— Хватит. Или твоя мама с тётей сегодня уезжают, или ухожу я. 😡

— Вероника! Никуша! Открывай, у меня руки отваливаются!

Голос из подъезда был такой, что на площадке проснулся соседский мопс и залаял в ответ.

Ника распахнула дверь и отступила на шаг. На пороге стояла Тамара Аркадьевна, вокруг неё громоздилось целое хозяйство: клетчатая сумка на колёсиках, рюкзак, пакет с кабачками и, отдельно, обмотанная скотчем подушка.

— Мам… Ты переезжаешь?

— Я помогать приехала. Подушку свою взяла, на чужих у меня шея болит. Ну, обнимай мать, чего стоишь!

Ника обняла её, уткнулась в пахнущий поездом воротник. Почти месяц она спала урывками, по сорок минут, кормила по часам, вздрагивала от каждого всхлипа из кроватки. Сейчас всё это на миг отпустило.

— Как доехала?

— Плацкарт, верхняя полка, напротив мужчина храпел, как трактор. Я ему всю ночь тапком в бок тыкала. Ну, где мой богатырь?

Из комнаты вышел Глеб в одном носке, в мятой футболке с логотипом энергокомпании. Волосы стояли дыбом. Он вернулся с дежурства в семь утра, а сейчас было около одиннадцати.

— Здравствуйте, Тамара Аркадьевна.

— Ой, Глебушка, спишь ещё? — она окинула взглядом его босую ногу, щетину, и улыбка у неё вышла какая-то сложная. — Ну ничего, ничего. Носок второй найди, простынешь.

Глеб молча кивнул и подхватил сумку на колёсиках. Охнул.

— Там что, кирпичи?

— Банки! Грибы солёные, огурцы, лечо. И кабачки, у нас их в этом году хоть на тачке вывози. Аккуратнее неси, не урони!

Пока Глеб волок сумку на кухню, Тамара Аркадьевна уже разувалась, снимала пальто и одновременно выкладывала на тумбочку свёртки.

— Вот ватрушки, с творогом, сама пекла. А это Матвейке — шапочка, голубая, с ушками. Всю зиму вязала, глаза сломала.

Она прошла в спальню, где у стены стояла кроватка, остановилась над ней и замолчала.

Матвей спал на спине, раскинув кулачки. Три двести при рождении. Его ждали пять лет: анализы, врачи, санатории, две больничные палаты, о которых Ника до сих пор не могла говорить спокойно.

— Нос — наш, — шёпотом сказала мать. — Аркадьевский. И подбородок твой. Дождались, Никуша. Дождались.

Ника встала рядом. Впервые за месяц ей показалось, что в этой квартире есть ещё один взрослый, который не испугается вместо неё.

Первую неделю мать была её спасением.

Она варила супы, крутила котлеты, перестирала всё бельё в доме и перегладила даже кухонные полотенца. По ночам забирала Матвея, ходила с ним по коридору, бормоча что-то про «зайку-побегайку».

— Ты корми и спи, — командовала она, выхватывая у Ники тряпку. — Остальное не твоя забота.

Глеб возвращался с подстанции в половине восьмого утра и находил на плите сырники, накрытые тарелкой.

— Ешь, Глебушка. Работа у тебя опасная, электричество — это тебе не шутки.

— Спасибо.

Он ел, мыл за собой тарелку и уходил спать. Ипотека за двушку в новостройке забирала больше половины его зарплаты. Ночные дежурства оплачивали выше, и он брал все, какие предлагали.

Квартиру они купили три года назад в бетоне, без стяжки и без единой розетки. Проводку Глеб тянул сам, по вечерам, с фонариком на лбу. Плитку в ванной клали вдвоём, полгода жили без межкомнатных дверей. Родители Ники тогда добавили двести тысяч на кухонный гарнитур.

Об этих двухстах тысячах Тамара Аркадьевна не забывала ни на минуту.

