Запах дешевой резины преследовал Ольгу Николаевну уже третью неделю, перебивая даже терпкий парфюм невестки.
Этот сладковатый, химический душок напоминал о китайских игрушках с рынка и вызывал смутную тревогу. Ольга стояла в коридоре своего загородного дома и наблюдала, как Марина сбегает по лестнице с легкостью, не свойственной женщине на восьмом месяце беременности.
Марина буквально порхала, не выказывая ни одышки, ни тяжести в походке, ни привычного для такого срока «утиного» шага. Её высокие каблуки звонко и уверенно цокали по паркету, отбивая ритм какой-то фальшивой игры.
Сын Павел суетливо поправлял галстук у зеркала, стараясь не встречаться с матерью взглядом; последние полгода он вообще смотрел куда угодно, только не ей в глаза.
— Береги Маришу, — сухо бросила Ольга Николаевна, провожая их взглядом. — Срок серьезный, будьте осторожнее.
Она заметила, как Марина на долю секунды замерла, а её рука рефлекторно дернулась к животу. Но невестка не погладила его с нежностью, как будущая мать, а как-то странно и резковато одернула ткань платья, словно поправляла съехавшую диванную подушку. Дождавшись, пока хлопнет тяжелая входная дверь, Ольга подошла к окну.
Павел усаживал жену в машину слишком резко, без той бережности, с которой относятся к женщинам в положении. Беременные обычно «вплывают» в салон, оберегая драгоценную ношу, а Марина просто плюхнулась на сиденье, привычно закинув ногу на ногу.
В голове Ольги Николаевны наконец сложилась картина, которую она гнала от себя долгие месяцы.
Вчерашний случай в ванной не был игрой воображения. Дверь осталась приоткрытой, и Ольга увидела, как Марина стоит перед зеркалом, а на полке, рядом с баночками крема, лежит розоватая объемная конструкция. Это был не медицинский бандаж для поддержки спины.
Невестка носила накладной муляж все эти месяцы.
Тогда Ольга не ворвалась внутрь и не устроила скандал, а лишь тихо отошла в свою спальню, чтобы все обдумать.
Ей нужно было понять мотив этой чудовищной лжи. Условие, которое она поставила сыну год назад, было жестким, но справедливым: «Родите наследника — перепишу на вас этот дом и дам стартовый капитал. Нет — живите своим умом».
Она мечтала о внуках и продолжении рода, но её дети, похоже, мечтали только о бетоне, дорогой земле и банковских счетах.
На следующий же день Ольга наняла частного детектива, и отчет, пришедший сегодня утром, подтвердил худшие опасения. Ни в одной элитной клинике Марина не наблюдалась, а её обменная карта в женской консультации оказалась грубой подделкой.
Они не ждали ребенка — они искали, где его купить.
День так называемых «родов» назначили на пятницу, выбрав странное место — частный медицинский центр в промзоне на окраине города. Павел позвонил утром, голос его заметно дрожал: «Мам, началось, мы едем. Ты не приезжай, врач сказал — строгий карантин, никого не пустят».
Ольга положила трубку, уже будучи полностью одетой и готовой к выходу. В её сумке лежал газовый баллончик на всякий случай и папка с документами на дом — теми самыми бумагами, ради которых и затевался этот спектакль. До клиники она добралась за час, разглядывая неприветливое здание из серого кирпича с криво висящей вывеской «Медицинский центр «Новая жизнь»».
Охранник на входе, скучающий мужчина с кроссвордом, даже не поднял головы на вошедшую.
— К кому вы?
— К сыну, — твердо ответила Ольга, зная номер палаты из отчета детектива. — В пятую палату.
— Не положено, у нас режим.
Ольга молча достала из кошелька пятитысячную купюру и положила её прямо на клетки кроссворда. Охранник лениво смахнул бумажку в ящик стола, нажал кнопку турникета и буркнул про бахилы.
Коридор встретил её запахом хлорки и жареного лука, здесь не было и намека на стерильность, о которой пел Павел. Где-то вдалеке плакал ребенок — тонко и жалобно, словно брошенный котенок. Ольга ускорила шаг, сердце билось ровно и гулко, отдаваясь в висках набатом.
Страха не было, было лишь чувство брезгливости, словно она зашла в привокзальный туалет в дорогих туфлях. Дверь с цифрой «5» оказалась в конце коридора, и Ольга не стала стучать. Она нажала на ручку, но дверь была заперта изнутри.
Сквозь фанеру доносились голоса: визгливый, требовательный голос Марины и тихий, гортанный говор другой женщины.
