Двухкомнатную квартиру на Комсомольском проспекте Елизавета купила в двадцать четыре года. Взяла ипотеку на десять лет, а закрыла за шесть, потому что брала подработки по выходным, не ездила в отпуск и три зимы проходила в одном пуховике. Последний платёж она внесла в апреле, а в мае на дне рождения подруги познакомилась с Юрием. Ей было тогда тридцать.
Через полтора года они поженились, и Юрий переехал к ней со спортивной сумкой и коробкой дисков с фильмами. Своего жилья у него не было: до тридцати двух лет он жил с родителями в Мотовилихе, в двушке, где до сих пор стояла его детская кровать.
Сначала свекровь говорила «у Лизы». Потом «у вас». А года через три Елизавета услышала, как Вера Семёновна по телефону рассказывает соседке:
— Да у Юрочки квартира в центре, на Комсомольском. Двушка, сталинка. Он у нас молодец, сам всё.
Елизавета тогда засмеялась и рассказала мужу. Юрий тоже засмеялся:
— Ну мама же для красного словца. Тебе жалко, что ли?
Ей было не жалко. Ей было странно.
Странного за десять лет набралось много. Вера Семёновна приезжала по воскресеньям, проводила пальцем по верху шкафа и показывала Елизавете серый палец. Заглядывала в холодильник и спрашивала, почему нет первого. Говорила, что мужчину надо кормить мясом, а не «этими вашими салатиками». Переставляла кастрюли в шкафу так, как ей было удобно, а через неделю удивлялась, почему они опять стоят иначе.
— Лиза, ну ты же знаешь маму, — говорил Юрий. — У неё характер. Она всю жизнь в школе завучем проработала, привыкла всеми командовать. Не обращай внимания.
Елизавета не обращала. Точнее, делала вид. Улыбалась, кивала, переставляла кастрюли обратно, когда свекровь уезжала. Ей казалось, что если потерпеть ещё немного, Вера Семёновна привыкнет и оттает. Ведь она, Елизавета, ничего плохого ей не делала.
Свёкор, Лев Аркадьевич, приезжал вместе с женой и почти всё время молчал. Сидел на балконе с газетой или чинил что-нибудь: розетку, ручку на двери, кран. Однажды, когда Вера Семёновна в очередной раз отчитывала невестку за пересоленный суп, Елизавета поймала его взгляд. Ей показалось, что он хочет что-то сказать. Но он только вздохнул и снова уткнулся в газету.
Елизавета работала заведующей аптекой на Сибирской. Получала девяносто шесть тысяч. Юрий продавал пластиковые окна, и в хорошие месяцы у него выходило шестьдесят, а в плохие — тридцать пять. Коммуналку все десять лет платила Елизавета. Продукты почти всегда покупала она. Когда у Юрия сломалась коробка передач в машине, ремонт за семьдесят тысяч тоже оплатила она, потому что у него как раз был «плохой месяц».
Она никогда этим не попрекала. В семье так бывает: у кого больше, тот и платит.
Но при родственниках Юрий говорил другое.
На прошлый Новый год у его родителей собралась вся родня, и тётя Нина, сестра свекрови, похвалила новую стиральную машину, которую ей показывали на фотографии.
— Это я своим купил, — небрежно сказал Юрий. — С премии.
Машину купила Елизавета. С премии. Своей.
— Юра у нас добытчик, — с гордостью сказала Вера Семёновна. — Весь дом на нём.
Елизавета промолчала. Дома, уже ночью, спросила мужа:
— Зачем ты так сказал? Про машину?
— Ну Лиза, ну что такого? Не мог же я при тёте Нине сказать, что жена купила. Подумают, что я подкаблучник. Тебе-то какая разница, кто купил, если она у нас стоит?
Ей была разница. Но объяснить, какая, она тогда не смогла.
