— Ты правда считаешь, что сейчас самое время для этого? — голос Юли звучал тихо, в нём ещё теплилась мягкость, попытка сгладить острые углы, о которые они спотыкались последние месяцы.
— А когда время? Когда? — Тимур резко остановился посреди тротуара, преграждая ей путь своим массивным телом. — Пацаны ждут. Мы договаривались. Три недели не виделись, Юлёк. Дай карту.
— Тимур, пожалуйста, — она вздохнула, поправляя ремешок сумки, который врезался в плечо. — У нас квартплата висит. Завтра последний день, иначе начислят пени. Ты же знаешь, я откладывала именно на это. И набойки… Посмотри на мои туфли, я хожу как хромая утка.
— Опять ты начинаешь… — он закатил глаза, и в этом движении сквозило такое неприкрытое пренебрежение, что Юле стало холодно, несмотря на душный вечер. — «Набойки», «квартплата». Ты как бабка старая. Скучная ты стала, Юлька. Раньше не такая была.
— Я просто хочу, чтобы мы жили без долгов, — в её голосе зазвучала надежда на понимание. Она заглянула ему в глаза, пытаясь найти там того парня, за которого выходила замуж три года назад. — Тимур, там всего пять тысяч осталось. Если ты сейчас просадишь половину в баре, мы не вытянем до аванса.
— Да что ты заладила! НЕ ВЫТЯНЕМ, НЕ ВЫТЯНЕМ! Сказал, найду бабки, значит, найду. Дай карту, я сказал.
— Нет, — твёрдо ответила она.
— Чё ты сказала? — Тимур подался вперёд, его лицо налилось некрасивой краснотой.
— Я сказала НЕТ. Тимур, это мои заработанные деньги. Ты свою зарплату спустил на… я даже не знаю на что. На ставки? На запчасти для машины, которая не ездит?
— Жадная стала, да? — процедил Тимур, сплёвывая на асфальт совсем рядом с её новыми, но уже требующими ремонта туфлями. — Зажала для мужа копейки.
Юля молчала. Мягкость ушла, терпение иссякло, надежда рассыпалась в прах. Она просто хотела дойти до дома, снять эту обувь и выпить чая.
Они шли к подъезду в гнетущем молчании. Тимур кипел. Внутри у него клокотала злость. У него, у заведующего складом, у человека, которого (как он считал) уважают «реальные пацаны», жена отбирает право распоряжаться деньгами. Это был удар по самолюбию, который требовал выхода. Ему нужно было на ком-то отыграться. Прямо сейчас.
У металлической двери подъезда сидела кошка. Обычная, дворовая, трёхцветная — говорят, такие приносят счастье. Она была худой, с ободранным ухом, и доверчиво потянулась к ногам подошедших людей, надеясь на кусочек колбасы или хотя бы на тепло. Кошка тихо мяукнула, и этот звук стал спусковым крючком.
— Пшла вон, тварь! — рявкнул Тимур.
Он размахнулся ногой. Удар пришёлся прямо под рёбра маленького животного. Это был не толчок, это был целенаправленный, мощный пинок тяжёлым мужским ботинком.
Кошка не успела убежать. Её тело, словно тряпичная кукла, отлетело в сторону и с глухим, тошнотворным звуком ударилось о бетонный цоколь дома.
— А-а-а! — Юля вскрикнула так, словно ударили её. Она зажала рот руками, глаза расширились от ужаса.
Кошка лежала на асфальте, судорожно хватая ртом воздух. Из её пасти потекла тонкая струйка крови. Она пыталась встать, но задние лапы не слушались, и она лишь беспомощно скребла асфальт передними когтями, издавая страшные, хриплые звуки.
— Ты что наделал?! — закричала Юля, бросаясь к животному. — Ты убил её! Ты сумасшедший!
Тимур стоял, тяжело дыша. На секунду ему стало не по себе, но он тут же задавил это чувство привычной агрессией.
— Да чё ей будет… Под ногами нефиг путаться. Развели тут зоопарк, пройти негде. Идём домой, дура.
