Утро началось как обычно — будильник в семь, сын заворчал, не желая вставать, кофеварка зашипела на кухне, напоминая о том, что день уже начался, хочешь ты того или нет. Ольга уже натянула джинсы и свитер, накинула волосы в хвост перед зеркалом, когда телефон зазвонил резко, настойчиво, врываясь в привычный ритм утра. Незнакомый номер. Она нахмурилась, взяла трубку, ожидая услышать что-нибудь про рекламную акцию или предложение сменить тариф.
— Ольга Викторовна? Это городская больница номер семь. Ваш муж, Павел Андреевич, поступил к нам полчаса назад. Ему стало плохо на работе, коллеги вызвали скорую.
Сердце ухнуло вниз, словно провалилось в пустоту. В ушах зазвенело — пронзительно, оглушающе. Кухня, окно, холодильник — всё поплыло перед глазами.
— Что с ним? — голос прозвучал чужим, сдавленным, словно не её. — Что именно произошло?
— Сейчас врачи проводят обследование. Предварительно — приступ, но точнее скажем после анализов. Приезжайте, пожалуйста, как можно скорее.
Ольга швырнула телефон на диван, схватила куртку с вешалки. Руки тряслись — молния никак не хотела застёгиваться, зубцы цеплялись друг за друга, не сходились. Она выругалась сквозь зубы, дёрнула сильнее, и молния наконец поддалась. Сын вышел из комнаты, сонный, растрёпанный, в пижаме с динозаврами, с недоумением глядя на мать, которая металась по квартире, как загнанный зверь.
— Мам, что случилось? — голос его был хриплым от сна.
— Папе плохо, — выдохнула Ольга, натягивая ботинки, не развязывая шнурки. — Его увезли в больницу. Мне надо срочно ехать. Сейчас же.
— А я? — Глеб растерянно посмотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Мам, а как же я?
Ольга замерла, выпрямляясь. Чёрт. Она совсем забыла. Сыну восемь лет, оставить его одного нельзя, а времени на то, чтобы искать няню или просить соседку, не было. Совсем не было. В голове лихорадочно промелькнули варианты — подруга Лена? Нет, она на работе. Соседка Марина? Уехала к родителям на неделю. Остаётся только… свекровь.
Нина Петровна жила в соседнем районе, в двадцати минутах езды, в старой двушке с высокими потолками и скрипучим паркетом. Она часто предлагала помощь, особенно когда речь заходила о внуке, но Ольга старалась лишний раз не обращаться. Свекровь была из тех женщин, которые помощь превращают в инвестицию, а потом долго и подробно напоминают о своих заслугах. Но сейчас выбора не было.
Она набрала номер дрожащими пальцами, молясь, чтобы та ответила.
— Алло, Нина Петровна? Это Оля. Павлу стало плохо, его в больницу увезли на скорой. Можете посидеть с Глебом? Мне срочно надо ехать, прямо сейчас. Пожалуйста.
— Ох, Господи! — голос свекрови зазвучал встревоженно, почти испуганно. — Что с ним? Сердце? Давление?
— Не знаю пока, врачи обследуют. Нина Петровна, вы сможете?
— Конечно, конечно, привози сейчас же! Немедленно! Я разберусь со всем, не переживай. Главное — езжай к Паше быстрее.
Голос свекрови звучал участливо, почти ласково, без привычных нот осуждения или скрытого недовольства. Ольга выдохнула с облегчением, почувствовав, как напряжение в плечах чуть отпускает.
— Спасибо. Спасибо большое. Мы через двадцать минут будем.
Через двадцать минут Глеб уже стоял у двери свекрови с рюкзаком и планшетом в руках, одетый наспех в первые попавшиеся джинсы и толстовку. Нина Петровна встретила их в домашнем халате с цветочным принтом, волосы уложены в аккуратную волну — она всегда следила за собой, даже дома, даже утром. На лице её застыла тревожная складка между бровей.
— Ну что ты стоишь, заходи скорее, внучек! — она обняла Глеба, прижала к себе, погладила по макушке. Потом взяла Ольгу за руку — пальцы у неё были тёплые, сухие, крепкие. — Езжай, не волнуйся. Мы тут справимся. Мы всё сделаем, как надо. Главное — чтобы с Пашей всё было хорошо. Господи, пусть только всё будет хорошо.