Ещё было с лекарствами. Три года назад у Веры Семёновны начались проблемы с суставами и давлением, и каждый месяц она присылала невестке список. «Лизочка, ты же в аптеке, тебе по скидке». Елизавета собирала пакет, привозила по воскресеньям. Сначала свекровь спрашивала, сколько должна. Елизавета махала рукой: потом. Потом Вера Семёновна спрашивать перестала. Пакеты выходили на шесть-семь тысяч в месяц, иногда больше. За три года набежало больше двухсот тысяч.
Свекровь брала пакет, проверяла чеки на соответствие списку и говорила:
— Опять не того производителя взяла. Я же писала.
В феврале Вере Семёновне исполнялось шестьдесят.
Она начала говорить о юбилее ещё в ноябре. Хотела большой праздник: вся родня, подруги по школе, соседка Зоя Ивановна, с которой они сорок лет дружили через стенку. Человек четырнадцать.
— В ресторане я не хочу, — сказала она за воскресным обедом. — Там не еда, а одно название. И дорого. А у нас в двушке четырнадцать человек не поместятся. Лев, ну скажи.
Лев Аркадьевич пожал плечами.
— Так давайте у нас, — вдруг сказал Юрий. — У нас зал большой. Стол раздвинем, стулья у соседей возьмём. Лиза приготовит, она же у нас мастерица.
Елизавета посмотрела на мужа. Он даже не повернулся к ней.
— Ой, Юрочка, — растрогалась свекровь. — Ну если Лиза не против…
Все посмотрели на Елизавету. Она подумала, что это может быть шанс. Шестьдесят лет — дата. Если она сделает свекрови хороший праздник, по-настоящему хороший, может быть, что-то изменится. Может быть, Вера Семёновна хоть раз скажет ей спасибо.
— Не против, — сказала она.
Дома она спросила Юрия, почему он не обсудил это с ней заранее.
— Да ладно тебе. Ну юбилей же. Маме приятно. Я помогу, не переживай. Закупимся вместе, уберёмся. Я всё сделаю.
Меню Вера Семёновна продиктовала по телефону через неделю. Холодец. Селёдка под шубой. Оливье — «только с говядиной, не с колбасой». Буженина. Заливное из судака. Пироги с капустой и с яйцом. Утка с яблоками на горячее. Торт — заказной, трёхъярусный, с цифрой «60» и розами из крема.
Елизавета записала всё в блокнот и потом долго на него смотрела.
За неделю до праздника она отправила Юрию список покупок. Он прочитал, поставил сердечко и не ответил. В субботу у него оказалась встреча с клиентом. В воскресенье он помогал другу с гаражом. В понедельник сказал, что устал.
В итоге Елизавета закупалась сама. Два раза ездила на рынок, один раз — в гипермаркет, заказала доставку воды и соков — всё это вошло в общую сумму продуктов. Купила шары, бумажные гирлянды, скатерть, салфетки с золотой каймой. Заказала торт в кондитерской на Ленина. Вино, коньяк, водку для дяди Миши, мужа тёти Нины, который пил только «Пермскую». Договорилась с соседями о шести стульях.
Юрий в пятницу вечером принёс огромный букет роз.
— Маме, — гордо сказал он. — Двадцать пять штук. Красиво?
— Красиво, — сказала Елизавета. — А ты помнишь, что обещал помочь с уборкой?
— Завтра с утра. Честно.
Юбилей был в субботу. В пятницу Елизавета ушла с работы в обед, отпросившись у начальства, и встала к плите в три часа дня. Поставила холодец, он варился до полуночи. Отварила овощи на шубу и оливье. Запекла буженину. Поставила тесто на пироги. Сделала заливное. Ночью разбирала холодец, отделяла мясо от костей, процеживала бульон через марлю, разливала по формам. Легла в четвёртом часу. В семь встала снова.
Юрий спал до десяти.
Вера Семёновна приехала в девять, без звонка. У неё был свой ключ: Юрий сделал ей копию ещё года три назад, «на всякий случай». С ней был Лев Аркадьевич, нагруженный пакетами.
— Я свою скатерть привезла, — сообщила свекровь с порога. — Вашу видела на фотографии, она дешёвая. Лев, неси в зал.