— Уходи, — прошептала Юля, не поднимая головы. Она гладила кошку дрожащей рукой, не зная, как взять её, чтобы не причинить боль. — Уходи отсюда! Я видеть тебя не могу!
— Ну и сиди со своей блохастой, — фыркнул он, открыл дверь магнитным ключом и скрылся в темноте подъезда.
Эмоциональная дуга Юли резко надломилась. Разочарование, копившееся месяцами, мгновенно трансформировалось в ледяной ужас, а затем в острую необходимость действовать. Она забыла про деньги, про усталость, про каблуки.
Юля сняла с себя лёгкую куртку, осторожно завернула в неё хрипящее животное. Кошка была невероятно лёгкой, почти невесомой, только сердце билось так часто, что казалось, оно сейчас разорвёт грудную клетку.
— Потерпи, маленькая, потерпи, — шептала Юля, ловя такси.
Ветеринарная клиника встретила её запахом хлорки и медикаментов. Молодой врач, посмотрев на пациента, покачал головой.
— Нужен рентген, УЗИ, стационар. Удар был очень сильный. Похоже на разрыв внутренних органов и перелом рёбер. Вы понимаете, что это будет стоить недёшево?
Юля достала ту самую карту, которую не дала мужу.
— Делайте всё, что нужно. СПАСИТЕ её.
Пока кошку, которую записали как «Найда», уносили в операционную, Юля сидела в коридоре и смотрела в одну точку. Телефон пискнул. Пришло сообщение от банка: списание за обследование. Денег на карте почти не осталось. Квартплата отменялась, ремонт туфель отменялся.
Ей нужно было ещё.
Юля набрала номер своей подруги Оксаны. Она была художником-оформителем, человеком прямым и не терпящим лжи.
— Окс, привет. Прости, что поздно. Мне очень нужны деньги. Срочно.
— Что случилось? Тимур опять во что-то вляпался? — голос подруги был настороженным.
— Нет… Да… — Юля заплакала. Слёзы текли по щекам, капали на колени. Она рассказала всё. И про ссору, и про карту, и про тот страшный звук удара о бетон.
На том конце провода повисла тишина.
— Юль, ты понимаешь, кто он такой? — голос Оксаны стал жёстким, как наждачная бумага. — Это не просто мудак. Это С А Д И С Т. Живодёр. Человек, который может ударить беззащитное существо, рано или поздно ударит и тебя.
— Он просто сорвался… Мы поругались…
— Не ищи ему оправданий! НЕТ оправдания жестокости. Животные тут при чём? Он выместил злобу на слабом. Это диагноз, Юля. Беги от него. Я скину деньги, но обещай мне, что ты задумаешься.
Юля закончила разговор и вытерла лицо. «Не хочу верить», — думала она. Три года жизни. Планы на ипотеку. Поездки на дачу. Неужели всё это перечёркнуто одним ударом ботинка?
Она вернулась домой за полночь. В квартире пахло жареной картошкой. Тимур стоял на кухне, неуклюже помешивая что-то в сковороде. Увидев жену, он попытался улыбнуться.
— Ну что, явилась? Я тут ужин приготовил… Типа, мир?
Юля прошла мимо него, даже не взглянув.
— Эй, я с кем разговариваю? — Тимур, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение, бросил лопатку на стол. — Ну сорвался я, ладно! Извини! Чё ты трагедию строишь? Это всего лишь кошка! Тварь подвальная! Их вон миллионы бегают!
Юля остановилась в дверях спальни. Медленно повернулась. В её глазах не было ни слёз, ни злости. Там был холод. То самое холодное решение, которое начинает формироваться где-то глубоко в подсознании.
— Ты чуть не убил живое существо, — тихо сказала она. — Только потому, что я не дала тебе на пиво. Ты понимаешь, насколько это низко?
— Ой, всё, давай без моралей! Ты сама виновата, довела меня! Если бы ты нормально себя вела, ничего бы не было!
