Половник замирает над кастрюлей, когда телефон Стаса начинает вибрировать на подоконнике. Я вижу, как муж медлит, как его большая ладонь зависает над экраном, будто над раскалённой плитой. Федя у меня на коленях тянется к оранжевой ложке с тыквенным пюре. Митя на полу строит из кубиков вокзал и громко объявляет поезда.
— Изольда Ростиславовна? — спрашиваю я одними губами.
— А кто ещё звонит в девять вечера? — Стас вздыхает и нажимает зелёную кнопку. — Да, мам. Слушаю тебя.
Голос свекрови я узнаю даже через всю кухню. Он звенит, как ложечка о хрустальный бокал, когда кто-то собирается произнести тост, а тебя заранее тошнит. Слов не разобрать, но мне хватает интонации. Стас уходит в коридор, и я слышу только его.
— Мам, я тебе в воскресенье отправил сорок фотографий… Нет, Федя не похудел, он вытянулся. Что значит «Митя на всех снимках отвернулся»? Ему четыре года, мам, он не позирует, он живёт!
Я вытираю Феде подбородок и считаю минуты. Сначала будет «мы с отцом совсем одни». Потом — «я тебя растила не для того». И под конец — «это всё она». Я давно знаю этот спектакль наизусть, только билеты на него мне никто не продавал.
Стас возвращается через двадцать шесть минут. Он садится на табуретку, трёт виски и смотрит на кубики Мити так, словно завидует сыну.
— Ну? — я убираю банку с пюре в холодильник. — Какой акт на этот раз?
— Финальный, Вер. Она купила Мите железную дорогу. Немецкую, с дымом из трубы. Заказала столик в ресторане «Машук» на тридцать первое, на шестерых. Говорит, если мы не прилетим, они с папой будут сидеть перед телевизором и слушать, как соседи смеются за стенкой.
— Столик на шестерых, — повторяю я. — Интересно, кто шестой? Её давление?
Стас фыркает, но смеха не получается. Я смотрю на мужа и вижу не сорокалетнего прораба, который на объекте одним взглядом ставит на место бригаду, а мальчика, которого опять отругали за тройку.
***
На следующий день в аптеке тихо: вторник, мороз, все сидят по домам. Нонна, моя напарница, раскладывает по ящикам витамины и косится на меня поверх очков. Она старше меня на шесть лет, похоронила одного мужа, развелась со вторым и говорит, что теперь видит людей насквозь, как флюорографию.
— Ты третий раз пересчитываешь одну и ту же коробку, — говорит она. — Опять пятигорская королева?
— Зовёт нас на Новый год. Вернее, не зовёт, а назначает явку.
— А на свадьбу она к вам приезжала? Напомни мне, я забыла.
— Приехала прямо в ЗАГС, в норковой шапке. Постояла двадцать минут, сказала, что фотограф у нас дешёвый, а платье «простенькое, но тебе идёт». И уехала, на банкет не осталась. Петр Савельевич даже торт не попробовал.
— А из роддома тебя кто встречал?
— Моя мама и Стас. Изольда Ростиславовна прислала сообщение: «Поздравляю, береги ребёнка от сквозняков». С Федей не прислала даже этого. На четырёхлетие Мити обещала прилететь, потом вспомнила, что у неё «заезд из Самары».
Нонна откладывает коробку с цинком и складывает руки на груди. Я знаю этот жест.
— А осенью они ведь сюда, к вам, катаются? На свою дачу в Шексне?
— Каждый сентябрь. Три недели. Ни разу не позвонили, пока были здесь. А потом уже из Пятигорска: «Почему вы не заехали? Мы же были в двух шагах! Родным приглашение не нужно!»
— Вер, — Нонна снимает очки. — Это не свекровь. Это налоговая. Ей вы нужны.
Вечером я решаюсь. Сажаю Митю смотреть мультфильм, укачиваю Федю, беру телефон и выхожу на балкон. Стас на объекте до восьми, и я хочу сделать это сама. Взрослая женщина, тридцать восемь лет, провизор с высшим образованием — неужели я не смогу объяснить пожилому человеку про детские уши?
— Изольда Ростиславовна, добрый вечер. Это Вера.
— Я вижу, что Вера. Номер у меня записан. Что случилось?
