Лидия проснулась от странного шороха. Тридцать пять лет брака научили её различать каждый звук в доме — скрип половицы у окна, гудение холодильника, мурлыканье соседского кота под балконом. Но это было что-то другое. Что-то… осторожное.
Она лежала неподвижно, прислушиваясь. Цифры на будильнике светились красным — 2:47. Виктор тихо ходил по комнате, его силуэт мелькал в полумраке.
— Витя? — прошептала она. — Что случилось?
Муж замер у шкафа, потом резко повернулся. В руках у него была спортивная сумка — та самая, синяя с белыми полосками, которую они покупали сыну в школу двадцать лет назад.
— Спи, Лида. Ничего не случилось.
Голос звучал странно — слишком ровно, словно отрепетированно. Лидия села в кровати, включила ночник. Мягкий жёлтый свет осветил знакомое лицо мужа, но в нём было что-то чужое. Глаза бегали, избегая её взгляда.
— Ты что делаешь? Куда собираешься в такое время?
Виктор продолжал складывать вещи. Рубашки, носки, бритвенный станок — всё аккуратно, методично. Движения были автоматическими, словно он много раз репетировал этот момент.
— Должен съездить… по делам.
— Какие дела в три ночи? Витя, скажи мне правду!
Лидия вскочила, подошла к нему. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно во всей квартире. Тридцать пять лет… Неужели всё может разрушиться вот так, среди ночи, без объяснений?
— Не трогай меня, — тихо сказал Виктор, отстраняясь. — Пожалуйста.
Эти слова ударили больнее крика. Лидия отступила, прижав руку к груди. Когда он последний раз говорил ей «не трогай»? Никогда. Даже в самые трудные времена, когда они ссорились из-за денег, из-за сына, из-за её матери — он никогда не отталкивал её физически.
— Я не понимаю, — прошептала она. — Что происходит?
Виктор застегнул сумку, взял куртку с кресла. Лицо его было каменным, но руки дрожали — Лидия это заметила. Дрожали, как тогда, когда он впервые держал новорождённого сына.
— Я вернусь, — сказал он, не оборачиваясь. — Утром всё объясню.
— Витя!
Но дверь уже закрылась за ним. Лидия осталась одна в спальне, где ещё пахло его одеколоном и предательством. Она медленно опустилась на кровать, глядя на открытый шкаф. Половина полок опустела. Исчезли любимые джинсы, тёплый свитер, который она связала на прошлое Рождество.
Что значит «утром всё объясню»? Какие могут быть объяснения для ночного бегства? Лидия прижала ладони к лицу, пытаясь унять дрожь. Слёзы не шли — слишком велико было потрясение.
Она встала, подошла к окну. Во дворе горели редкие фонари, создавая жёлтые пятна на асфальте. Виктора нигде не было видно. Исчез, растворился в ночи, словно и не было этих тридцати пяти лет, этой тихой, размеренной жизни, этого дома, где они вместе растили сына, встречали Новые годы, ссорились и мирились…
— Что же ты наделал, Витя? — прошептала она в пустоту.
Телефон зазвонил в четыре утра.
Лидия сидела на кухне, держа в руках остывшую чашку чая. Сон не шёл. В голове крутились одни и те же вопросы: куда? зачем? с кем? Звонок заставил её вздрогнуть — кто может звонить в такое время? Авария? Больница?
— Алло? — голос звучал хрипло.
— Простите за беспокойство, — женский голос, незнакомый, но с какой-то странной интонацией, словно звонившая долго решалась на этот разговор. — Это квартира Виктора Петровича Соколова?
— Да, а кто спрашивает?
Пауза. Лидия слышала, как женщина тяжело дышит на том конце провода.
— Меня зовут Ирина. Ирина Власова. Мне… мне нужно с вами поговорить. О вашем муже.
Лидия крепче сжала трубку. Сердце снова заколотилось бешено.
— Слушаю вас.
— Боже, как это трудно… — женщина всхлипнула. — Я в больнице. Рак лёгких, четвёртая стадия. Врачи говорят — недели, может, дни. А моя дочь… наша с Виктором дочь…
Мир поплыл перед глазами. Лидия схватилась за край стола, пытаясь удержаться на ногах.
— Что вы сказали?
— Катька ей двадцать три. Она не знает, кто её отец. Я всегда говорила, что он умер. Но теперь… когда я умру, она останется одна. А у неё есть право знать правду.
— Это… это какая-то ошибка, — прошептала Лидия. — Мой муж…
— Работает на приборостроительном заводе. Инженер. Шрам на левой руке от детской травмы. Родинка на шее. Никогда не пьёт пиво, только коньяк по праздникам.
Каждое слово било наотмашь. Лидия закрыла глаза, но слёзы всё равно потекли.
— Мы встретились в девяносто девятом, — продолжала Ирина. — Я работала бухгалтером в соседнем цеху. Он сказал, что разводится, что жена его не понимает… Типичная история, да? Я была дурой, поверила. Когда поняла, что беременна, он исчез. Потом появился снова, принёс денег, сказал, что развод откладывается…
— Замолчите! — закричала Лидия. — Замолчите немедленно!