На шестой день Ника вернулась из душа и не нашла кроватку.

Она постояла посреди спальни, глядя на пустое место у стены, на вмятины в ковре от ножек.

— Мам! А где Матвей?

— У меня! — донеслось из гостиной, где мать спала на раскладном диване. — Я его к себе перекатила. Вам с Глебом выспаться надо, а я всё равно как сова.

— Мам, педиатр сказала, чтобы первые месяцы он был с нами.

— Педиатр! Ей двадцать шесть лет, у неё своих детей нет. Я тебя вырастила без всяких педиатров, и ничего, живая.

Ника открыла рот, закрыла его и пошла кормить сына. Мать ведь не спит ночами, мать бросила огород и кошку на соседку, мать примчалась за тысячу километров.

На восьмой день на холодильнике появилась магнитная доска. Ника её не покупала.

Сверху крупным, ровным учительским почерком было выведено: «ГЛЕБУ». Ниже по пунктам:

«1. Плинтус в коридоре отходит.

2. Дверца шкафа скрипит.

3. На балконе бардак!!!»

Три восклицательных знака стояли, как три выстрела.

Глеб пришёл с дежурства, постоял перед холодильником, взял губку и стёр всё одним движением.

— Это что сейчас было? — Тамара Аркадьевна появилась в дверях с Матвеем на руках.

— Я знаю, что нужно сделать в своей квартире.

— Так я же для удобства! Мужчины — они как дети, им всё записывать надо.

— Мне не надо.

Он налил себе воды и ушёл в комнату. Мать покачала головой вслед.

— Устаёт, — сказала она Нике тоном, каким говорят «капризничает». — Ну ничего. Сына родил, теперь пусть пашет. Ребёнок-то какой выстраданный.

Ника промолчала. Она видела, как Глеб приходит после ночи, как сидит на краю ванны по пять минут, прежде чем включить воду. Но говорить об этом матери почему-то не хотелось.

На десятый день пропали инструменты.

Глеб вернулся в три часа ночи, потому что на линии случилась авария, гололёд оборвал провода в частном секторе. Дома у Матвея хрипел ночник, и Глеб хотел быстро его разобрать.

Ящика с инструментами на балконе не было.

Он полчаса шарил в темноте, подсвечивая телефоном, и нашёл отвёртку утром, в коробке из-под обуви, на антресоли, под пакетом со старыми шторами.

— Я на балконе прибралась, — сообщила за завтраком Тамара Аркадьевна. — Там же пройти было невозможно. У Степана Ильича, царство ему небесное, каждый гвоздь лежал в баночке, баночки подписаны.

Глеб поднял глаза на Нику.

Ника смотрела в чашку.

Через пару дней Глеб пришёл совсем поздно, в половине второго ночи. На кухне горел свет.

Тамара Аркадьевна сидела в халате над остывшим чаем.

— Половина второго, — сказала она вместо «здравствуй». — Ника тебя ждала, уснула.

— Авария была.

— Авария, — повторила она так, будто пробовала слово на вкус. — Степан Ильич тоже на заводе работал. Сорок лет. Но в восемь вечера он сидел за столом. Как часы.

Глеб открыл холодильник и достал кастрюлю.

— У него не было ночных дежурств.

— Мужчина сам решает, какие у него дежурства. Хочет быть с семьёй — будет. Не хочет — всегда найдётся авария.

Он поставил кастрюлю на плиту. Пальцы плохо слушались, конфорка щёлкнула только с третьего раза.

— Тамара Аркадьевна, я пятнадцать часов на ногах. Давайте не сейчас.

— Давай, — она встала, забрала чашку. — Только завтра ты опять проспишь до обеда. А сын растёт, отца не видит.

Она ушла. Глеб остался смотреть, как на поверхности супа собираются пузыри. Есть расхотелось совсем.

На следующий день разговор за обедом свернул к деньгам.

— Ника, а ипотека у вас ещё сколько?

