеркало и кривила губы, а из зеркала на неё смотрела она сама.
Под панно на латунной табличке были выгравированы строки:
«Чем кумушек считать трудиться,
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»
И ниже, мелко: «Мозаика: Ульяна Ветлугина».
Экскурсовод закончил рассказ, и толпа двинулась дальше. Какой-то мальчишка показал на обезьяну пальцем и громко сказал:
— Пап, смотри, у неё майка, как у того дядьки!
Отец мальчика обернулся на Глеба, хмыкнул и увёл сына. Глеб стоял и не мог отвести взгляд от панно.
Вера наклонилась к сестре.
— Узнал?
— Пока нет, — ответила Ульяна. — Себя никто не узнаёт сразу. Сначала все смеются над чужим.
Глеб медленно повернулся к ней.
— Это… это я?
— Это обезьяна, Глеб. Из басни Крылова. Ей двести лет. А если ты в ней кого-то узнал, так это зеркало работает, а не я.
— Ты меня на весь город…
— Я тебя ни разу не назвала. Ни по имени, ни по фамилии. Ты сам подошёл и сам узнал. Крылов именно об этом и писал.
Он хотел что-то сказать, но мимо как раз проходила женщина с коляской. Она посмотрела на панно, потом на Глеба, потом снова на панно. И очень быстро ушла вперёд.
Вечером Глеб вернулся к матери. Зинаида Аркадьевна сидела перед телевизором, а на её телефоне светилась открытая страница городских новостей.
— Глеб, это что такое? — она ткнула пальцем в экран. — Тут пишут, что в парке обезьяну сделали. Соседка звонила, говорит, вылитый ты. Весь подъезд смотрит.
— Мам, это басня.
— Басня! — она всплеснула руками. — Это мне позор на старости лет! Я тебе сколько раз говорила, постирай майку!
— Ты мне говорила, что я всё правильно делаю! Что я молодец! Что она пожалеет!
Зинаида Аркадьевна поджала губы и выключила телевизор.
— Мало ли что я говорила. Ты взрослый, своей головой думать надо было.
Глеб стоял посреди комнаты с коврами на стенах. Ему некому было пожаловаться. Ни Тимуру, ни Кристине, ни матери. Каждый, кто раньше ему поддакивал, теперь смотрел на него, как на чужого.
Утром он снова пошёл на работу. В будку на парковке, мимо седьмого панно. Обходной дороги к будке не было, и каждое утро обезьяна в майке с пятнами встречала его у входа.
Через месяц Зинаида Аркадьевна позвонила Ульяне. Новый номер она выпросила у Веры, долго извинялась и просила.
— Ульяна, я хочу видеть внучку. Я была неправа. Глебушка… Глеб, он не такой, как я думала.
— Зинаида Аркадьевна, вы думали, что он принц. А он обычный мужчина, который себя давно запустили. Это не трагедия. Трагедия, что вы его всю жизнь в этом поддерживали.
— Я понимаю. Можно мне увидеть Соню?
Ульяна помолчала.
— В субботу мы будем в парке. Приходите к седьмому панно. Соня вам покажет обезьянку. Она её очень любит, говорит, что она смешная и ей надо помыться.
В октябре Ульяне позвонил Лев Борисович Ганин.
— Ульяна Сергеевна, ваш парк видели в столице. Вас приглашают оформлять новый морской вокзал на юге. Двадцать панно, море, корабли, чайки. Работа на два года. Согласны?
— Согласна, — сказала она без паузы.
— И жильё вам дадут. С видом на море.
— Мы с дочерью любим море, Лев Борисович. Мы его просто ещё ни разу не видели.
В ноябре зелёная машина выехала из города. Соня спала на заднем сиденье, обняв плюшевого кита. В багажнике стояли коробки со смальтой и инструменты. Вера махала им с набережной, пока машина не свернула за мост.
Ульяна проехала по разводному мосту, по которому когда-то Глеб водил её смотреть огни. Чугунные крылья блестели от утренней изморози, внизу шла баржа, чайки кружили над водой.
Она не обернулась на будку парковки. Там, в выцветшем спортивном костюме, сидел человек, который когда-то учил её смотреть за собой. Он остался со своим зеркалом.
А впереди было море, двадцать панно, дочь, которая росла смелой, и целая жизнь. Жизнь, в которой никто не будет указывать ей, какую носить причёску.
От автора
Почему к женщинам так много требований, а к мужчинам — гораздо меньше? Женщина должна быть ухоженной, стройной, красиво одеваться, следить за собой и всегда хорошо выглядеть.
Но почему-то некоторые мужчины забывают, что забота о себе, уважение к близкому человеку и работа над собой важны для обоих. Никто не обязан соответствовать чужим стандартам красоты. У каждого человека есть право выглядеть так, как ему комфортно.
Прежде чем критиковать чужую внешность, стоит задуматься: а насколько справедливы наши собственные требования?
