Абонемент в бассейн «Дельфин» стоил три тысячи пятьсот рублей в месяц. Восемь посещений, утром или вечером, как удобно. Юлия плавала с семи лет, в школе ездила на соревнования, в училище ходила три раза в неделю. После смены в приёмном отделении, когда гудела спина и болела голова, двадцать минут в воде снимали всё.
Последний раз она была в бассейне три с половиной года назад. За месяц до свадьбы.
Потом они с Антоном решили копить на квартиру, и Юлия первым делом вычеркнула из расходов бассейн. Три тысячи пятьсот, умноженные на двенадцать, это сорок две тысячи в год. Почти три её дежурства. Она посчитала и не стала продлевать абонемент.
После свадьбы они поселились у матери Антона. Галина Петровна жила одна в трёхкомнатной квартире на Пролетарской, в старом кирпичном доме с высокими потолками. Отец Антона давно жил с другой семьёй в Твери, алименты когда-то платил исправно, но больше ничем не интересовался.
— Живите у меня, — сказала Галина Петровна на свадьбе, обнимая сына. — Ну что вы будете чужим людям платить? Комната большая, светлая. Копите на своё. Я в ваши деньги лезть не буду. Это ваше дело.
Антон был рад. Юлия сомневалась, но цифры говорили сами за себя. Однушка в их районе стоила двадцать две тысячи в месяц. Три года без аренды — почти восемьсот тысяч.
Договорились так. Антон работал электриком в управляющей компании, получал шестьдесят тысяч. Юлия медсестрой в приёмном, с ночными дежурствами выходило около пятидесяти пяти. Антон сказал, что у него в банке открыт накопительный счёт под хороший процент, лучше, чем у неё. Туда и будут складывать. Он двадцать пять в месяц, она сколько сможет.
— Через три года будет полтора миллиона, — говорил он, рисуя на салфетке столбики. — На взнос хватит. Возьмём однушку, а может, и двушку.
Юлия переводила на его счёт по пятнадцать тысяч в каждую зарплату. Иногда двадцать, если удавалось взять лишнее дежурство.
Первые два месяца Галина Петровна действительно не вмешивалась. А на третий, когда Юлия пришла с ночной смены и открыла холодильник, свекровь сказала с кухни:
— Юленька, у нас молоко кончилось. И масло. И мясо надо бы купить, я котлет хотела сделать. Купи по дороге, ладно? Я тебе список напишу.
Юлия купила. Через неделю Галина Петровна снова дала список. Потом ещё. Потом стало ясно, что продукты на троих теперь покупает Юлия.
— Юля, ну это нормально, — сказал Антон, когда она вечером осторожно завела разговор. — Мы у мамы бесплатно живём. Надо же как-то благодарить. Продукты — это же мелочь по сравнению с арендой.
Продукты на троих выходили тысяч двадцать пять в месяц. Галина Петровна любила хорошую колбасу, красную рыбу по выходным и творог только с рынка. Юлия перестала переводить двадцать. Переводила пятнадцать, иногда десять.
Через полгода свекровь перестала платить за квартиру.
— У меня пенсия маленькая, — сказала она, положив квитанции на кухонный стол. — Двадцать одна тысяча. Сами посчитайте. А вы тут живёте, моетесь, стираете, свет жжёте. Справедливо, если коммуналку будете платить вы.
Антон посмотрел на жену.
— Юля. Ну потерпи немного. Мама правда еле сводит концы. Это же временно. Я свои двадцать пять откладываю, ты же знаешь. Просто ты пока коммуналку возьми.
Юлия взяла. И стала брать дополнительные дежурства. Сначала одно в неделю, потом два. Иногда выходила в ночь, потом в день, потом снова в ночь. Отпуск провела дома, подменяла коллег. На день рождения подруги не пошла, потому что подарок стоил бы три тысячи. Зимние сапоги отнесла в ремонт второй раз, хотя мастер честно сказал, что больше их не спасти.
Галина Петровна при этом придиралась всё чаще. То Юлия не так вымыла ванную. То слишком долго принимала душ, «вода же денег стоит». То поставила кастрюлю не на ту полку. То купила не тот хлеб.