Ольга кивнула, не доверяя себе говорить. Горло сжалось комом. Она поцеловала сына в макушку — он пах шампунем и детским потом — и побежала к машине, стараясь не думать ни о чём, кроме дороги.
Дорога до больницы заняла вечность. Пробки, как назло, везде. Светофоры, медленно ползущие автобусы, какой-то идиот на джипе, который перестраивался без поворотника — всё словно сговорилось, чтобы задержать её. Ольга барабанила пальцами по рулю, кусала губы до крови, переключала радиостанции, но ничто не помогало отвлечься. В голове крутились мысли, каждая страшнее предыдущей: что с Пашей? Сердце? Инфаркт? Инсульт? Давление? Он же вчера жаловался на усталость, на головную боль, а она отмахнулась — мол, просто переработал, выпей чаю и ляг пораньше. А вдруг это было предупреждение? Вдруг надо было настоять, чтобы он пошёл к врачу?
Наконец она припарковалась у приёмного покоя — как попало, наполовину на газоне, плевать на штрафы — и побежала внутрь. Двери с шипением разъехались, впуская её в мир больничных запахов. Коридоры пахли хлоркой, йодом и чем-то кислым, больничным, въедливым. У регистратуры стояла очередь из трёх человек, но Ольга протиснулась вперёд, игнорируя возмущённый окрик женщины в платке.
— Извините, мне срочно! Мой муж, Павел Андреевич Соколов, его привезли на скорой. Где он?
— Четвёртый этаж, кардиологическое отделение, палата восемнадцать, — равнодушно ответила медсестра, не поднимая глаз от монитора, где мигал курсор на голубом фоне.
Лифт полз мучительно медленно, словно нарочно издеваясь над её нетерпением. Один этаж. Два. Три. На каждом кто-то заходил, кто-то выходил, тащили каталки, носилки, инвалидные кресла. Ольга прислонилась лбом к холодной стене кабины, пытаясь унять дрожь в коленях, сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
На четвёртом этаже её встретила врач — женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, в белом халате поверх джинсов, с усталыми, добрыми глазами и натянутой улыбкой.
— Вы жена Павла Андреевича Соколова? Проходите, он в палате восемнадцать, в конце коридора. Состояние стабилизировали, опасности для жизни сейчас нет, но нужно понаблюдать. Похоже на гипертонический криз — давление подскочило очень резко, до критических значений. Сейчас дали препараты, капельницу поставили. Будем смотреть динамику в течение суток.
— Он… он будет жить? — прошептала Ольга, и голос её дрогнул.
— Будет, — кивнула врач уверенно. — Главное — вовремя обратились. Ещё час-два промедления — и могло быть хуже. Но сейчас всё под контролем.
Ольга вошла в палату на ватных ногах. Паша лежал на узкой больничной койке, бледный, как бумага, с капельницей в руке, провода от датчиков тянулись к монитору, который тихо попискивал, отсчитывая удары сердца. Увидев её, он слабо улыбнулся — уголки губ дрогнули, но глаза оставались усталыми, выцветшими.
— Прости, что напугал, — прохрипел он, и голос его был еле слышным. — Совсем не планировал.
Она присела на край кровати, взяла его за руку. Пальцы холодные, липкие, слабые — совсем не похожие на те сильные, тёплые руки, которыми он обнимал её ещё вчера вечером.
— Дурак ты, — прошептала она, сжимая его ладонь, стараясь согреть. — Дурак. Что же ты так себя довёл? Почему не сказал, что плохо?
— Думал, пройдёт, — пробормотал он. — Думал, просто устал.
Они сидели молча. Время тянулось вязко, медленно, словно застряло в каком-то промежутке между прошлым и будущим. Врачи заходили каждые полчаса, проверяли показатели на мониторе, меняли пакет с лекарством, что-то записывали в карту. К полудню Паше стало заметно лучше — лицо порозовело, дыхание выровнялось, он даже попросил попить.
— Оставим его на сутки под наблюдением, — сказала та же врач, заглянув в палату около часа дня. — Если всё будет хорошо, если показатели стабилизируются окончательно, завтра выпишем с рекомендациями. Можете пока съездить домой, отдохнуть, поесть нормально. Всё равно мы его отсюда не выпустим до завтра.
Ольга кивнула. Только тут она вспомнила — кошелёк. Он остался дома, на тумбочке в прихожей, где она всегда оставляла его, выходя из дома. И телефон почти разрядился — осталось процентов пять. Нужно съездить, взять вещи, зарядку, деньги на всякий случай, может, что-то из еды.