— Восемнадцать лет. Если не гасить досрочно.

— Восемнадцать! — мать прижала ладонь к груди. — Это ж каторга. А если Глеба сократят? Или, не дай бог, током ударит?

— Не сократят, — сказал Глеб в тарелку.

— Дай-то бог. Только подстраховаться бы. Подработку взять, по выходным. Степан Ильич, помню, по воскресеньям соседям холодильники чинил. Копеечка к копеечке.

— Мам, у него и так сутки через сутки, — сказала Ника.

— Доченька, все так живут. Ребёнок, ипотека — тут уж не до диванов.

Глеб аккуратно положил ложку.

— Спасибо, было вкусно.

Он надел куртку и вышел. Ника видела в окно, как он стоит у детской площадки, сунув руки в карманы, и смотрит на пустые качели.

Вечером он перехватил её у двери ванной.

— Поговори с ней.

— О чём?

— Ника, не надо. Ты всё видишь. Две недели я слышу, что я хуже её покойного мужа. Что я мало работаю, много сплю, неправильно лежат мои отвёртки. Она утащила сына в другую комнату, расписывает мне задания на холодильнике. Я не знаю, что завтра будет. Я так больше не могу.

Ника почувствовала, как поднимается обида, горячая и несправедливая, но очень удобная.

— Она ночами с ребёнком сидит, Глеб. Готовит, стирает. А ты цепляешься к каждому слову.

— Цепляюсь?

— Потерпи. Она же не навсегда.

Он посмотрел на неё долго и как-то устало.

— Понял.

Ушёл в спальню. Дверью не хлопнул, просто тихо щёлкнул замок.

Ника стояла в коридоре и злилась. Мать бросила дом, огород, кошку, спит на раскладном диване, а он недоволен. Мужчины все одинаковые: пока тепло и сыто, молчат, а чуть что не по ним, сразу виноват кто-то другой.

Через два дня Ника несла бутылочки на кухню и остановилась в коридоре.

Мать говорила по телефону. Говорила громко, по-учительски, будто на задней парте сидел глуховатый троечник.

— Квартирка хорошая, Нин, сами отделали. Матвейка — золото, весь в нашу породу. Только зять… — пауза, вздох. — Не опора, понимаешь? Всё спит, всё устал. Мягкий какой-то, ни рыба ни мясо. А ребёнок-то какой долгожданный… Тут бы мужика покрепче рядом.

Ника прижала бутылочки к груди.

— Нет, ну не пьёт, не гуляет, — продолжала мать. — Но пустое место. Стёпа мой в его годы гору бы свернул. А этот придёт, ляжет, и нет человека.

Сердце застучало где-то в горле.

Это её муж. Это он с фонариком на лбу тянул проводку в этой квартире. Это он после пятнадцати часов на линии встаёт к Матвею, если она просит. Это он ни разу за две недели не повысил голос на её мать.

А мать говорит про него «пустое место».

Ника на цыпочках ушла в спальню и села на кровать. Бутылочки так и остались у неё в руках.

Она вспомнила «потерпи». Вспомнила, как отвела глаза, когда он нашёл отвёртку на антресоли. Вспомнила, как он стоял у качелей.

Он не жаловался. Он терпел. Ради неё. А она сделала виноватым его.

Щёки горели так, что пришлось прижать к ним холодный пластик.

Вечером Глеб вернулся рано. Ника смотрела на него, как будто видела впервые: серые тени под глазами, плечи, которые держатся из последних сил. Он машинально протянул руку туда, где раньше висел его рабочий ремень с инструментами. Крючка не было.

— Ремень в кладовке, — бросила Тамара Аркадьевна, не оборачиваясь от плиты. — Нечего ему в прихожей висеть.

Глеб промолчал и пошёл в кладовку.

— Тебе погреть? — спросила Ника.

Он обернулся. В глазах было удивление и что-то настороженное. Давно она так не спрашивала.

— Я сам.