— Ты что, белый купила? Я же говорила, бородинский!
— Галина Петровна, бородинского не было.
— Значит, надо было в другой магазин сходить!
Антон в такие минуты уходил в комнату. Говорил потом: «Ну мама такая, Юля. Не обращай внимания. Зато через год у нас своя квартира будет».
Юлия верила. Она каждый месяц спрашивала, сколько на счёте, и Антон называл цифру. Девятьсот тысяч. Миллион сто. Миллион двести. Юлия радовалась. Ещё немного.
На работе её жалели. Света, напарница по приёмному, однажды под утро, когда они сидели в сестринской над остывшим чаем, сказала:
— Юля, ты на себя в зеркало смотрела? У тебя синяки под глазами до подбородка. Ты в этом месяце сколько ночей взяла? Девять? Ты так до своей квартиры не доживёшь.
— Доживу. Ещё год, Света. Максимум полтора.
— Сходила бы хоть в бассейн. Ты же рассказывала, как любишь. Я в «Дельфин» по средам хожу, пойдём вместе.
— Вот купим квартиру, тогда и пойду, — сказала Юлия. — Каждый день буду ходить.
Света покачала головой и ничего не ответила.
Иногда ей казалось странным, что за два года Галина Петровна сделала в квартире ремонт. Сначала поменяла окна, все пять. Потом сделала ванную, с новой плиткой и душевой кабиной. Потом кухню, белую, глянцевую, с посудомоечной машиной. Потом в своей комнате натяжные потолки и ламинат.
— Подруга помогла, — объяснила она Юлии. — Мне Тамара денег одолжила. Потихоньку отдаю.
Юлия не стала спрашивать, как можно отдавать с пенсии двадцать одна тысяча, если продукты и коммуналку оплачивает невестка. Наверное, просто не хотела знать.
Узнала она в конце сентября. Случайно.
Антон уснул на диване перед телевизором, телефон лежал рядом, экраном вверх. Юлия пришла с дежурства, хотела выключить телевизор. Телефон тихо звякнул. На экране высветилось уведомление банка:
«Кредит № 4417… погашен досрочно. Остаток на накопительном счёте: 3 412,50 ₽».
Юлия перечитала. Потом ещё раз. Три тысячи четыреста двенадцать рублей пятьдесят копеек.
Она разбудила мужа.
— Антон. Что это?
Он сел, посмотрел на экран, потом на неё. Лицо у него медленно побелело.
— Юля… Подожди. Я сейчас объясню.
— Объясни.
— Ну… Маме надо было помочь. Она набрала кредитов на ремонт. Три кредита. Окна, ванная, кухня. Тысяч девятьсот вышло, с процентами больше. Платить ей было нечем, она бы в просрочку ушла, ей бы коллекторы звонили. Я не мог, Юля. Это мама. Я с прошлой осени понемногу гасил. А в этом месяце закрыл последний.
— С нашего счёта.
— Ну да. А с какого ещё?
— А мне ты каждый месяц говорил: миллион сто. Миллион двести.
Антон опустил глаза.
— Я хотел потом. Когда накоплю обратно. Я думал, успею.
— Антон. Там должно было быть полтора миллиона. Даже если кредиты девятьсот. Где остальное?
Он помолчал.
— Я свои не всегда клал, Юля. Ну, месяц положу, месяц нет. То маме на лекарства, то машину знакомому помог починить, запчасти. Я думал, потом доложу.
— И мама знала, что ты мне называешь цифры?
— Мама сказала, тебе не надо говорить. Что ты не поймёшь. Что ты чужая, в смысле, не родная, и начнёшь считать. Она просила.
Юлия села на край дивана. Смотрела на экран телефона, где всё ещё горели цифры.
Потом она открыла приложение своего банка, нашла историю переводов Антону за три года и сложила все суммы. Пятнадцать тысяч в одну зарплату, иногда двадцать, иногда десять. Получилось пятьсот сорок тысяч. Её деньги. Её дежурства. Её сапоги, которые уже не спасти.