Ольга огляделась, увидела торчащий с той стороны ключ и, не раздумывая, ударила плечом. Хлипкий шпингалет не выдержал со второго раза, и дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
Сцена напоминала кадр из дешевой криминальной драмы: посреди палаты стоял стол с раскрытой спортивной сумкой, из которой торчали пачки пятитысячных купюр.
Марина, стройная, в обтягивающих джинсах и шелковой блузке, стояла над деньгами. Никакого живота и никаких следов недавних родов.
На её лице застыла уродливая гримаса жадности пополам с испугом. У окна, на старой кушетке, сидела молодая смуглая женщина, совсем девчонка, прижимая к груди сверток, из которого доносился тот самый писк.
Павел стоял рядом с мигранткой, протягивая ей какие-то бумаги и ручку, но, увидев мать, выронил листы на грязный линолеум.
— Мама? — прошептал он, и в комнате стало слышно лишь тяжелое дыхание и плач младенца.
Ольга перешагнула порог, вдыхая тяжелый запах пота, страха и детской присыпки.
— Значит, вот так выглядит мое «наследство»? — голос Ольги звучал негромко, но в тесной палате он прогремел как выстрел.
Марина первая пришла в себя и поспешно захлопнула сумку с деньгами.
— Ольга Николаевна, вы не так поняли… Это суррогатное материнство! Мы просто… мы не хотели вас волновать лишними техническими деталями!
Ольга перевела взгляд на девушку с ребенком, которая вжалась в стену, закрывая младенца собой; её огромные глаза были полны животного ужаса.
— Суррогатное? — переспросила Ольга с ледяной интонацией. — В этом сарае? С передачей наличных в спортивной сумке?
Она подошла к столу, подняла с пола упавший лист и прочитала заголовок: «Отказ от прав на ребенка». Никаких печатей, нотариусов или официальных бланков, просто рукописная форма.
— Вы покупаете живого человека, как мешок картошки на рынке.
Павел шагнул к ней, пытаясь заглянуть в глаза.
— Мам, послушай! У Али… у той женщины, у нее пятеро детей на родине, им есть нечего! Мы ей помогаем, спасаем её семью! А у нас будет сын, твой внук! Какая разница, кто родил? Генетика не важна, важно воспитание и любовь!
Он говорил быстро, сбивчиво, пытаясь заболтать её, убедить, оправдаться. Ольга смотрела на сына и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Когда она упустила тот момент, когда он превратился в это моральное чудовище?
— Разница есть, Паша, — отрезала она. — Разница в том, что ты врешь мне и врешь себе. Ты собираешься строить жизнь этого мальчика на фундаменте из лжи и преступления.
Марина фыркнула, теряя терпение.
— Ой, да хватит этого дешевого морализаторства! Мы нашли выход. Я не могу рожать, я фигуру берегу, у меня бизнес и встречи! А ей нужны деньги, так что это честная сделка!
Она кивнула на девушку в углу:
— Гуля, подписывай и бери деньги, нам ехать надо, время не ждет.
Девушка, которую назвали Гулей, беззвучно заплакала, её плечи мелко тряслись. Она затравленно смотрела то на пачки денег, то на ребенка у себя на руках. Ольга подошла к ней вплотную, и Гуля дернулась, но отступать было некуда — позади была стена.
— Это твой сын? — спросила Ольга, глядя ей прямо в глаза.
Гуля кивнула, не поднимая головы.
— Ты хочешь его отдать?
Девушка отчаянно замотала головой:
— Нет… Муж сказал… Долги… Кредит… Убьют…
Слова падали тяжело, как камни в мутную воду. Ольга повернулась к сыну, и лицо её стало каменным, ни одна мышца не дрогнула.
— Сделка отменяется.
Павел побледнел, осознавая крах своего плана.
— Мам, ты чего? Мы уже договорились! Дом… Ты обещала переписать дом!
— Дом я продаю, — отчеканила Ольга. — Завтра же выставляю на торги. А деньги пойдут в фонд помощи таким вот дурам, которых собственные мужья заставляют продавать детей.
Марина взвизгнула, сорвавшись на фальцет:
— Вы не имеете права! Мы старались, мы нашли ребенка, мы все организовали! Вы обещали!
Ольга достала из сумки папку с документами на дом, показала им знакомую обложку, а затем медленно, с наслаждением разорвала титульный лист пополам. Треск плотной бумаги в этой душной комнате прозвучал громче любого крика.
— Вон отсюда, — сказала она тихо, но так, что спорить было бесполезно. — Оба.
— Но, мам… — попытался возразить Павел.