Он искренне не видел в своём поступке ничего постыдного. В его картине мира он был прав: жена не подчинилась, он разозлился, кошка попалась под руку (под ногу). Виноваты все вокруг: жена, кошка, правительство, обстоятельства. Только не он.
В тот вечер они спали в разных комнатах. Юля лежала с открытыми глазами и слышала, как за стеной храпит человек, который ещё вчера казался ей родным. Теперь этот храп вызывал у неё физическое отвращение.
Утро началось с молчания. Тимур ушёл на работу, хлопнув дверью.
На складе было сыро и шумно. Погрузчики сновали между стеллажами. Тимур работал кладовщиком уже пять лет. Работа нервная, ответственная — пересорт, недостачи, вечные проверки.
В обеденный перерыв он подсел к Косте, водителю электрокара, мужику в возрасте, спокойному и рассудительному. Тимуру нужно было выговориться, найти союзника, утвердиться в своей правоте.
— Прикинь, Костян, моя вчера устроила, — начал Тимур, откусывая бутерброд. — Не дала карту, так мы на улице поругались. Я со зла кошака какого-то пнул, ну, чисто случайно, чтоб пар выпустить. А она теперь со мной не разговаривает. Денег кучу угрохала на ветеринарку. Дура, скажи?
Костя медленно жевал, глядя в стену. Рядом с ним на скамейке лежал его старый промасленный рюкзак.
— Сильно пнул? — спросил Костя, не глядя на Тимура.
— Да нормально так, отлетела в стену. Но живая вроде. Чё ей будет? У них девять жизней.
Костя перестал жевать. Он отложил еду и посмотрел на Тимура тяжёлым взглядом.
— У меня собака есть, — медленно произнёс Костя. — Полкан. Я его щенком из деревни привёз. Мы с ним пятнадцать лет вместе. Он уже не слышит почти, ходит плохо. Но когда я домой прихожу, он хвостом бьёт. Для меня это самое родное существо. Ближе многих людей.
— Ну то своя собака, а то блоховоз уличный, — отмахнулся Тимур.
— А какая разница? — тихо спросил Костя. — Боль чувствуют все одинаково. Я вот помню, в детстве у меня кормушка была. Синички там. А соседский кот двух синичек сожрал, родителей. А птенцы в гнезде остались. Я лазил, кормить пытался, червяков копал. Но не выжили они. Погибли. Я тогда неделю ревел.
— Ну ты даёшь, — хмыкнул Тимур. — Ты такая же баба, как и моя жена. Нытики.
— Нет, Тимур, — Костя встал, стряхивая крошки с комбинезона. — Не баба я. Просто человеком надо оставаться. Не простит она тебя. И правильно сделает. Гнилой ты.
Костя ушёл к своему погрузчику, оставив Тимура одного. Слова коллеги задели его, но не совесть, а гордыню. «Гнилой? Я? Да пошли вы все!» — думал он. Но червячок сомнения зашевелился. Не в том, что он сделал плохо, а в том, что это может иметь последствия для его комфорта.
Ему не хотелось скандалов, не хотелось делить имущество, искать съёмную хату. Ему хотелось, чтобы всё было как раньше: ужин на столе, выглаженные рубашки, тёплый бок жены ночью.
Он решил действовать по-своему. Раз слова не работают, надо купить прощение. Это всегда работало.
Он зашёл в приложение банка и оформил микрокредит — быстро, под приличных проценты, но кого это волнует? На карте появились деньги. Он купил огромный букет алых роз, дорогой торт и бутылку французского вина. Это был жест. Широкий жест «настоящего мужика».
Дома он накрыл на стол, зажёг свечи (нашёл где-то в шкафу). Время шло. Семь, восемь, девять вечера. Юли не было.
Злость снова начала поднимать голову. «Где она шляется? Опять у матери? Или…»
Мысль кольнула его внезапно. Юля когда-то давно, до их знакомства, встречалась с парнем. Большая любовь, все дела. Они расстались, потому что тот уехал по контракту за границу. А вдруг вернулся? Вдруг она сейчас с ним? Жалуется на «плохого мужа», а тот её утешает?