Три года. Пятнадцать тысяч в каждую зарплату, а когда получалось, двадцать. Продукты на троих. Коммуналка. Дополнительные дежурства, ночь-день-ночь. Отпуск, в котором она подменяла коллег. Сапоги, которые уже не спасти. Бассейн, в котором она не была три с половиной года. Ради этого счёта она всё и терпела. А счёт ушёл на белую глянцевую кухню, на которой свекровь каждое утро ругала её за не тот хлеб.
А он знал. Целый год знал. И каждый месяц смотрел ей в глаза и называл цифру.
— Ты не имел права, — сказала она. — Там мои деньги тоже были. Пятьсот с лишним тысяч моих.
— Юля, ну какие твои-мои? Мы семья. Мама нас приютила. Ей помочь надо было. Ты бы что, хотела, чтобы её в суд потащили?
На шум из своей комнаты вышла Галина Петровна в халате.
— Что тут за крики?
— Мама, иди спать, — сказал Антон.
— Нет уж. Я слышу, что про меня говорят. — Она посмотрела на невестку. — Ну, узнала? И что? Сын матери помог. Это нормально. Это его долг. Ты живёшь в моей квартире, ешь на моей кухне, моешься в моей ванной. Ремонтом этим пользуешься каждый день. А теперь деньги считаешь? Жадная ты, Юля. Расчётливая. Я сразу это поняла, как ты на порог вошла.
— Мама права, — сказал Антон. — Ты неблагодарная, Юля. Мама нас три года бесплатно держит. А ты из-за денег скандал.
Юлия посмотрела на мужа. На свекровь в дверях. На свои руки, сухие и потрескавшиеся от антисептика.
Она ничего не сказала. Встала и ушла в комнату.
С той ночи она перестала покупать продукты на троих. Покупала себе: йогурт, хлеб, немного курицы, яблоки. Складывала на отдельную полку в холодильнике. Квитанцию за коммуналку в октябре положила обратно на кухонный стол, не оплатив. Зарплату и деньги за дежурства переводила теперь на свой собственный счёт, в своём банке, к которому у Антона доступа не было.
Галина Петровна заметила через две недели.
— Юля! Почему в холодильнике пусто? Где мясо? Где масло? И коммуналка просрочена, мне из управляющей компании звонили!
— Галина Петровна, я покупаю продукты себе. Коммуналку пусть платит тот, кто здесь собственник. Или Антон.
— Это что ещё за новости? Антон! Ты слышишь, что твоя жена говорит?
Антон вышел из комнаты. Даже не спросил, в чём дело.
— Юля, ну хватит уже. Ну верни как было. Ты же видишь, мама переживает. Ей же тяжело.
— Антон, — сказала Юлия. — А наши деньги? Миллион двести, которые ты мне называл каждый месяц? Где они?
Он отвернулся. Посмотрел в окно. Ушёл обратно в комнату. Юлия осталась одна на кухне со свекровью.
Галина Петровна шагнула вперёд и встала в проходе, между кухней и коридором, загородив дорогу. Невысокая, плотная, в цветастом халате, руки упёрты в бока.
— Значит, так. Мне в этом месяце ещё по одному кредиту платить. Тамаре. Тридцать тысяч. Антоша последний банковский закрыл, а Тамаре ещё должна. Ты получила зарплату, я знаю. Двадцать пятое число. Вот и переведёшь мне. А то ты, я слышала, бассейн какой-то собралась покупать. Хотелки у неё.
Юлия действительно говорила об этом. Неделю назад, вечером, вслух, самой себе, разглядывая на телефоне сайт «Дельфина». Не думала, что свекровь слушает за дверью.
— Свои хотелки засунь подальше! — сказала Галина Петровна. — Сначала мой кредит закроешь, а потом будешь деньги на себя тратить!
Юлия посмотрела на неё. На упёртые в бока руки. На новую белую кухню за её спиной.
И вдруг поняла, что не будет больше оправдываться. Ни объяснять, ни просить, ни уговаривать. Хватит.
Она достала телефон. Открыла приложение своего банка. Повернула экран к свекрови.
— Вот, Галина Петровна. Смотрите. Сорок восемь тысяч триста. Это всё, что у меня есть. Это я заработала за последний месяц. Шесть дежурств, из них четыре ночных. Ничего больше нет. Всё остальное, что я заработала за три года, ушло на вашу кухню и вашу ванную.