Она прошла на кухню, не разуваясь, и начала инспекцию.
— Холодец мутный. Ты бульон процеживала?
— Через марлю, дважды.
— Значит, плохо процеживала. У меня всегда как слеза.
Она открыла холодильник, достала шубу.
— А почему свёкла сверху? Свёкла должна быть под майонезом, а сверху желток тёртый. Я же говорила.
— Вы не говорили, Вера Семёновна.
— Говорила. Ты не слушала.
Утку она понюхала, повертела в руках.
— Мелкая. Надо было на рынке брать, у узбека. И с черносливом, а не с яблоками.
— Вы сами сказали — с яблоками.
— Я сказала «с яблоками и черносливом». Ладно уж. Что есть.
Пироги свекровь трогать не стала, только посмотрела и поджала губы. Буженину попробовала, отрезав кусок с краю.
— Пересушила.
Елизавета стояла у плиты в фартуке, с волосами, собранными в хвост, и чувствовала, как у неё трясутся колени. Обида тут была ни при чём: она просто не спала толком полтора суток.
Лев Аркадьевич в это время молча раздвигал стол в зале. Потом пришёл на кухню, взял у Елизаветы тяжёлую кастрюлю с картошкой, которую она собиралась слить, и слил сам.
— Ты присядь, Лиза, — сказал он тихо. — На пять минут.
— Лев, не мешай ей! — крикнула из зала Вера Семёновна. — Ей ещё пироги ставить!
Свёкор вздохнул и ушёл обратно к столу.
Юрий проснулся, вышел на кухню в трусах и футболке, поцеловал мать, налил себе кофе.
— Ого, сколько всего! — сказал он. — Мама, ну Лиза постаралась, да?
— Постараться-то постаралась, — ответила Вера Семёновна. — Только всё не так. Ладно. Юрочка, иди шарики надувай.
Юрий надул восемь шариков и сел смотреть биатлон.
Гостей ждали к пяти. К четырём Елизавета поставила последнюю партию пирогов, нарезала хлеб, разложила салаты по блюдам и вымыла гору посуды. Руки у неё были красные от горячей воды, спина не разгибалась. Под ногтями — свёкла.
Юрий заглянул на кухню.
— Лиза, иди переоденься. Через сорок минут люди придут. Ты же не будешь в фартуке встречать.
Она сняла фартук и уже взялась за ручку двери, когда из зала вышла свекровь.
— Куда? — Вера Семёновна окинула взглядом кухню. — А это кто убирать будет? Тут же свинарник. Гости придут, зайдут руки помыть, увидят. Сначала кухню в порядок приведи. Потом переодевайся.
Елизавета посмотрела на мужа. Юрий развёл руками:
— Ну, мама права. Давай быстренько.
Она убирала кухню до звонка в дверь. Переодеться так и не успела. Встречала гостей в домашних брюках и старой кофте, с мокрыми руками.
Гости были шумные и весёлые. Тётя Нина с дядей Мишей, их дочь Алина с мужем, двоюродный брат свекрови с женой, три подруги Веры Семёновны по школе, соседка Зоя Ивановна. Все несли цветы и коробки с подарками, все целовали юбиляршу и наперебой хвалили квартиру.
— Юрочка, какая у тебя квартира! — восхищалась одна из подруг. — Потолки какие! Ну молодец!
— Стараемся, — скромно сказал Юрий.
Сели за стол. Вера Семёновна в новом бордовом платье, с причёской, сделанной утром в парикмахерской, сидела во главе стола, под гирляндой с цифрой «60». Рядом — Юрий. С другой стороны — Лев Аркадьевич. Для Елизаветы оставили стул в самом конце, у двери в коридор. Она этого даже не заметила: весь первый час бегала между кухней и залом. Подносила хлеб, меняла тарелки, доливала морс, уносила пустые бутылки.
Один раз она всё-таки присела на край своего стула, чтобы съесть ложку оливье, и тут же услышала:
— Лиза, тарелки под горячее согрей. И морс кончился.
Алина, дочь тёти Нины, привстала:
— Тётя Вера, давайте я схожу, мне не трудно.