Ревностная фантазия рисовала картины одну гаже другой. Тимур открыл вино и прямо из горла сделал несколько больших глотков. Алкоголь ударил в голову, подогревая гнев.
Замок щёлкнул в десять вечера.
Юля вошла тихо, уставшая, осунувшаяся. Она сразу после работы поехала в клинику. Найде стало чуть лучше, она поела, но предстояла ещё операция. Юля потратила все нервы и силы на разговоры с врачами.
— И где мы были? — голос Тимура звучал угрожающе. Он сидел за столом, букет роз уже начал увядать без воды, торт подтаял.
— У ветеринара, — коротко ответила она, снимая туфли.
— Ах, у ветеринара… А может, у кого другого? У хахаля своего старого?
Юля посмотрела на него как на сумасшедшего.
— О чём ты говоришь?
— Да знаю я вас, баб! Только повод дай — сразу хвостом вертеть! Я тут, понимаешь, готовлюсь, сюрприз делаю, цветы эти вшивые купил, а она шляется ночами!
Он схватил букет и швырнул его ей под ноги. Самое дорогое, что он мог придумать, теперь валялось на грязном коврике у двери.
— Это тебе! Жри! — крикнул он, покачнулся, схватил недопитую бутылку и ушёл в спальню.
Юля осталась стоять в прихожей. Она смотрела на рассыпанные розы, на торт на столе, на пустой стул. Ей не было страшно. Ей было бесконечно противно.
Она прошла на кухню, села на табурет и заплакала. Она понимала, что точка невозврата пройдена. Слова Оксаны «он садист» и слова самого Тимура «твари» смешались в единый гул.
Жадность (пожалел деньги на семью), страх (побоялся показаться слабым перед воображаемыми пацанами), наглость (требовал прощения подарками, купленными в долг) и предательство (ударил того, кого должен был защищать) — всё это выстроилось в чёткую картину.
На следующий день Юля отпросилась с работы пораньше. Ей нужен был совет. Но не подруги, а человека старшего, мудрого. Она пошла к свекрови.
Мать Тимура, Лариса Ивановна, жила со своим вторым мужем, Виктором Петровичем. Квартира у них была добротная, но душная, заставленная шкафами с хрусталём. Свекровь открыла дверь, удивлённо приподняв нарисованные брови.
— Юля? А Тимур где?
— Он на работе. Лариса Ивановна, мне нужно поговорить.
На кухне сидел Виктор Петрович, в растянутой майке, и с шумом хлебал чай из блюдца. Он даже не поздоровался, лишь буркнул что-то нечленораздельное и уткнулся в газету.
Юля рассказала всё. Без эмоций, только факты. Про деньги, про ссору, про кошку.
Лариса Ивановна слушала, поджав губы. Она всегда считала своего сына идеальным, а всех его женщин — недостаточно хорошими.
— Ну и что? — наконец сказала свекровь, когда Юля закончила. — Ты из-за кошки пришла жаловаться?
— Лариса Ивановна, он её покалечил. Специально.
— Юлечка, — свекровь улыбнулась, поправляя причёску. — Мужчины — они такие, вспыльчивые. У него работа тяжёлая, нервы. А ты, как мудрая женщина, должна сглаживать. Ну пнул, с кем не бывает? Не убил же. А ты деньги из семьи тащишь на лечение дворовой твари. Это, милочка, расточительство.
Виктор Петрович хмыкнул из-за газеты:
— Бабы нынче пошли… Из мухи слона дуют. Я вон своей первой жене как-то…
Он не договорил, но смысл был ясен. Юля смотрела на этих людей и видела зеркальное отражение своего мужа. То же равнодушие, та же уверенность в своей правоте, то же отсутствие эмпатии. Яблоко от яблони.
— Я думала, вы поймёте, — тихо сказала Юля, вставая.