— Простите, — голос женщины стал ещё тише. — Я не хочу делать вам больно. Но он должен был вам сказать. Двадцать три года он приходил к нам каждую неделю. Помогал деньгами, водил Катьку к врачам, на праздники приносил подарки…
Лидия медленно опустилась на стул. Двадцать три года. Еженедельно. Пока они с Виктором ужинали, смотрели телевизор, обсуждали проблемы на работе — у него была вторая жизнь. Вторая семья.
— Почему вы мне звоните? — спросила она ледяным голосом.
— Потому что сегодня он должен был забрать Катю к себе. Она не знает о вас, думает, что он холостяк. Я сказала ей правду перед операцией — у неё есть мачеха, сводный брат… Она хочет познакомиться с семьёй. А Виктор… он не знает, как вам всё рассказать.
Так вот почему он собирал вещи. Не бросал её — просто не знал, как признаться. Как объяснить, что их размеренная жизнь была ложью, что тридцать пять лет брака делились пополам с чужой женщиной и её ребёнком.
— Где вы сейчас? — тихо спросила Лидия.
— Областная больница, седьмое отделение. Если хотите приехать…
— Нет. — Голос звучал чужим, словно говорил кто-то другой. — Нет, я не хочу.
Лидия положила трубку и долго сидела в темноте, слушая тишину. Где-то в городе умирала женщина, которая двадцать три года была второй женой её мужа. Где-то жила девушка, которая считала её мужа своим единственным родителем.
А здесь, в этой кухне, где они завтракали каждое утро, где Виктор читал газеты и жаловался на начальство, рушилась целая жизнь. Их жизнь. Её жизнь.
Виктор вернулся в половине седьмого.
Лидия слышала, как он осторожно вставляет ключ в замок, как снимает ботинки в прихожей. Она сидела всё там же, на кухне, но уже не плакала. Слёзы закончились где-то под утро, оставив лишь странную пустоту и удивительную ясность.
— Лида? — голос мужа звучал неуверенно. — Ты не спишь?
— Иди сюда, — сказала она ровно.
Он появился в дверном проёме — помятый, усталый, со следами бессонной ночи на лице. В руках всё та же синяя сумка, только теперь она казалась не такой полной.
— Садись, — кивнула Лидия на стул напротив. — Нам есть о чём поговорить.
Виктор медленно опустился, не выпуская сумку из рук. Избегал её взгляда, смотрел в окно, на стол, на собственные руки.
— Лида, я должен тебе всё рассказать…
— Про Ирину Власову?
Он вздрогнул, словно получил пощёчину. Сумка выскользнула из рук, упала на пол с глухим стуком.
— Откуда ты…?
— Она звонила. Ночью. Рассказала про дочь, про больницу, про двадцать три года обмана.
Лидия произнесла это спокойно, почти деловито. Странно — она ожидала, что будет кричать, бить посуду, устроит скандал на весь дом. Но внутри была лишь ледяная тишина.
— Господи, — прошептал Виктор, закрыв лицо ладонями. — Я не хотел, чтобы ты узнала вот так…
— А как ты хотел? — В её голосе появились стальные нотки. — Собирался рассказать на серебряную свадьбу? Или ждал, пока я сама случайно встречу тебя с ней на улице?
— Лида, ты не понимаешь… Это было не запланировано. Мы с Ириной встретились в тяжёлое время, когда у нас с тобой… помнишь девяносто девятый? Ты хотела развестись тогда.
— Хотела? — Лидия усмехнулась горько. — Я хотела понимания. Я хотела, чтобы ты поговорил со мной, а не молчал неделями. А ты нашёл понимание в другом месте.
— Я собирался уйти к ней. Честное слово. Но потом ты забеременела…
— Что?! — Лидия вскочила так резко, что стул опрокинулся. — Какой беременностью? О чём ты говоришь?
— Ну… это оказалось ложной тревогой, но я понял тогда, что не могу тебя бросить. Что люблю тебя. А Ира… у неё уже была Катя, я не мог оставить ребёнка без отца.
— Значит, ты решил быть отцом двум семьям одновременно? — Голос Лидии дрожал от ярости. — Как удобно! Здесь — респектабельный семьянин, там — заботливый папочка. А мы, дуры, ничего не подозревали!
— Лида, пожалуйста…
— Не смей! — закричала она. — Не смей просить меня о понимании! Двадцать три года, Витя! Двадцать три года ты водил меня за нос! Каждую субботу ты «задерживался на работе», каждое первое число «шёл к врачу»! А ты был у них!
Виктор сидел, сгорбившись, не поднимая головы. По его щекам текли слёзы — впервые за все годы брака Лидия видела его плачущим.
— Я думал, что смогу всё уладить незаметно, — прошептал он. — Ира никогда не требовала большего. Она знала, что у меня есть семья. Катя считала меня дядей, потом — отчимом. Всё было… стабильно.
— Стабильно? — Лидия рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Для кого стабильно? Для тебя? А для меня что было стабильного в том, что мой муж живёт двойной жизнью?