— Нет, всё хорошо. Я хотела поговорить про Новый год. Понимаете, у Феди с октября второй отит. Перелёт с пересадкой в Москве, перепады давления, девять часов в дороге с грудным ребёнком… Мы со Стасом подумали: давайте мы приедем в июле? На месяц. Мальчишки увидят горы, Митя будет кормить белок в парке, вы с ними нагуляетесь…
На том конце повисает молчание. Оно не пустое, а плотное, как ватное одеяло, которым накрывают клетку с канарейкой.
— В июле, — произносит она наконец. — Вера, ты вообще понимаешь, что такое июль в Пятигорске? У меня шесть номеров, и все заняты с мая по сентябрь. Мне в июле не то что внуков, мне самой себя видеть некогда. В июле не до вас! Мы ждём вас тридцать первого декабря, как положено нормальным людям!
— Но здоровье ребёнка…
— Ой, не надо мне про здоровье! Я двоих вырастила, и никто у меня в самолёте не умер. Это у вас, у нынешних, всё отиты да аллергии. Скажи прямо: ты не хочешь, чтобы мои внуки знали бабушку.
— Я этого не говорила.
— Тебе и не нужно говорить. Я всё слышу между строк. Стасик до тебя каждый Новый год был с нами!
Я нажимаю красную кнопку. Не бросаю трубку — просто нажимаю, аккуратно, как выключают свет в комнате, где спит ребёнок. Руки у меня ледяные, хотя на балконе всего минус три.
Ночью, когда дети засыпают, мы со Стасом сидим на кухне. Он греет ладони о кружку с чаем, который давно остыл. Я рассказываю ему всё, слово в слово.
— Я не полечу, Стас. Не обижайся. Я не хочу встречать первый Новый год, который Федя хоть чуть-чуть запомнит в своих глазах, под её «а вот у нормальных людей». Я не хочу, чтобы Митя видел, как его бабушка шипит на его маму через стол.
— Я и не прошу тебя лететь, — отвечает он глухо. — Я сам не хочу. Но ты её не знаешь так, как я. Она не отстанет. Будет звонить каждый день. Потом позвонит папа. Потом тётя Лиля из Ессентуков. Потом мама «случайно» попадёт в больницу с давлением, и я буду виноват, что довёл.
— А моё давление тебя не волнует? — у меня дрожит голос, и я злюсь на себя за эту дрожь. — Я после каждого её звонка не сплю. Я оправдываюсь за то, что мы живём в своей квартире, растим своих детей и едим свой суп! Она не осталась на нашу свадьбу, Стас. Она не видела Федю ни разу, кроме как на фото! И теперь мы ей что-то должны?
Стас долго молчит. Потом ставит кружку, и я вижу, что он сейчас скажет то, чего не говорил мне за семь лет брака.
— Знаешь, что я помню из детства лучше всего? Не море, не горы. Её голос из-за двери: «Опять ты меня позоришь». Я в девятом классе выиграл областную олимпиаду по физике. Принёс грамоту. Она посмотрела и спросила: «А почему не всероссийская?» Я до сих пор, Вер, когда звонит телефон и на экране «Мама», проверяю, всё ли я сделал правильно.
— Ты всё сделал правильно, — говорю я и беру его за руку. — Ты построил дом, где на детей никто не шипит. Вот это и есть твоя всероссийская.
Он смеётся сквозь стиснутые зубы, и мне кажется, что что-то внутри него трескается не от боли, а от облегчения.
***
В четверг звонит Пётр Савельевич. Он бывший диспетчер железнодорожной станции и всю жизнь говорит так, будто объявляет задержку поезда: тихо, виновато, ни на кого не глядя. Стас ставит на громкую связь, потому что одной рукой держит Федю, а другой — бутылочку.
— Станислав, сынок… Ты это… Мать совсем плохая. Третью ночь сидит на кухне, корвалол пьёт. Давай как-нибудь по-людски, а? Ну прилетите на недельку. Что вам стоит? Я вам и билеты оплачу, у меня с пенсии отложено…
Я вижу, как у мужа дёргается щека. Вижу, как его плечи по привычке начинают опускаться, как у человека, который сейчас скажет «ладно». Федя в этот момент выпускает соску, хохочет и хватает отца за нос.
Стас смотрит на сына. Потом на меня. И выпрямляется.
— Пап, — говорит он, и голос у него становится таким, каким он разговаривает с заказчиками, которые требуют сдать дорогу за неделю. — Деньги свои оставь себе. Мы не прилетим на Новый год. Это не обсуждается. Мы приедем в июле. Если в июле мы маме не нужны — значит, она выбрала шесть номеров, а не внуков. Это её право.
