— Посмотри на неё, она же старая стала после родов! Растолстела, подурнела! Тебе стыдно с такой на людях показаться! А вот моя новая секретарша, Верочка — куколка, 20 лет, глаз не оторвать! Ты мужчина в расцвете сил, тебе нужно молодое тело! Бросай эту развалину! — полушепотом чеканила Тамара Павловна, наклонившись над кухонным столом так низко, что её идеальная салонная укладка едва не касалась чашки с остывшим эспрессо.
Сергей сидел напротив матери, лениво прокручивая на пальце массивное платиновое кольцо. На нем была безупречно выглаженная сорочка нежно-голубого цвета, купленная на прошлой неделе в бутике, и дорогие шерстяные брюки, ни одна складка на которых не выдавала того факта, что он находится в собственной квартире, заваленной детскими шезлонгами и громоздкими упаковками подгузников. Он брезгливо поморщился, уловив донесшийся из коридора въедливый, кисловатый запах срыгнутого молока.
— Мам, ну ты выражения-то подбирай, — протянул Сергей, хотя в его тоне не было ни капли реального возмущения. Скорее, ленивая констатация факта. Он отпил кофе и посмотрел на свое отражение в темном стекле духового шкафа, привычно оценивая волевую линию подбородка. — Я сам всё прекрасно вижу. Вчера у нас был корпоративный выезд, мужики привели жен. У Влада супруга после трех детей выглядит так, будто с обложки глянцевого журнала сошла. В спортзал ходит, за питанием следит, на массажи бегает. А моя…
— А твоя окончательно махнула на себя рукой, превратившись в обслуживающий персонал, — мстительно подхватила Тамара Павловна, откидываясь на спинку стула. Её острые, ухоженные пальцы с кроваво-красным маникюром нервно барабанили по столешнице. — Сережа, я руковожу отделом кадров двадцать лет. Я людей насквозь вижу, их потенциал и их потолок. Оля всегда была простушкой, но сейчас это просто катастрофа. Бесформенные застиранные балахоны, немытые волосы, потухший, вечно недовольный взгляд. Ты руководитель высшего звена, статус обязывает иметь рядом презентабельную спутницу. Я же видела, как ты смотрел на Верочку, когда заезжал ко мне в офис за документами в пятницу.
Сергей самодовольно усмехнулся, вспомнив стройные длинные ноги в узкой юбке-карандаш, распахнутые глаза и звонкий, почти детский смех новой сотрудницы матери.
— Вера девочка эффектная, спору нет, — кивнул он, заметно понизив голос. — Смотрит на меня так, будто я божество какое-то спустившееся. Приятно, черт возьми. С Ольгой я уже забыл, каково это — ловить на себе восхищенные женские взгляды. У нас дома только бесконечные претензии, колики, зубы и требования помочь с бытом. Я зарабатываю серьезные деньги, обеспечиваю им комфортную жизнь, а взамен получаю унылую соседку по коммуналке, которую даже обнять лишний раз не хочется. Кожа стала рыхлая, живот висит. Я просто физиологически не возбуждаюсь, глядя на это каждый вечер.
В трех метрах от кухни, в полутемной тесной детской комнате, Ольга стояла у деревянной кроватки. Она мерно, как заведенный механизм, покачивала на руках трехмесячного сына, который только-только начал засыпать после долгого, изматывающего приступа колик. Дверь в коридор была приоткрыта ровно настолько, чтобы каждое произнесенное на кухне слово долетало до неё с хирургической четкостью.
Ольга опустила взгляд на свой выцветший домашний костюм, на правое плечо которого несколько минут назад срыгнул ребенок. Она чувствовала тупую, ноющую боль в пояснице — закономерный результат двух беременностей подряд с разницей в полтора года. Её тело действительно изменилось. Оно стало тяжелым, мягким, покрытым россыпью бледных растяжек. Тело женщины, отдавшей абсолютно все свои физические ресурсы на создание и вынашивание двух новых жизней.