— Паш, я быстро домой смотаюсь, ладно? Минут сорок, максимум час туда-обратно. Возьму кошелёк, зарядку, может, что-то тебе привезу из вещей. И вернусь. Хорошо?
Он кивнул, уже закрывая глаза, проваливаясь в дрёму под действием лекарств.
Дорога обратно шла легче — пробки рассосались, обеденное время прошло, машина послушно скользила по улицам. Ольга включила радио — там болтали о погоде, о пробках, о каких-то новостях, — но она не слушала, мысли были заняты другим. Надо будет позвонить свекрови, предупредить, что Глеба заберёт попозже, может, даже к вечеру. Хорошо, что Нина Петровна согласилась так быстро, без лишних вопросов и упрёков. Хотя Ольга всегда чувствовала себя немного неловко, оставляя сына у неё — свекровь любила давать советы, которых не просили, критиковать её методы воспитания, намекать, что она слишком мягкая с ребёнком, что Глебу нужна твёрдая рука.
Но сегодня было не до того. Сегодня главное — чтобы Паша был жив и здоров.
Она припарковалась у подъезда, взяла сумку, поднялась по лестнице — лифт, как назло, не работал, висела бумажка «На ремонте». На третьем этаже запыхалась, остановилась перевести дух, прислонилась к стене. Ключ провернулся в замке с привычным щелчком, дверь открылась.
И Ольга замерла.
Дверь была не заперта до конца. Замок щёлкнул слишком легко, без привычного сопротивления, без того двойного поворота, который она всегда делала. Словно кто-то забыл повернуть ключ дважды. Или не захотел.
В прихожей стояли чужие ботинки. Женские, чёрные, на низком квадратном каблуке, дорогие, кожаные. Не её. Не Пашины. Не детские. Чужие.
Ольга медленно сняла куртку, повесила на крючок. Прислушалась.
Из гостиной доносились голоса. Два женских. Один — знакомый, Нины Петровны, с её характерной хрипотцой и командными нотками. Второй — незнакомый, сдержанный, деловитый, официальный.
Ольга прошла по коридору медленно, стараясь ступать бесшумно, хотя не понимала, зачем. Это же её дом. Её квартира. Почему она крадётся, как воровка?
Она остановилась в дверном проёме гостиной и увидела.
За столом — тем самым, который они с Пашей купили в Икее три года назад, светлым, сосновым — сидела Нина Петровна и незнакомая женщина лет сорока пяти, в строгом сером костюме, с короткой стрижкой, в очках, с папкой и дорогой ручкой в руках. Перед ними лежали бумаги — те самые, что Ольга хранила в закрытом ящике секретера в спальне. Свидетельство о браке. Документы на квартиру. Договор ипотеки. Банковские выписки. Даже старый загранпаспорт.
И её кошелёк. Открытый. С аккуратно разложенными купюрами на столе — пять тысяч, две по тысяче, мелочь.
Свекровь что-то говорила, тыча пальцем в документы, голос её звучал уверенно, почти требовательно:
— Вот видите, всё оформлено на неё. Только на неё. Но сын мой сейчас в больнице, неизвестно, что с ним будет дальше. Врачи толком ничего не говорят. А она, знаете ли, женщина… непрактичная. Легкомысленная. Денег не считает, о будущем не думает. Нужно всё привести в порядок, пока не поздно. Пока он там лежит без сознания, самое время уладить формальности. Понимаете?
Незнакомая женщина кивала, что-то записывала в блокнот аккуратным почерком.
— Понимаю вашу обеспокоенность, Нина Петровна, конечно, понимаю. Но видите ли, без нотариальной доверенности непосредственно от самого Павла Андреевича мы ничего сделать не сможем. Совершенно ничего. Закон есть закон. Если он в больнице в тяжёлом состоянии, нужно дождаться, пока он поправится, выпишется, придёт в себя, и тогда…
— Да он мне доверенность давно дал! — перебила свекровь раздражённо, повысив голос. — Года два назад, когда уезжал в командировку! Просто я её где-то… ну, не нашла пока, потеряла, наверное. Но она есть, точно говорю! Я же мать, я не стану врать!
Ольга стояла, не двигаясь. Внутри всё оборвалось — не от ярости, не от шока. Просто стало пусто и холодно, как в морозильной камере.