— Да как же… Праздник ведь… Семья же…
— Семья, пап, у меня на руках сейчас пускает слюни. И ещё одна строит вокзал из кубиков. И ещё одна стоит у плиты. Вот это моя семья, и я её никуда не повезу через пересадку с больным ухом. Хочет мама поздравить внуков — пусть звонит по видео. Мы возьмём трубку. Всё, пап. Обнимаю тебя.
Он нажимает отбой. В кухне так тихо, что слышно, как в батарее булькает вода. Митя поднимает голову от кубиков и серьёзно спрашивает:
— Папа, ты деду объявил, что поезд отменяется?
— Объявил, сынок, — Стас садится на пол рядом с ним. — Поезд на Пятигорск в декабре не пойдёт. Пойдёт в июле.
— Я горжусь тобой, — говорю я, и это не дежурная фраза. У меня горит лицо, как будто это я сейчас разговаривала с Петром Савельевичем.
Изольда Ростиславовна объявляется в воскресенье утром. Без «здравствуй», без «как дети». Стас слушает её, глядя в окно на соседский двор, где дворник сгребает снег в огромный сугроб.
— Значит, вот как, — говорит она ровно, и от этой ровности у меня по спине бегут мурашки. — Сын родной отказал матери в единственной просьбе. Я всё поняла, Станислав. Мы с отцом своё отработали. Нас можно списать, как старый вагон. Живите. Радуйтесь. Только потом не плачь, когда меня не станет.
— Мам, тебя никто не списывал, — Стас говорит спокойно, и я вижу, что ему действительно спокойно. — Мы тебе предложили июль. Целый месяц. Ты сказала, что тебе некогда. Это ты выбрала, не мы.
— Я выбрала Новый год! Я выбрала семейный праздник! — голос взлетает вверх, туда, где он обычно и живёт.
— А мы выбрали Федины уши и Верины нервы. Всё, мам. Тема закрыта. Я тебя люблю, — и он первым кладёт трубку.
***
Тридцать первое декабря выдаётся снежным и мягким. Квартира пахнет мандаринами, гвоздикой и уткой с яблоками, которую Стас запекает по рецепту моей мамы. Митя вешает на ёлку пластмассовых снеговиков, а Федя сидит в манеже и пытается съесть мишуру.
— Вера, где удлинитель? — кричит Стас с балкона, где воюет с гирляндой.
— В шкафу с инструментами, где же ещё! Ты его сам туда положил в прошлом году!
— Я? Не может быть. Я бы положил его в логичное место!
— Это и есть логичное место, Стас, — смеюсь я и иду помогать.
К десяти вечера всё готово. Стол накрыт, дети в одинаковых красных свитерах с оленями, которые связала моя мама. Стас берёт телефон, и я напрягаюсь, как струна. Он замечает это и подмигивает.
— Не бойся. Я просто позвоню первым. Пусть знает, что я на неё не держу зла.
— Ты уверен? Она испортит тебе вечер.
— Не испортит, Вер. Испортить можно то, что у тебя в руках. А у меня в руках сейчас вот этот олень, — он подхватывает Митю, и тот визжит от восторга.
Он включает громкую связь. Гудки тянутся долго. Наконец раздаётся настороженное:
— Да?
— Мама, с наступающим! — Стас говорит тепло и бодро, как будто они созваниваются каждый день и всё у них хорошо. — Поздравь папу от нас. Желаем вам здоровья, тепла и чтобы все шесть номеров летом были заняты!
— Спасибо, — сухо отвечает свекровь. Пауза. — А вы… уже за столом?
— Уже! Утка в духовке, дети в оленях, Федя съел полметра мишуры, Митя ждёт салюта. Хочешь, покажу по видео?
— Нет… не нужно. — Я слышу, как в её голосе что-то сбивается, будто иголка проигрывателя соскочила с дорожки. В её сценарии мы должны были сидеть в обиде и тишине, а она — благородно страдать перед телевизором. — Ну… и вас тоже. С наступающим.
— Пока, мам! — Стас кладёт трубку и поворачивается ко мне.
— И всё? — я не верю своим ушам. — Ни упрёка, ни корвалола, ни «не плачь, когда меня не станет»?
— Ничего. Тишина в эфире. Она приготовилась к тому, что я буду каяться и уговаривать. Подготовила реплики, отрепетировала паузы. А я пришёл с поздравлением. У неё нет ответа на радость, Вер. Только на вину.