Свекровь прищурилась, глядя на цифры.
— Ну вот. Есть же деньги. Переводи мне. Сейчас, при мне. Тридцать Тамаре, остальное на продукты.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— То и значит. Я не буду платить за ваш ремонт. Я три года кормила эту семью. Платила за свет, за воду, за газ, за ваш творог с рынка. Мои пятьсот сорок тысяч ушли на ваши кредиты без моего согласия. Больше вы от меня не получите ни рубля. Это моя зарплата. Распоряжаюсь ей я.
Галина Петровна побагровела.
— Ах вот как! Значит, так! Тогда выметайся из моей квартиры! Нечего тебе тут делать! Жила на всём готовом, а теперь права качает! Чтобы духу твоего тут не было!
— Хорошо, — сказала Юлия.
Свекровь осеклась.
— Что «хорошо»?
— Я как раз собиралась. Я уже договорилась. Квартира-студия на Садовой, рядом с больницей. Двадцать тысяч в месяц. Ключи мне отдают в субботу. Я сегодня собиралась вам сказать.
Из комнаты вышел Антон. Он, видимо, слышал всё через дверь. Лицо у него было растерянное, испуганное. Юлия впервые видела его таким.
— Юля… Ты что? Ты куда собралась? Какая студия?
— На Садовой. Я же сказала.
— Юля, подожди. Ну ты что. Ну не надо. Давай не будем рушить семью. Ну погорячились все. Мама не всерьёз. Мама, скажи ей.
Галина Петровна молчала, поджав губы.
— Антон, — сказала Юлия. — Я останусь. Если ты вернёшь мне мои деньги. Пятьсот сорок тысяч. То, что я переводила на твой счёт за три года. Не всё сразу. Скажи, когда и как. Я подожду.
Антон смотрел на неё. Потом на мать. Потом в пол.
— Юля… Я не могу сейчас. У меня ничего нет. Три тысячи на счёте, ты же видела. Зарплата через две недели. Я… Ну, я постараюсь. Через год, может. Я буду откладывать.
— Ты три года говорил, что откладываешь.
— Ну теперь буду по-настоящему!
— Антон, — сказала Юлия устало. — Не надо больше обещать. Ладно? Просто не обещай. Я больше не могу это слушать.
Он хотел что-то сказать, но она уже ушла в комнату.
Вечером Юлия собирала вещи. Сначала документы: паспорт, диплом, медицинскую книжку, трудовой договор, сертификат. Положила в папку. Потом одежду, в большую спортивную сумку. Рабочую форму, два комплекта, отдельно, в пакет. Косметику. Зарядку. Фотографию мамы в рамке с тумбочки.
Антон стоял в дверях комнаты и смотрел. Молчал. Юлия знала этот взгляд. Он ждал. Ждал, как всегда: что она сейчас остановится, заплачет, сядет на кровать, скажет: «Ну ладно, Антоша. Давай попробуем ещё». Так было уже несколько раз за три года. После каждой ссоры с его матерью она успокаивалась, прощала, снова покупала продукты.
В этот раз она не остановилась.
Из кухни доносился голос Галины Петровны. Она разговаривала по телефону с подругой Тамарой, громко, явно чтобы слышали все.
— Да, Тома, представляешь? Уходит! Ну и пусть уходит. Только теперь, конечно, Антоше тяжело будет. Он же у меня один теперь. Коммуналка семь тысяч. Продукты тысяч двадцать пять, не меньше, я же хорошо питаюсь. И тебе долг, тридцать. Это сколько получается? Шестьдесят с лишним. А у него зарплата шестьдесят. Ну ничего, Тома, ничего. Возьмёт подработку. Справится. Мужик всё-таки.
Антон в дверях вздрогнул и обернулся в сторону кухни. Видимо, впервые услышал эти цифры вслух.
Юлия застегнула сумку. Ей не было стыдно. Не было жалко. Не было страшно. Три года она чувствовала себя виноватой: за то, что моется слишком долго, за то, что купила белый хлеб, за то, что хочет в бассейн. А сейчас внутри было тихо. Как будто кто-то выключил громкий телевизор в соседней комнате.