— Я понимаю одно: разбивать семью из-за ерунды — это глупость, — отрезала свекровь. — Иди домой, проси прощения у мужа за то, что нервы ему треплешь, и живите спокойно. И не вздумай кому болтать про это, не позорь сына.
Юля вышла на улицу. Воздух показался ей необычайно свежим после спёртой атмосферы квартиры свекрови. Она поняла: поддержки не будет. И это было даже хорошо. Это развязывало руки.
Вечером она ждала Тимура. Он пришёл трезвый, но хмурый, ожидая продолжения банкета с выяснением отношений.
— Нам нужно пожить отдельно, — сказала Юля прямо с порога. Спокойно, без надрыва.
Эта фраза подействовала на Тимура как красная тряпка на быка. Его самые страшные подозрения «подтвердились».
— Я так и знал! — заорал он, его лицо перекосилось от злобы. — У тебя кто-то есть! Признавайся, стерва! К кому собралась? К своему бывшему? Или на работе нашла кого побогаче?
— Причём тут другие мужчины, Тимур? Дело в тебе. В том, какой ты.
— Не ври мне! — он замахнулся, но не ударил, хотя Юля даже не моргнула. — Пожить отдельно она хочет… Да вали! Вали на все четыре стороны! Но учти: уйдёшь — назад дороги не будет! Приползёшь потом проситься — не пущу!
— Я не приду, — ответила она.
— Ну и УБИРАЙСЯ! Прямо сейчас! Чтоб духу твоего здесь не было! Потаскуха!
Он оскорблял её, выкрикивая грязные, жаргонные слова, которые обычно использовал с грузчиками. В этом потоке грязи Юля окончательно убедилась в правильности своего решения. Она пошла собирать вещи.
Их было немного. Квартира была съёмная, мебель хозяйская. Одежда, ноутбук, книги, несколько коробок с документами. Пока она собиралась, Тимур сидел на кухне и громко, демонстративно смотрел телевизор, прибавив звук на полную мощность.
Когда за ней закрылась дверь, Тимур почувствовал странную смесь торжества и страха. «Никуда она не денется, — убеждал он себя. — Поживёт пару дней у подруги и вернётся. Кому она нужна с таким характером?»
Прошёл день. Второй. Третий. Юля не звонила. Её вещи исчезли из шкафов, исчезли её зубная щётка, её шампунь, её запах. Квартира стала пустой и гулкой.
На третий день Тимур вернулся с работы злой и уставший. Он забыл купить еды, холодильник был пуст. Он привык, что Юля всегда заботится об этом.
— Ну всё, хватит ломаться, — пробормотал он и набрал её номер.
«Абонент временно недоступен».
Он позвонил ещё раз. Потом ещё. Тишина. Злость снова захлестнула его. Как она смеет игнорировать его? Он — идеальный мужчина, он работает, он не пьёт (ну, почти), он приносит деньги.
Не зная, что делать, он пошёл к Оксане, подруге жены. Он знал, где она живёт.
Дверь открылась, и на пороге возникла Оксана. Она смотрела на него с нескрываемым презрением.
— Где моя жена? — грубо спросил Тимур. — Скажи ей, чтоб домой шла, хватит цирк устраивать.
— У тебя больше нет жены, Тимур, — холодно ответила Оксана.
— Ты чё лепишь? Мы не разводились. Говори, где она, или я…
— Или ты что? Ударишь меня? Как кошку? — Оксана усмехнулась. — Ты здесь не командуй. Юля подала на развод. Она сняла комнату. К тебе она не вернётся.
— Это ты ей мозги промыла! Это ты, змея! Она, поди, с мужиком там кувыркается, а ты её покрываешь!
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Здесь живут рассказы, которые согревают душу и возвращают веру в людскую доброту.
Оксана молча нырнула в прихожую, взяла с полки небольшое зеркальце и сунула его прямо в лицо Тимуру.