— Сиди, Алиночка, ты гостья, — махнула рукой свекровь. — Лиза сама справится. Она у нас привычная.
Елизавета встала и пошла на кухню греть тарелки.
Тосты шли один за другим. Подруги вспоминали, как Вера Семёновна сорок лет строила учеников и учителей. Тётя Нина плакала, вспоминая их маму. Дядя Миша рассказал анекдот, которого никто не понял.
Потом поднялся Юрий.
— Мама. Я хочу сказать спасибо. За всё. За то, что ты меня вырастила. За то, что ты всегда рядом. Я для тебя всё сделаю, ты знаешь. И этот праздник — это от меня. Я хотел, чтобы у тебя был самый лучший юбилей.
Вера Семёновна прослезилась.
— Вот, — сказала она гостям, утирая глаза салфеткой. — Вот какой у меня сын. Всё сам. И квартиру, и праздник. А вы говорите — молодёжь.
Елизавета стояла в дверях с блюдом. Синее, овальное, большое — она купила его специально под утку, два года назад, в магазине посуды на Ленина. Утка лежала на нём золотистая, с печёными яблоками вокруг. Блюдо было тяжёлое, и руки у неё уже подрагивали.
Она поставила утку на середину стола, под одобрительные возгласы гостей. Потом повернулась к своему стулу, к тому, что у двери. Положила руку на спинку. Ей очень хотелось сесть. Хотя бы на десять минут.
Вера Семёновна протянула руку и отодвинула стул от стола. Не сильно. Сантиметров на тридцать. Но так, чтобы видели все.
— Твоё место на кухне, а не за праздничным столом! — огрызнулась свекровь. — Там ещё торт не порезан. И посуда стоит.
За столом стало тихо. Тётя Нина опустила вилку. Зоя Ивановна посмотрела на Елизавету, потом в тарелку.
Елизавета медленно выпрямилась и посмотрела на мужа.
Юрий смотрел на утку. Потом на свой бокал. Потом куда-то за окно. Он отвёл глаза и так и не поднял их.
И в этот момент Елизавета вдруг поняла, что больше не устала. Усталость куда-то ушла, будто её выключили. Осталось только очень ясное, холодное понимание.
Она не стала садиться. Обошла стол и встала рядом со свекровью, так, чтобы её видели все.
— Вера Семёновна, — сказала она спокойно. — Я хочу, чтобы все здесь кое-что знали. Раз уж мы говорим, где чьё место.
— Лиза, — дёрнулся Юрий. — Не надо.
— Надо, Юра. Эта квартира — моя. Я её купила в двадцать четыре года. Сама, в ипотеку. Закрыла её ещё до того, как познакомилась с вашим сыном. Юра сюда переехал после свадьбы. Со спортивной сумкой. Никакой квартиры он не покупал.
Подруги свекрови переглянулись. Алина приоткрыла рот.
— Лиза, прекрати, — Юрий привстал. — Ты что устраиваешь?
— Я ещё не закончила. Этот праздник, который, как тут сказали, «от Юры». Продукты — двадцать три тысячи четыреста, включая воду и соки. Торт — шесть пятьсот. Вино, коньяк и водка — девять восемьсот. Шары, гирлянды, скатерть, салфетки — четыре сто. Итого сорок три восемьсот. Чеки у меня в сумке, могу показать. Юра купил цветы. Двадцать пять роз. Вот они, в вазе. Красивые.
— Лиза!
— Готовила я. Со вчерашнего дня, с трёх часов. Легла в четыре утра. Встала в семь. Юра спал до десяти, потом надул восемь шариков.
Юрий сел обратно. Лицо у него стало красным.
— И ещё. Раз уж Вера Семёновна при всех рассказывает, что весь дом на Юре. Десять лет коммуналку в этой квартире плачу я. Продукты покупаю я. Ремонт Юриной машины в позапрошлом году, семьдесят тысяч, оплатила я. Стиральную машину, которую Юра на Новый год «купил с премии», купила я. С моей премии. А ваши лекарства, Вера Семёновна, я вожу вам три года. Каждый месяц. Вы мне ни разу за них не заплатили. Там больше двухсот тысяч. Я не прошу их вернуть. Я просто хочу, чтобы все знали.