Ольга достала газовый баллончик; это не было блефом, она готова была применить его против собственного сына, если он сделает еще хоть шаг.
— У меня больше нет сына. У меня есть только алчные паразиты, которых я по ошибке пригрела. Вон!
Павел посмотрел в её глаза и не увидел там привычной материнской любви — только холодный, непробиваемый лед. Он схватил Марину за руку и потянул к выходу.
— Пошли. Она сумасшедшая. Мы в суде все оспорим!
— Иди, судись, — бросила им вслед Ольга. — Я найму таких адвокатов, что вы останетесь без штанов.
Они выбежали из палаты, но сумку с деньгами Марина, разумеется, прихватить не забыла. Когда их шаги стихли, дышать стало легче, словно из комнаты выкачали ядовитый газ. Ольга убрала баллончик и посмотрела на девушку, которая перестала плакать и смотрела на неё настороженно, как загнанный зверь.
— Как тебя зовут? Полностью?
— Гульназ, — прошептала та едва слышно.
— Собирайся, Гульназ.
— Куда? — испугалась девушка.
— Ко мне. Здесь тебе оставаться нельзя, муж твой, я так понимаю, ждет денег, а не тебя с ребенком.
Гуля обреченно кивнула.
— Денег он не получит, — твердо сказала Ольга. — А тебя с ребенком я в обиду не дам, собирай вещи.
Ольга подошла к окну и увидела, как внизу, на парковке, Павел и Марина садятся в машину. Они яростно ругались, Марина размахивала руками и била Павла сумкой по плечу. Ольга задернула штору — ей было все равно, это была чужая жизнь, к которой она больше не имела никакого отношения.
Она повернулась к Гуле и протянула руки:
— Дай-ка мне его.
Девушка неуверенно передала сверток, и Ольга прижала младенца к себе. Маленький, сморщенный мальчик с черными глазами-бусинками пах молоком и жизнью.
Настоящей жизнью, а не резиной и обманом.
— Ну здравствуй, — улыбнулась Ольга. — Как назовем?
— Амиром хотела… — всхлипнула Гуля, но уже без прежнего страха.
— Хорошее имя. Значит, будет Амир. Поехали домой, Амир, у нас там сад, яблоки и никого лишнего.
Прошло три месяца. Ольга Николаевна сидела на веранде своего дома — того самого, который она не продала, но переписала на благотворительный фонд, оставив за собой право пожизненного проживания. В саду, под раскидистой старой яблоней, стояла коляска.
Гуля, заметно посвежевшая и одетая в чистую домашнюю одежду, развешивала пеленки на веревке. Ольга сдержала слово и наняла отличного юриста: мужа Гули, который толкал её на преступление, депортировали неделю назад, и теперь они были в безопасности. Ольга смотрела на залитый солнцем сад и впервые за много лет чувствовала абсолютный покой.
Телефон на столе звякнул, оповещая о сообщении от Павла — уже пятом за неделю. «Мам, нам жить негде, кредиторы давят, банкротимся. Прости нас. Можно мы приедем хотя бы переночевать?»
Ольга спокойно нажала «Удалить», затем зашла в настройки контакта и выбрала «Заблокировать». Это не было местью или злобой, это была необходимая душевная гигиена. Она сделала глоток горячего чая с чабрецом, наслаждаясь его ароматом.
К ней подошла Гуля и присела на ступеньку рядом.
— Ольга Николаевна, Амир проснулся, лежит и улыбается.
— Неси его сюда, — ответила Ольга. — Я ему сказку расскажу.
Она не стала бабушкой по крови, но стала бабушкой по совести, и это оказалось гораздо важнее любых генетических тестов. В доме теперь пахло не дорогими духами невестки и не деньгами сына. Пахло яблоками, свежим ветром и детским мылом — самый честный запах на свете.
Эпилог
Амир пошел в первый класс в новенькой форме и с огромным рюкзаком, из-за которого казался совсем взрослым. Он рос умным и рассудительным мальчиком, называл Ольгу «бабушкой», но с такой теплотой в голосе, что это звучало как «мама». Гуля так и осталась жить с ними, став не просто помощницей, а надежной частью фундамента этого дома.
О Павле и Марине за эти годы не было слышно почти ничего, лишь редкие слухи долетали через общих знакомых. Говорили, что их кофейный бизнес прогорел, они уехали искать счастья в столицу, потом еще куда-то, но везде их преследовали неудачи. Ольга вычеркнула их из памяти, как вычеркивают неудачный черновик, но прошлое имеет скверную привычку возвращаться без приглашения.