Пальцы сжались сами собой в кулаки. Дыхание стало ровным, глубоким, медленным.
Она шагнула в комнату.
Свекровь обернулась и побледнела, лицо её вытянулось, рот приоткрылся.
— Оля… ты… я не ожидала… ты же должна была в больнице быть…
Ольга молча подошла к столу. Взяла кошелёк. Собрала купюры одну за другой — медленно, аккуратно, складывая их в нужном порядке. Застегнула кошелёк. Потом забрала документы — каждый лист, не спеша, проверяя, всё ли на месте.
— Оля, постой, постой, ты не так поняла! — заговорила Нина Петровна быстро, нервно, вскакивая со стула. — Я просто хотела помочь! Ты же сама понимаешь, Паша в больнице, а вдруг… вдруг что-то случится? Не дай Бог, конечно, но мало ли? Нужно же подумать заранее, всё предусмотреть! Это же для вашего же блага!
Ольга посмотрела на неё — долго, внимательно, изучающе. Молча. Незнакомая женщина поспешно убрала ручку в сумку, закрыла блокнот и поднялась, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
— Я, пожалуй, пойду, Нина Петровна, — пробормотала она, избегая Ольгиного взгляда. — Если что-то изменится, если доверенность найдётся — звоните. Вот моя визитка.
Она быстро вышла, почти выбежала из квартиры. Дверь хлопнула.
Повисла тишина — густая, тяжёлая, давящая.
Ольга сложила документы в папку, застегнула кошелёк, положила всё в сумку. Повернулась к свекрови.
— Где Глеб?
— В… в комнате, играет на планшете, — пробормотала та, отступая на шаг. — Слушай, Оля, я действительно не хотела…
— Собирайте его. Мы уходим. Немедленно.
— Оля, да подожди ты! Ну давай поговорим спокойно! — Нина Петровна шагнула вперёд, схватила её за руку, пальцы впились в запястье. — Я правда хотела помочь! Ты же понимаешь, я переживаю за сына! Он у меня единственный! А вдруг с ним что-то серьёзное? Надо же обезопасить семью, внука, будущее!
Ольга высвободила руку — резко, решительно.
— Обезопасить? — переспросила она тихо, но каждое слово было чётким. — Или присвоить?
— Что ты такое говоришь?! — голос свекрови взвился. — Я мать! Я имею право заботиться о своём сыне! Я не какая-то посторонняя!
— Вы не имеете права рыться в моих вещах, — произнесла Ольга ровно, глядя ей прямо в глаза. — Не имеете права брать мои документы без разрешения. Не имеете права приводить посторонних людей в мой дом, в моё личное пространство, без моего ведома. И уж точно не имеете права обсуждать моё имущество, пока я сижу в больнице у постели вашего сына.
Голос Ольги был ровным, почти бесцветным, но каждое слово ложилось тяжело, окончательно, как печать.
— Я… я просто за сына боюсь! — всхлипнула Нина Петровна, и глаза её наполнились слезами. — Понимаешь, он у меня один! Единственный! А ты… ты вечно такая холодная, чёрствая, неблагодарная! Я тебе столько помогала, столько делала!
— Глеб, — позвала Ольга громче, не обращая внимания на слова свекрови. — Собирайся, едем домой. Прямо сейчас.
Сын вышел из комнаты с планшетом в руках, озадаченно глядя на них обеих — на бабушку с красными глазами и на мать с каменным лицом.
— Мам, что случилось? Почему бабушка плачет?
— Ничего. Просто пойдём домой. Возьми рюкзак и куртку.
Глеб послушно надел куртку, закинул рюкзак на плечо. Нина Петровна стояла у стены, обхватив себя руками, губы дрожали, по щекам текли слёзы.
— Ольга, я же не со зла… Я правда не со зла… Просто думала, что так будет правильнее… что так надо…
Ольга остановилась у двери, обернулась последний раз.
— Ключи.
— Какие ключи? — прошептала свекровь.
— От моей квартиры. Те, что вы взяли сегодня из прихожей с вешалки, чтобы зайти сюда без моего спроса.
Свекровь побледнела ещё сильнее, но полезла в карман халата дрожащими руками и вытащила связку с тремя ключами.
— Я… я не хотела ничего плохого… Я думала…
Ольга взяла ключи, сжала их в ладони, положила в карман.