— Ты… ты как смеешь? — Вера Семёновна побелела. — При людях! О деньгах! Какая низость! В приличных домах о деньгах за столом не говорят!
— В приличных домах хозяйку не отправляют на кухню от её собственного стола.
— Я твоя свекровь!
— А я — хозяйка этой квартиры. И знаете, Вера Семёновна, я десять лет старалась. Десять лет думала: вот сейчас ещё немного, и вы меня примете. Я этот праздник делала для вас. Ни для кого больше. А вы утром пришли и сказали, что холодец мутный, утка мелкая, а буженина пересушена. И сейчас отодвинули от меня стул.
Она перевела дыхание.
— Следующие праздники оплачивайте, пожалуйста, сами. Готовьте сами. И проводите у себя или в ресторане. А этот юбилей закончен. Для всех.
Никто не пошевелился. Было слышно, как на кухне тикают часы и в холодильнике щёлкает реле.
Первым встал Лев Аркадьевич.
Он отодвинул свою тарелку, аккуратно сложил салфетку, поднялся и пошёл в коридор. Взял с вешалки свою куртку и шапку. Потом вернулся к двери зала.
— Вера. Поехали.
— Лев! Ты что? Ты куда? Сядь немедленно!
— Поехали, Вера, — повторил он. Голос был тихий, но такой, каким Елизавета никогда от него не слышала. — Хватит. Я десять лет смотрю. Хватит.
Вера Семёновна открыла рот и закрыла. Свёкор подошёл к Елизавете и сказал так, что услышала, наверное, только она:
— Прости, Лиза. Надо было раньше.
Гости засобирались. Неловко, торопливо, пряча глаза. Тётя Нина, проходя мимо Елизаветы, тронула её за локоть, но ничего не сказала. Зоя Ивановна шепнула: «Утка какая красивая была», и тоже ушла. Подруги свекрови выходили втроём, и одна уже в коридоре громко сказала другой: «А я ведь и правда думала, что это Юркина квартира».
Вера Семёновна уходила последней. В дверях обернулась.
— Ты пожалеешь. Ты ещё очень пожалеешь, что так со мной.
Лев Аркадьевич взял её под руку и вывел на лестницу. Перед этим Елизавета, сама не зная зачем, сунула ему в руки синее блюдо с уткой, накрытое фольгой.
— Возьмите. Не выбрасывать же.
Он кивнул и взял.
Дверь закрылась. Елизавета вернулась в зал. На столе стояли почти нетронутые салаты, пироги, холодец, бутылки. Торт с цифрой «60» так и стоял в коробке на подоконнике. Юрий сидел на своём месте, рядом с пустым стулом матери.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказал он, не поднимая головы. — Ты унизила мою мать. На её юбилее. При всей родне. Она этого никогда не забудет. И я не забуду.
— А ты понимаешь, что она со мной делала десять лет?
— Это мама. Она так разговаривает. Она со всеми так.
— Нет, Юра. Она со всеми не так. Она так со мной. И ты это видел. Каждый раз. Ты видел, как она палец по шкафу проводит. Ты слышал, как она соседке рассказывает про «Юрочкину квартиру». Ты сам говорил тёте Нине про стиральную машину. Ты сегодня утром стоял и смотрел, как она меня отчитывает за холодец, и сказал: «Мама права». Ты сегодня за столом сказал, что этот праздник от тебя. А когда она отодвинула мой стул, ты отвернулся.
— А что я должен был сделать? Скандал устроить? На юбилее?
— Сказать «мама, не надо». Два слова. Ты за десять лет их ни разу не сказал.
Юрий встал и прошёлся по комнате.
— Знаешь что, Лиза. Ты сейчас должна позвонить маме и извиниться. Сегодня. Иначе я не знаю, как мы будем дальше.