Не успеваю я разложить салат, как на мой телефон приходит сообщение. «Изольда Ростиславовна». Я открываю его с опаской, как открывают посылку без обратного адреса.
«Вера, с Новым годом. Желаю здоровья тебе и детям, пусть исполнятся все твои желания».
— Стас, — я показываю ему экран. — Смотри. Она мне пожелала здоровья. Может, мы её недооценили?
— Ответь ей, — пожимает он плечами. — Вежливо.
Я пишу: «Спасибо, Изольда Ростиславовна. И Вам здоровья и хороших гостей в новом году». Отправляю. Митя тянет меня за рукав, требует надеть на него корону из фольги. Телефон снова вибрирует.
«Желания у тебя, я вижу, уже исполняются. Добилась своего: сын с матерью Новый год не встречает. Поздравляю с победой».
Я молча кладу телефон перед мужем. Он читает, хмыкает и переворачивает его экраном вниз, как переворачивают сданную карту.
— Отвечать не будешь? — спрашиваю я.
— А зачем, Вер? Мы с ней можем переписываться до утра, и в шесть утра она напишет то же самое. Для неё мы были обязаны прилететь. А июль ей не нужен, потому что в июле мы ей ничего не можем доказать — у неё нет зрителей, одни постояльцы.
— И что нам с этим делать?
— Ничего, — он наливает мне бокал брусничного морса и чокается. — Жить. Как сами решим.
За окном взрывается первый салют. Митя прилипает носом к стеклу, Федя в манеже хлопает в ладоши, хотя не понимает чему. Я смотрю на мужа и думаю, что впервые за семь лет у меня нет комка в горле в новогоднюю ночь.
***
Январь проходит в тишине. Свекровь не звонит, только Пётр Савельевич пару раз шлёт Стасу открытки с котятами. Федя наконец выздоравливает, и лор в детской поликлинике разрешает перелёты с июня.
— Ну что, бронируем июль? — спрашивает Стас в феврале, листая сайт авиакомпании.
— А если она снова скажет «не до вас»?
— Тогда снимем домик в Кисловодске. Горы те же, нарзан тот же. А к бабушке заглянем на чай, если пригласит. Если не пригласит — тоже не страшно.
В мае мы покупаем билеты. Стас отправляет матери даты: «Прилетаем 9 июля, на три недели». Ответ приходит через два дня: «У меня в это время семья из Тюмени в лучшем номере, и вообще жара, детям вредно». Мы переглядываемся и бронируем домик в Кисловодске.
Июль получается чудесным. Митя кормит белок, Федя делает первые шаги по траве у Каскадной лестницы. Один раз мы всё-таки приезжаем в Пятигорск, к бабушке на чай. Изольда Ростиславовна держит Федю на руках двенадцать минут, говорит, что у него «наши уши», и уходит встречать заезд.
Сентябрь, как всегда, приносит новость от соседки по даче: свёкры три недели живут в Шексне. Нам никто не звонит. Мы и не ждём. Нонна в аптеке ехидно спрашивает, не приглашали ли нас «в резиденцию», и я смеюсь так, что покупатель с микстурой от кашля оглядывается.
А двадцатого ноября в девять вечера на подоконнике снова вибрирует телефон Стаса. Я как раз мою Федину тарелку с недоеденной кашей. На экране — «Мама».
— Начинается, — говорю я. — Зимний сезон открыт.
Стас нажимает зелёную кнопку и включает громкую связь, даже не выходя из кухни.
— Стасик, — голос у свекрови медовый, будто прошлой зимы никогда не было. — Я тут подумала. Билеты на декабрь дорожают. Я вам уже посмотрела рейс через Москву, очень удобный. И столик в «Машуке» на тридцать первое…
— Мам, — перебивает её Стас, и в голосе у него нет ни злости, ни вины. Только весёлое спокойствие. — Мы ждём тебя в гости. К нам. Тридцать первого декабря. Билеты из Минвод до Череповца через Москву тоже очень удобные. Митя хочет показать тебе ёлку, а Федя — как он умеет ходить. Приезжай.
— К вам? — наконец переспрашивает свекровь. — Зимой? В ваш холод? Да ты в своём уме?
— А что такого, мам? — Стас улыбается мне через стол. — Семейный праздник ведь. Родным приглашение не нужно.
Я опускаю тарелку в раковину и понимаю: в этот раз отвечать придётся ей.