Ночь она провела у подруги Светы, коллеги по приёмному. В субботу получила ключи от студии.
Студия на Садовой была маленькая. Двадцать четыре метра. Кухня в углу, диван-кровать, шкаф, стол у окна. Окно выходило во двор с липами и детской площадкой. Пять минут пешком до больницы. Хозяйка, пожилая женщина, оставила на холодильнике записку: «Цветы поливать раз в неделю. Соседи тихие. Удачи».
Юлия распаковала сумку. Повесила форму в шкаф. Поставила мамину фотографию на подоконник. Сходила в магазин на углу, купила себе молока, хлеба, сыра, яблок. Белого хлеба. Просто потому, что хотелось.
Первую ночь она почти не спала. Лежала на разложенном диване, слушала, как за стеной у соседей тихо работает телевизор, и считала. Двадцать тысяч за студию. Еда, проезд, телефон. Если ничего не случится, она сможет откладывать тысяч пятнадцать. Сто восемьдесят в год. До первоначального взноса, даже самого маленького, лет семь. Семь лет. Ей будет тридцать семь.
Она поплакала немного, в подушку, чтобы не слышали соседи. Потом встала, попила воды из-под крана, постояла у окна. Во дворе горел один фонарь, под ним на лавочке спал рыжий кот.
Семь лет так семь лет, подумала она. Зато все эти семь лет цифры на счёте будет называть ей только банк.
Через неделю позвонил Антон.
— Юля. Ну как ты там?
— Нормально.
— Юля, возвращайся. Ну правда. Мама уже отошла. Она не держит зла. Ну ты же понимаешь, у неё характер. Она пожилой человек. Надо просто потерпеть немного. Ради семьи. Ради нас. Ну, Юля. Ну потерпи, а? Как раньше.
— Антон, — сказала Юлия. — Как раньше уже не будет. Я терпела три года. Больше не хочу.
— Ну а деньги… Я же сказал, я верну. Постепенно.
— Хорошо. Возвращай. Мой счёт ты знаешь.
— Так ты вернёшься?
— Нет.
Он долго молчал в трубке.
— Юля. Мне тяжело. Мама каждый день считает, сколько я ей должен. Я на подработку устроился, по выходным. Я сплю по пять часов.
Юлия хотела сказать: «Добро пожаловать». Но не сказала. Сказала только:
— Береги себя, Антон.
И положила трубку.
На следующий день она подала заявление на развод. Антон подтверждать заявление отказался, и она подала в суд. В заявлении отдельно указала: пятьсот сорок тысяч её переводов на счёт мужа потрачены им без её согласия на погашение кредитов матери. Юрист, которого она нашла по совету старшей медсестры, сказал, что при разделе суд может это учесть, но обещать ничего не стал. Юлия и не просила обещаний. Ей хватило.
Двадцать пятого, в первую зарплату после переезда, Юлия открыла в своём банке новый накопительный счёт. На своё имя. Без доверенностей и без общих паролей. Перевела туда пятнадцать тысяч. Потом подумала и настроила автоперевод на каждое двадцать пятое число.
А потом, не выходя из приложения, оплатила абонемент в «Дельфин». Три тысячи пятьсот. Восемь посещений.
В четверг, после дневной смены, она пришла в бассейн. Переоделась, приняла душ, надела старую шапочку, которая три с половиной года пролежала в ящике. Вышла к дорожкам. Пахло хлоркой, под потолком гулко отдавались голоса. Вода была голубая, неподвижная, с жёлтыми бликами от ламп.
Юлия встала на тумбочку четвёртой дорожки. Постояла, глядя на воду.
Потом оттолкнулась и прыгнула.
Первые двадцать пять метров руки не слушались, сбивалось дыхание. На второй длине она поймала ритм. На третьей уже не думала ни о кредитах, ни о белой кухне, ни о хлебе. Только вдох, гребок, выдох, разворот у стенки.
Она проплыла километр. Потом повисла на разделительной дорожке у бортика, тяжело дыша, и посмотрела на большие часы на стене.
Двадцать две минуты. Медленнее, чем в училище. Ничего. Восемь посещений в месяц. Наверстает.