Елизавета села. Впервые за весь день. На тот самый стул, который отодвинула свекровь. Он так и стоял чуть в стороне от стола.
— Нет, — сказала она.
— Что — нет?
— Я не буду извиняться. И оправдываться не буду. Я ничего плохого не сделала. Я сказала правду. Если правда твою маму унижает — это не моя вина.
— Ты обязана уважать мою семью!
— Уважение, Юра, бывает только взаимным. Я десять лет уважала твою маму. Возила ей лекарства, готовила, терпела. Она меня ни разу не уважала. А ты ни разу не заступился. Так что выбирай. Или мы с тобой живём как семья, и ты на моей стороне, когда меня унижают. Или ты живёшь по маминым правилам. Но тогда — не здесь.
— Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Из моего дома, Юра. Ты сам только что это слышал. Собери вещи, пожалуйста.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Потом выругался сквозь зубы, ушёл в спальню. Хлопали дверцы шкафа, падали вешалки. Через сорок минут он вышел с той самой спортивной сумкой и двумя пакетами.
— Ты пожалеешь, — сказал он почти теми же словами, что и мать. — Ты останешься одна. В свои сорок два.
— Возможно, — сказала Елизавета. — Ключи оставь на тумбочке. И мамин тоже, если он у тебя.
Он бросил на тумбочку свою связку. Мамин ключ, как выяснилось, был у матери.
Ночью она не спала. Сидела в зале, среди нетронутого праздника, и ела холодец прямо из формы, чайной ложкой. Холодец был прозрачный, как слеза. В три часа ночи она убрала со стола, разложила еду по контейнерам и вынесла мусор. Шары сдулись к утру сами.
В воскресенье днём она отнесла соседям шесть стульев. Соседка с пятого этажа, Галина Фёдоровна, приняла их по одному и спросила:
— Ну как юбилей-то? Мы слышали, вроде шумно было, потом раз — и тихо.
— Закончился, — сказала Елизавета. — Раньше времени.
Галина Фёдоровна посмотрела на неё внимательно, ничего больше не спросила и сунула ей в руки банку смородинового варенья. «Для настроения».
Утром в понедельник Елизавета вызвала мастера и поменяла личинку замка.
Юрий жил у родителей, в Мотовилихе, в своей детской комнате. Первую неделю он молчал. Потом начал писать. Сначала требовательно: «Ты должна извиниться перед мамой», «Ты разрушила семью из-за ерунды», «Все родственники на моей стороне». Потом мягче: «Лиза, ну давай поговорим», «Я скучаю», «Я не могу без тебя».
Вера Семёновна позвонила один раз. Сказала, что из-за невестки у неё подскочило давление и что теперь ей придётся покупать лекарства по полной цене. Елизавета сказала, что сочувствует, и положила трубку.
В начале марта Вера Семёновна сама пришла в аптеку на Сибирской. Елизавета увидела её в окошко ещё с улицы: бордовый берет, сумка на сгибе локтя. Свекровь вошла, встала в очередь. В тот день одна из фармацевтов заболела, и Елизавета, как заведующая, временно подменяла её за первым столом — именно к её окошку и подошла Вера Семёновна, положив на прилавок листок со списком, как ни в чём не бывало.
— Вот. Как обычно. Только производителя смотри.
Елизавета собрала всё по списку. Пробила на кассе. Без скидки сотрудника, по полной цене, как любому покупателю.
— Семь тысяч триста сорок рублей. Картой или наличными?
Вера Семёновна долго смотрела на неё. Сзади стояли две женщины с рецептами и мужчина с ребёнком. Потом свекровь молча достала кошелёк, отсчитала деньги и положила их на тарелочку для сдачи.
— Чек возьмите, — сказала Елизавета. — Пакет нужен? Пакет — пять рублей.
Вера Семёновна взяла чек и пакет за пять рублей и вышла, не попрощавшись. Фармацевт Оля, стоявшая у соседнего окна, проводила её взглядом и показала Елизавете большой палец.