— Посмотри на себя, — сказала она. — Посмотри внимательно. На свои глаза. На свои губы. Ты видишь, во что ты превратился? У тебя лицо зверя. Мерзкое, отвратительное, злое лицо. Ты думаешь, ты крутой? Ты жалкий. Ты никто.
Тимур отшатнулся, словно от удара. В зеркале он действительно увидел перекошенную злобой, красную физиономию с надутыми венами на шее. Это было уродливо.
— Пошёл вон, — сказала Оксана и захлопнула дверь перед его носом.
Он остался один на лестничной площадке. Эхо её слов «Ты мерзкий, ты никто» звенело в ушах.
Дорога домой прошла как в тумане. Он шёл, не разбирая дороги. В его голове крутились мысли, оправдания, обвинения, но сквозь них пробивалась холодная игла страха. Он действительно один.
Дома зазвонил телефон. Мать.
— Тимурчик, сынок, — голос матери был тревожным. — Мне тут соседка сказала, видели Юлю с вещами… Она что, ушла? Бросила тебя?
— Ушла, мам, — глухо ответил он.
— Вот змея! Я так и знала! А почему? У неё кто-то появился?
Тимур молчал. Ему вдруг стало невыносимо стыдно признаваться матери в истинной причине, хотя она и знала про кошку. Но признать, что жена ушла из-за того, что он живодёр, было выше его сил.
— Мам, зачем ты тогда сказала ей, что это ерунда? Про кошку?
— А что? Не ерунда разве? — удивилась мать. — Сынок, ну ты же мужчина. Тебе виднее. А она дура набитая, если из-за животного мужа бросает. Нашла повод!
— Лариса Ивановна всё мне рассказала, — вдруг прорезался голос Виктора Петровича на заднем плане. — Ты, пацан, слабак. Только слабаки на слабых руку поднимают. И жена твоя правильно сделала. Ей жить с мужиком надо, а не с истеричкой.
Тимур застыл. Даже отчим, этот равнодушный пень, презирал его.
— Да пошли вы… — прошептал Тимур и бросил трубку.
Вечер навалился на город. В окна не проникал свет фонарей, было темно. Завтра суббота, выходной, а делать нечего. Пустота.
Тимур вышел на улицу, купил в ларьке банку крепкого пива. Открыл, сделал глоток. Горько. Не лезет. Вернулся домой, поставил банку на кухонный стол.
В тишине квартиры было слышно, как гудит холодильник и капает кран (прокладку надо было поменять ещё месяц назад, Юля просила).
Он сидел и смотрел на грязную скатерть.
Вдруг из-за хлебницы выбежал рыжий таракан. Он остановился, пошевелил усами, словно изучая обстановку. Маленькое, противное, ничтожное насекомое.
Тимур смотрел на него. И вдруг его пронзило осознание.
Его жизнь сейчас была точно такой же. Он бегал, суетился, искал крошки, считал себя хозяином этой кухни, а на самом деле был просто паразитом. Он жил за счёт энергии Юли, за счёт её терпения, её заботы. Он сосал из неё жизнь, а когда она отказала в «пище», он укусил.
Он — таракан. Такой же рыжий от злости, такой же никому не нужный. Его пацаны-друзья, его мать со своими советами, его работа на складе — всё это тараканьи бега.
В глазах потемнело. Безысходность сдавила горло.
Он медленно поднял руку, сжал кулак. Ярости уже не было. Было только холодное, мёртвое понимание конца. Ничтожности всего происходящего.
— Сдохни, — прошептал он, но не таракану, а скорее своему отражению в тёмном окне.
И он со всей силы ударил кулаком по столу, прямо по усатому насекомому. Хруст.
Тимур поднял руку. На столе осталось мокрое пятно. Таракана больше не было. И ничего не изменилось. Мир не рухнул. Просто стало на одну жизнь меньше.
Он сидел в полной тишине, глядя на свою руку. Он победил таракана. Но проиграл свою жизнь. Он потерял единственного человека, который любил его всей душой, и теперь вокруг была только пустота, такая же огромная и бессмысленная, как этот грязный, пустой стол.