— Ты была счастлива, — тихо сказал он. — Мы были счастливы. Наш дом, наш сын, наши планы…
— Наши? — Лидия наклонилась к нему, глядя прямо в глаза. — Какие «наши», если у тебя было ещё одно «наше»? С ней?
Виктор наконец поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, но взгляд стал твёрдым.
— Я люблю тебя, Лида. Всегда любил. Ирина — это… это была ошибка, которая растянулась на годы. Но я не мог бросить Катю. Она моя дочь.
— А я? — прошептала Лидия. — Кто я тебе? Декорация? Прикрытие для твоей второй жизни?
— Ты — моя жена. Единственная.
— Единственная? — Лидия медленно выпрямилась. — Знаешь, Витя, вот сейчас я поняла кое-что важное.
Она отошла к окну, глядя на просыпающийся двор. Где-то там шла своя жизнь — женщины вели детей в садик, мужчины спешили на работу, старики выгуливали собак. Обычная, честная, открытая жизнь.
— Я потратила тридцать пять лет на то, чтобы быть твоей женой, — сказала она, не оборачиваясь. — Готовила тебе завтрак, стирала твои рубашки, лечила, когда ты болел. Гордилась тобой, верила в тебя. А оказалось, что я жила в театре одного актёра.
— Лида, это не так…
— Не перебивай меня! — резко обернулась она. — Впервые за годы я говорю то, что думаю, не оглядываясь на твоё настроение.
Виктор замолчал, сжимаясь под её взглядом.
— Ты знаешь, что самое обидное? Не измена. Не то, что у тебя есть дочь от другой женщины. А то, что ты считал меня настолько глупой, что я ничего не замечу. Что я буду довольствоваться половиной мужа и радоваться этому.
— Я не думал о тебе плохо…
— Думал. Иначе рассказал бы правду. Дал бы мне право выбора — остаться или уйти. Но ты решил за меня. Решил, что я не выдержу правды, что лучше жить во лжи.
Лидия подошла к столу, взяла пустую чашку. Руки не дрожали — удивительно, но она чувствовала себя спокойнее, чем за всю ночь.
— Где ты был? — спросила она деловито.
— У Кати. Ира умерла вчера вечером. Девочка одна, она не знает, как жить дальше…
— И ты решил забрать её к нам?
— Я… я думал поговорить с тобой. Объяснить ситуацию. Катя хорошая девочка, она училась в институте, работает…
— В нашем доме места для неё не будет, — сказала Лидия твёрдо.
— Но она моя дочь!
— А я твоя жена. Была. — Лидия поставила чашку в раковину. — Иди к ней, Витя. Будь отцом, раз уж не сумел быть мужем.
— Лида, что ты хочешь сказать?
— Что наш брак закончился в ту секунду, когда ты соврал мне в первый раз. Просто я об этом не знала. Двадцать три года я жила в браке-призраке.
Она прошла в спальню, достала из шкафа большой чемодан — тот, что они покупали для медового месяца в Сочи.
— Куда ты собираешься? — Виктор бросился за ней.
— К Марине. Посижу у сестры, пока не найду квартиру.
— Лида, не надо! Мы можем всё исправить! Я расскажу Кате правду, она поймёт…
— Ничего исправлять не надо. — Лидия аккуратно складывала одежду. — Ты сделал свой выбор двадцать три года назад. Теперь я делаю свой.
— Я не хочу разводиться!
— А я не хочу больше быть твоей женой. — Она обернулась, посмотрела на него спокойно. — Знаешь, о чём я думаю? О том, что мне пятьдесят девять. У меня ещё двадцать, может, тридцать лет жизни. И я хочу прожить их честно.
— Что значит «честно»?
— Не врать себе, что счастлива, когда на самом деле одинока. Не притворяться, что доверяю человеку, который умеет обманывать годами. Не играть роль любящей жены для мужа, у которого есть ещё одна семья.
Лидия застегнула чемодан, взяла с прикроватной тумбочки обручальное кольцо. Сняла его впервые за тридцать пять лет.
— Вот, — протянула она Виктору золотое колечко. — Отдашь Кате. Пусть знает, во что ей обошлось право называться твоей дочерью.
— Лида, пожалуйста…
— Я тебя прощаю, Витя. Искренне прощаю. Ты не хотел меня обижать, ты пытался устроить всех. Но прощение не значит, что я готова продолжать эту комедию.
Она взяла чемодан, направилась к двери. На пороге обернулась.
— Кстати, завтра записываюсь на танцы. Давно хотела, но всё думала — что люди скажут, не поздно ли. А сегодня поняла: поздно будет только тогда, когда я умру.
— Лида!
— Прощай, Витя. Береги Катю. И себя тоже.
Дверь закрылась за ней мягко, без хлопка. Лидия спустилась по знакомой лестнице, вышла во двор, где уже светило утреннее солнце. Впереди была неизвестность, одиночество, необходимость начинать жизнь заново в пятьдесят девять лет.
Но впервые за много лет она чувствовала себя свободной.