Через месяц после юбилея, в середине марта, Елизавета подала исковое заявление о разводе мировому судье. Юрий от развода отказался: сказал на заседании, что семью можно сохранить, что жена погорячилась. Судья дала им месяц на примирение.
Этот месяц Юрий ходил к ней почти каждый день. Приходил в аптеку на Сибирской, ждал у служебного входа. Приносил тюльпаны, пирожные, однажды — плюшевого медведя, которого фармацевт Оля потом унесла домой дочке.
— Лиза, ну дай мне шанс. Я с мамой поговорю. Честно. Я ей скажу, чтобы она перед тобой извинилась. Она извинится, я её уговорю.
— Юра, я не хочу, чтобы ты её уговаривал.
— А чего ты хочешь?
— Я хотела, чтобы ты тогда встал. Когда она отодвинула стул. Просто встал рядом. Ты этого не сделал. И я больше не хочу ничего у тебя выпрашивать. Ни уважения, ни заступничества. Я десять лет выпрашивала. Хватит.
Он стоял у служебного входа с тюльпанами, и вид у него был растерянный, как у мальчика, которого не взяли играть.
— Я не понимаю, — сказал он. — Ну что такого случилось? Ну стул.
— Вот поэтому, Юра. Вот поэтому.
В середине апреля их развели. Делить было нечего: квартира была куплена до брака, машина Юрия — тоже. Юрий добровольно снялся с регистрационного учёта по месту жительства, подав заявление через Госуслуги, без напоминаний. Это было, пожалуй, единственное, что он сделал без маминого совета.
Тётя Нина позвонила в мае. Сказала, что Вера Семёновна всей родне рассказывает, как невестка выгнала Юрочку на улицу и отобрала квартиру. Но Алина, дочь тёти Нины, на семейном обеде громко спросила: «Тётя Вера, а какую квартиру она отобрала? Её же собственную?» И за столом стало очень тихо.
— Ты не думай, Лиза, — сказала тётя Нина. — Не все на их стороне. Я тебе давно хотела сказать. Ещё лет пять назад.
В июне, в субботу, Елизавете позвонили в домофон.
— Лиза, это Лев Аркадьевич. Можно я поднимусь? На минуту.
Она открыла. Свёкор, теперь уже бывший, стоял на пороге в старой ветровке, с пакетом в руках. Из пакета он достал синее овальное блюдо. Вымытое до блеска. И коробку зефира.
— Вот. Всё хотел вернуть. Да не решался.
— Проходите, Лев Аркадьевич. Чаю?
Он замялся, потом кивнул. Разулся в прихожей, аккуратно поставил ботинки носками к стене. Пошёл было на кухню, но Елизавета остановила его.
— Нет. В зал.
Она постелила на стол свою скатерть, ту самую, «дешёвую». Поставила чашки, вазочку с зефиром. Свёкор сел. Елизавета принесла чайник, налила ему, налила себе. И села сама. Напротив.
— Как вы там? — спросила она.
— Да как. Вера всё на меня обижается. Говорит, я её предал. Юрка в своей комнате сидит, в телефоне. Мать ему завтраки готовит, как в школе. — Лев Аркадьевич помолчал, повертел чашку в руках. — А я, Лиза, в огород теперь езжу. Один. Хорошо там. Тихо.
Он отпил чай и посмотрел в окно.
— Юбилей она потом в кафе отмечала. Второй раз. Сама платила. Сказала, что еда там никакая.
Елизавета засмеялась. Впервые за долгое время — легко, без оглядки.
Они просидели почти час. Говорили о погоде, о его огороде, о том, что у неё в аптеке новенькая девочка-фармацевт и всё путает. Потом Лев Аркадьевич засобирался, у дверей пожал ей руку, крепко, по-мужски.
Когда он ушёл, Елизавета вернулась в зал. Стол был накрыт на двоих. Две чашки. Две тарелки. Скатерть. Синее блюдо она поставила на верхнюю полку серванта, на видное место.
Потом села обратно на свой стул и допила остывший чай. Торопиться было некуда. Убирать кухню её никто не гнал.