— Сам он, — хмыкнула мать. — Ну хоть что-то сам.

Ника открыла рот. Слова встали поперёк горла.

Не сейчас. Но внутри уже что-то повернулось, как ключ в замке.

—————————————-

Утром мать объявила, разливая какао:

— Нина завтра заедет. Она к дочке в Тверь едет, у нас пересадка. Переночует, на Матвейку поглядит.

Ника поставила чашку.

— Мам, ты могла бы сначала спросить.

— О чём? Сестра родная, не с улицы же.

Глеб молча допил чай и ушёл одеваться.

Нина Аркадьевна приехала к вечеру с маленьким чемоданом и коробкой зефира. Она была тихая, в очках на цепочке, и порог переступила так осторожно, будто боялась наступить на мину.

— Я на одну ночь, Никуша. Не обижайся, что так вдруг.

— Что вы, тётя Нина. Проходите.

Ужинали вчетвером. Глеб пришёл, вежливо поздоровался, сел. Тамара Аркадьевна раскладывала голубцы и рассказывала про Матвейку, про соседей, про новостройку.

— А зять у тебя хороший, — сказала Нина, кивнув на Глеба. — Только пришёл, а сразу к столу, к семье. Ника, тебе повезло.

Тамара Аркадьевна усмехнулась.

— Повезло… Вон у них сосед, Кирилл, тоже работает. А по субботам жену с коляской в парк вывозит. Балкон себе застеклил, сам. Хозяин! А этот…

Глеб положил вилку.

— А Кирилл, — продолжала мать, ничего не замечая, — ещё и машину жене купил. А тут…

— А тут что? — негромко спросил Глеб.

В кухне стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник.

— Да я так, — Тамара Аркадьевна поправила салфетку. — К слову.

— К слову, — кивнул Глеб. — Две недели всё к слову. Степан Ильич, теперь Кирилл. А я тут так, мимо проходил.

— Глеб… — начала Ника.

— Подожди. — Он повернулся к тёще. — Вы живёте в квартире, которую я купил и за которую плачу. Я работаю по ночам на высоковольтной линии, чтобы вашей дочери и вашему внуку было тепло. А вы меня перед сестрой выставляете пустым местом?

Нина Аркадьевна сняла очки и стала протирать их краем кофты.

— Тома, — тихо сказала она. — Может, не надо? Это их дом.

— Их! — Тамара Аркадьевна вспыхнула. — Только в этот дом и наши деньги вложены! Ника, ты забыла, на что у вас кухня стоит?

— Двести тысяч, — ровно сказал Глеб. — Три года назад. Я помню. И я вам благодарен, честно. Но это не покупает вам права решать, где спит мой сын, кто ночует в моей квартире и каким словом меня называть.

— Каким словом?! Я ночами не спала! Я варила, стирала!

— Вы помогали. А потом начали распоряжаться. Сына унесли из нашей спальни. Мои инструменты спрятали. Задания мне на холодильнике пишете. И каждый день, каждый, я слышу, какой я никудышный муж и отец.

Тамара Аркадьевна набрала воздуха, но Глеб встал.

— В этой квартире командовать вы не будете.

Он посмотрел на Нику.

— Выйдем.

В коридоре было темно, горел только ночник у двери. Глеб прислонился к стене. Он не кричал, не сжимал кулаки. Он был пустой, как выкрученная лампочка.

— Я больше не могу, Ник, — сказал он. — Я молчал ради тебя. Ради Матвея. Хватит. Или твоя мама с тётей сегодня уезжают, или ухожу я. Сниму комнату, буду приходить к сыну. Но жить с ней под одной крышей я не буду.

Ника смотрела на него, и в ушах звучало: «пустое место», «не опора», «мужика покрепче».

А перед ней стоял мужчина, который две недели глотал всё это молча, потому что любил её.

— Не надо никуда уходить, — сказала она.

— Ника…

— Я сама. Это моя мать и мой разговор.