— Больше в мой дом без моего личного разрешения не заходите. Никогда. Ни под каким предлогом.
Дверь закрылась тихо, без хлопка, но окончательно.
Они спустились по лестнице молча. Глеб шёл рядом, держа маму за руку, изредка поглядывая на неё снизу вверх.
— Мам, а бабушка плакала?
— Да.
— Из-за чего? Из-за меня?
Ольга остановилась на площадке между вторым и первым этажом, присела перед сыном, взяла его за плечи, посмотрела в глаза.
— Глеб, запомни раз и навсегда: когда человек поступает неправильно, нечестно, когда он нарушает чужие границы, ему потом становится стыдно. И он плачет. Но стыд — это не повод жалеть того, кто сделал плохо. Это повод для того человека подумать и не повторять его ошибки. Понял?
Мальчик кивнул серьёзно, хотя вряд ли понял до конца весь смысл.
— Понял, мам.
В машине Ольга завела двигатель и сидела несколько секунд неподвижно, глядя прямо перед собой в пустоту, на серую стену соседнего дома.
Руки перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Сердце билось ровно, спокойно.
Она поехала обратно в больницу. Через час они с Глебом уже сидели у постели Паши, который проснулся и удивлённо смотрел на сына.
— А почему он здесь? Мама не могла посидеть подольше?
— Нет, — коротко ответила Ольга. — Больше не может. Совсем.
Он хотел спросить подробнее, но, посмотрев ей в глаза, увидев там что-то твёрдое и непреклонное, промолчал.
Вечером, когда Глеб уснул на диване в коридоре больницы, прикрытый Ольгиной курткой, свернувшись калачиком, Паша тихо спросил:
— Что случилось? Почему Глеб здесь? Что с мамой?
Ольга рассказала. Коротко, без лишних эмоций, без драматизма. О документах, разложенных на столе. О кошельке с вынутыми деньгами. О женщине в сером костюме. О словах свекрови про «обезопасить семью» и «привести всё в порядок».
Паша слушал, бледнея с каждым словом всё сильнее.
— Я… я не думал, что она способна на такое… — прошептал он хрипло. — Она же моя мать…
— Я знаю, — кивнула Ольга спокойно. — И ты не виноват в её поступках.
Он сжал её руку — слабо, но крепко.
— Прости.
— За что?
— За то, что моя мать оказалась такой. За то, что ты через это прошла.
Ольга покачала головой.
— Не извиняйся за чужие поступки, Паш. Ты здесь ни при чём. Просто знай: в нашем доме больше никто не будет распоряжаться без нашего обоюдного согласия. Никто. Ни родственники, ни друзья. Никто.
Он кивнул молча.
На следующий день, ближе к обеду, Пашу выписали с рекомендациями, таблетками и строгим наказом беречь нервы. Они втроём вернулись домой — усталые, измотанные, но вместе. Ольга поставила чайник, Глеб забрался на диван с планшетом, Паша растянулся рядом, накрытый тёплым пледом.
Телефон звонил несколько раз подряд — высвечивалось имя «Нина Петровна». Ольга сбрасывала вызов каждый раз, даже не глядя на экран.
— Может, всё-таки стоит поговорить с ней? — осторожно предложил Паша. — Она же моя мать. Может, она действительно хотела помочь, просто… не так поняла ситуацию?
— Потом, — ответила Ольга твёрдо. — Когда она поймёт, что переступила черту. Что нарушила доверие. Что то, что она сделала — это не помощь, а предательство. А пока — нет. Я не готова.
Вечером, когда все легли спать, когда Глеб сопел в своей комнате, а Паша наконец уснул, Ольга долго стояла у окна в тёмной спальне, глядя на тёмный двор, на редкие окна с жёлтым светом. Думала о том, как иногда мелочь — забытый кошелёк, незапертая дверь, лишние пять минут дороги — открывает глаза на то, что годами оставалось скрытым под маской заботы и любви.
О том, что доверие — хрупкая, невероятно хрупкая вещь. Один раз сломаешь — и назад не склеить, как ни старайся.
О том, что защищать своё — свои границы, своё пространство, свои права — это не жадность и не эгоизм. Это достоинство. Это уважение к себе.
Она закрыла штору, отгораживая свой мир от внешнего, легла рядом с мужем, укрылась одеялом.
В квартире было тихо. Спокойно. Безопасно.
И это было правильно.