Это случилось как раз в день рождения Амира, когда Ольга резала торт на кухне. Раздался звонок в дверь — громкий, настойчивый, требовательный. Гуля пошла открывать и тут же отступила назад, испуганно прижав руки к губам.
На пороге стояли Павел и Марина. Они сильно изменились: постарели, осунулись, взгляд стал колючим, но одеты были с претензией на былой лоск. От них пахло дешевым табаком, перебиваемым резкой мятной жвачкой, и въедливой дорожной пылью.
Ольга вышла в прихожую, неторопливо вытирая руки полотенцем, и инстинктивно заслонила собой проход в гостиную. Там, на ковре, Амир увлеченно собирал новый конструктор и ничего не замечал.
— Зачем пришли? — спросила она будничным тоном. — Деньги кончились?
Марина улыбнулась кривой, хищной улыбкой и бесцеремонно прошла в прихожую, не разуваясь и оставляя грязные следы на паркете.
— Пришли за сыном, Ольга Николаевна. Мы, вообще-то, родительских прав не лишены, документы у нас в порядке.
Павел кивнул, нервно теребя пуговицу на потертом пиджаке.
— Мы просто уезжали… на заработки, время было тяжелое. Оставили ребенка бабушке погостить, пока встанем на ноги. А теперь вернулись, семья должна воссоединиться.
У Ольги перехватило дыхание от такой наглости. Она вспомнила тот день в роддоме: она выгнала их, порвала бумаги, но юридически процедуру лишения прав так и не довела до конца. Тогда она пожалела сына, надеялась, что он исчезнет сам, и Амир просто жил с ней, прописанный в её доме.
— Вы его не получите, — твердо сказала Ольга. — Амир вас не знает, для него вы совершенно чужие люди.
— А это решит суд, — лениво и уверенно протянул Павел, чувствуя себя хозяином положения. — По закону мы — биологические родители. Жилье какое-никакое есть, работа есть. Суд вернет нам ребенка за одно заседание, и мы заберем его завтра же, увезем в Новосибирск.
Из гостиной выглянул Амир, увидел незнакомых людей и испуганно прижался к подбежавшей Гуле.
— Сколько? — сухо спросила Ольга, глядя прямо в глаза сыну.
Она не была наивной и прекрасно видела, что в их глазах нет ни капли тоски по ребенку — там щелкал калькулятор. Павел переглянулся с Мариной и ухмыльнулся.
— Ты проницательная, мама, всегда такой была. Дело вот в чем: мы узнали, что ты на семилетие подарила внуку квартиру в центре и оформила на него дарственную.
— И что? — Ольга сжала край кухонного полотенца.
— А то, — вступила Марина, разглядывая свой облупившийся маникюр. — Что пока ему нет восемнадцати, его имуществом распоряжаются законные представители, то есть мы.
Она сделала эффектную паузу, наслаждаясь моментом триумфа.
— Мы заберем Амира, вступим в права, продадим эту квартиру, купим что-нибудь попроще в области, какую-нибудь студию. А разницу пустим на развитие нового бизнеса, нам как раз не хватает для старта.
Они планировали ограбить собственного ребенка, лишив его будущего и жилья.
— Вы оставите мальчика без квартиры ради своих бредовых идей?! — Ольга не верила своим ушам.
— Мы просто вступим в свои законные права, — отрезал Павел. — Или…
— Что «или»?
— Или ты прямо сейчас выкупаешь у нас нашу «родительскую любовь» и покой.
Павел назвал сумму: три миллиона рублей каждому на руки.
— И мы пишем официальный нотариальный отказ от ребенка в твою пользу и исчезаем навсегда из вашей жизни.
— У тебя час на раздумья, — добавила Марина, демонстративно глядя на настенный календарь. — Потом мы идем в опеку писать заявление, что ты удерживаешь нашего сына силой и препятствуешь воспитанию.
В прихожей повисла тяжесть. Ольга смотрела на сына, пытаясь найти в нем хоть тень сомнения или стыда, но видела только мелкого, жадного шантажиста. Для него живой ребенок был просто активом, рычагом давления, способом обналичить материнскую любовь Ольги.
— Хорошо, — сказала она, и голос её не дрогнул.
Она молча развернулась и пошла в кабинет к сейфу, зная, что отдаст эти деньги без сожаления. Шесть миллионов — это была цена свободы Амира и гарантия того, что эти люди никогда больше не переступят её порог.
Ольга набирала код сейфа под писк электронных кнопок и не чувствовала потери накоплений. Она чувствовала, как с каждым поворотом замка обрывается последняя, тонкая нить, связывавшая её с прошлым.