Она не стала ждать ответа и вернулась на кухню.

Мать сидела с прямой спиной и поджатыми губами. Нина смотрела в тёмное окно.

Ника села напротив.

— Мам, спасибо. Правда. Без тебя я бы первые недели не выдержала. Я это помню и буду помнить.

— Ну вот, а он…

— Но ты перешла черту. Ты унесла моего сына из моей спальни, не спросив меня. Ты пригласила гостей в мою квартиру, не спросив меня. Ты каждый день унижаешь моего мужа. А позавчера по телефону назвала его пустым местом. Я слышала.

Тамара Аркадьевна побелела так, что на лице проступили веснушки.

— Ты подслушивала?

— Ты говорила на всю квартиру. — Ника не отвела взгляда. — Глеб мой муж. Отец Матвея. Хозяин в этом доме он, а не Степан Ильич и не Кирилл с третьего этажа. И если мне придётся выбирать, я выбираю его. Уже выбрала.

Повисла тишина. Нина Аркадьевна встала первой.

— Тома, собирайся. Поедем. Перебуду ночь на вокзале, не впервой.

— Вот, значит, как, — Тамара Аркадьевна поднялась, не глядя на дочь. — Рожала, растила, ночами не спала, через всю страну ехала. И вот спасибо. Хорошо. Соберусь.

— Мам, никто тебя не гонит на ночь глядя. Глеб вызовет такси до гостиницы у вокзала, я оплачу. Утром спокойно поедете.

Мать дёрнула плечом и ушла собираться.

Через час они стояли в прихожей. Тамара Аркадьевна застёгивала сапоги и демонстративно молчала. Подушку, обмотанную скотчем, она прижимала к себе, как щит.

Нина обняла Нику у двери и шепнула ей в ухо:

— Правильно, девочка. Давно надо было. Тома отойдёт, она отходчивая. Только не сразу.

Дверь закрылась.

В квартире стало тихо. Не тяжело-тихо, как последние недели, а по-настоящему, по-домашнему.

Глеб стоял у окна и смотрел, как такси сворачивает за угол. Ника подошла, встала рядом.

— Прости, — сказала она. — Я должна была понять раньше. Не через подслушанный разговор.

Он ничего не ответил. Просто нашёл её ладонь и сжал.

Потом они вдвоём перекатили кроватку обратно в спальню. Матвей даже не проснулся.

Мать позвонила через пять дней. Голос был сухой, но уже без обиды.

— Как Матвей?

— Хорошо, мам. Голову держит.

— Ну и молодец.

Пауза.

— А ты сама как?

— Нормально. Высыпаюсь.

— Ну… ладно. Шапку ему надевай, ветер у вас.

— Надеваю, мам. Голубую, с ушками.

Мать помолчала, и Нике показалось, что она улыбнулась.

— Звони, если что.

Ника положила телефон и вышла на балкон. Там пахло свежими опилками. Глеб на коленях прикручивал к стене стеллаж для инструментов. Над каждой полкой уже висела бумажная наклейка: «отвёртки», «ключи», «провода».

— Это что, баночки подписаны? — засмеялась Ника.

— Это чтобы больше никто не убирал, — серьёзно ответил он. — Здесь всё лежит по моим правилам.

Ника прислонилась к косяку и подумала, что это ещё не мир с матерью. Скорее перемирие. Но с него начиналось что-то новое: она больше не девочка, которую можно отругать за немытую чашку, а мать больше не директор в её доме. Две взрослые женщины, которым предстоит заново учиться разговаривать.

А для себя она решила просто: гости в этом доме будут, а жильцов больше не будет. Здесь живут трое: она, Глеб и Матвей.

И правила здесь тоже их.

Оцените статью
Добавить комментарии

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Хватит. Или твоя мама с тётей сегодня уезжают, или ухожу я. 😡
Зарплату получила? Отлично, давай сюда. Кредит за мою маму сам себя не закроет! — заявил мне муж