Она стояла в полумраке и слушала, как её собственный муж, человек, с которым она планировала встретить старость, хладнокровно и расчетливо обсуждает её физиологические недостатки со своей матерью. Внутри Ольги не дрогнул ни один мускул. Вместо ожидаемой паники, слабости или отчаянного желания броситься на кухню с громкими обвинениями, в её груди начало стремительно расползаться ледяное, абсолютно спокойное оцепенение. Это было похоже на действие мощной анестезии, которая наглухо замораживала все уязвимые эмоции, оставляя включенным лишь кристально чистый, расчетливый разум.
— Ты не обязан нести этот крест всю оставшуюся жизнь, Сережа, — продолжала вещать Тамара Павловна, чей голос приобрел вкрадчивые, почти гипнотические нотки. — Ты молод, успешен, у тебя впереди самые продуктивные годы. Зачем закапывать себя заживо рядом с женщиной, которая превратилась в домашнюю клушу? Верочка из хорошей обеспеченной семьи, амбициозная, умненькая. Она ради такого мужчины, как ты, горы свернет. И всегда будет выглядеть безупречно, радуя глаз. Подумай о себе, наконец. Мужской век долгий, если его правильно использовать.
— Ты предлагаешь мне просто взять и уйти в закат? — Сергей аккуратно поправил жесткие манжеты рубашки, задумчиво глядя в окно на серый осенний двор. — У нас двое маленьких детей, мам. Да, ипотека закрыта, но всё равно бумажной возни будет очень много. К тому же в моей компании руководство не всегда одобряет такие резкие движения в личной жизни сотрудников.
— Руководство всегда поощряет победителей и тех, кто умеет брать от жизни лучшее! — жестко отрезала Тамара Павловна, подаваясь вперед всем корпусом. — Детям ты будешь помогать финансово. Никто не говорит, что ты должен полностью исчезнуть из их жизни. Будешь переводить деньги, брать их на выходные в развлекательные центры. Станешь идеальным воскресным папой. А свою личную жизнь нужно строить с той, кто тебя вдохновляет, кто стимулирует расти дальше, а не тянет на дно затяжной депрессии своим вечно кислым лицом.
Ольга предельно аккуратно переложила уснувшего малыша на матрас. Она расправила края легкого хлопкового пледа, задержав руку на теплой спинке ребенка, чтобы убедиться в ровности его дыхания. Затем медленно, стараясь не скрипеть половицами, выпрямилась. Спина привычно отозвалась резким мышечным спазмом, но она полностью проигнорировала боль. Ольга беззвучно подошла к ростовому зеркалу на дверце платяного шкафа.
Оттуда на нее смотрела глубоко уставшая женщина с темными тенями под глазами. Лишние килограммы надежно скрыли изгибы прежней талии. Волосы, небрежно стянутые на затылке в тугой узел, давно нуждались в салонном уходе. Но во взгляде этой женщины сейчас горел такой жесткий, безжалостный огонь, что прежняя, мягкая и уступчивая Оля показалась бы рядом с ней наивным несмышленым подростком. Иллюзии рухнули в один момент, оставив после себя выжженную, но невероятно твердую почву под ногами. Она услышала более чем достаточно. Диагноз её браку был поставлен окончательно, и спасать этого смертельно больного пациента она больше не собиралась.
— Ладно, мам, давай пока прикроем эту тему, — голос Сергея на кухне зазвучал чуть более бодро и деловито. Уговоры матери явно легли на благодатную почву его воспаленного эгоизма. — Скоро Илью из сада забирать, мне еще нужно пару срочных рабочих смет согласовать. А с Верой я завтра пересекусь в городе. Просто пообедаю, обсудим некоторые рабочие процессы вне офиса. А там посмотрим, как фишка ляжет.
Ольга медленно отвернулась от зеркального полотна. Ни единого лишнего движения. Никакой внутренней паники. Она точно знала, что этот обед состоится, прекрасно понимала, к чему он в итоге приведет, и абсолютно четко осознавала, что сегодняшний вечерний разговор за ужином станет для них отправной точкой в совершенно новую, жестокую реальность.
— Смотри, Сережа, мы сегодня ездили на корпоративную фотосессию для рекламного буклета. Вот тут Верочка просто прелесть, как получилась. Девочке двадцать лет, фигурка точеная, ни грамма лишнего жира, кожа светится изнутри. Прямо куколка фарфоровая, глаз не оторвать, — Тамара Павловна с нарочитой, продуманной небрежностью положила свой дорогой смартфон с широким экраном прямо поверх льняной салфетки, пододвигая его вплотную к тарелке сына.
Сергей отложил вилку с куском запеченного мяса, которое Ольга готовила полдня, балансируя между раскаленной плитой и плачущим младенцем. Он с нескрываемым, откровенно плотоядным интересом уставился в подсвеченный экран телефона. На цифровой фотографии широко и беззаботно смеялась стройная брюнетка в облегающем алом платье, которое не оставляло ни малейшего простора для фантазии, плотно обтягивая узкие бедра и высокую грудь. Девушка позировала у панорамного окна офиса, игриво закинув ногу на ногу и демонстрируя безупречную линию икры.
— Да уж, хороша, ничего не скажешь, — протянул Сергей, машинально увеличивая изображение двумя пальцами, чтобы получше рассмотреть детали. Его губы растянулись в самодовольной ухмылке. — Сразу видно, что человек уважает себя и окружающих. Ходит в спортзал, питается правильно, следит за тонусом мышц. Приятно смотреть на такую ухоженную женщину. Эстетическое удовольствие.
Он медленно перевел взгляд на Ольгу, сидевшую напротив. Она методично нарезала овощи в своей тарелке, не проявляя ни малейших признаков волнения. Ее ледяное спокойствие раздражало Сергея куда больше, чем если бы она начала кричать. Это воспринималось как вызов его авторитету.
— Оль, ты бы хоть голову помыла к ужину, — брезгливо поморщился муж, указывая черенком вилки на ее небрежный пучок. — Сидишь в этом растянутом трикотаже, смотреть тошно. Я всё понимаю, роды, гормональный фон, усталость, но нельзя же настолько себя запускать. У тебя живот висит над резинкой домашних штанов, эти багровые растяжки по бокам… Ты выглядишь на десять лет старше своего паспорта. Честно говоря, у меня аппетит пропадает, когда я сравниваю то, что вижу каждый день, с нормальными, следящими за собой девушками.
Тамара Павловна победно усмехнулась, аккуратно промокая уголки губ бумажной салфеткой. Она откинулась на спинку стула в ожидании неминуемой истерики невестки, готовясь насладиться своим триумфом.
Ольга спокойно положила столовые приборы на края тарелки. Она подняла глаза на мужа, и в ее взгляде не было ни капли уязвимости или обиды. Там плескалось лишь холодное, отстраненное презрение хирурга, препарирующего неизлечимо больной орган.
— Твой аппетит пропадает исключительно от собственной внутренней гнили, Сережа, — ровным, металлическим тоном произнесла Ольга. Каждое ее слово падало на стол, как тяжелый свинцовый шар. — Мой живот и мои растяжки — это прямые последствия того, что я выносила, родила и выкармливаю двоих твоих детей. Пока ты комфортно спал по ночам в соседней комнате, чтобы не нарушать свой драгоценный режим, и строил из себя великого босса в уютном кресле.
Лицо Сергея мгновенно пошло красными пятнами от нанесенного оскорбления. Он подался вперед, сжав кулаки.
— Не смей прикрываться детьми! — рявкнул он, брызгая слюной. — Миллионы женщин рожают и уже через месяц выглядят как топ-модели! А ты просто обленилась. Жрешь углеводы, сидишь дома и деградируешь!
— Как топ-модели? Как твоя Верочка, чья самая сложная жизненная задача — это вовремя записаться на лазерную эпиляцию? — Ольга криво усмехнулась, не отводя немигающего взгляда от глаз мужа. — Ты посмотри на себя, Аполлон офисного розлива. У тебя на макушке плешь размером с кофейное блюдце, которую ты каждое утро жалко зачесываешь сбоку, заливая лаком сильной фиксации. У тебя одышка начинается на пролете третьего этажа, а твой рыхлый пивной живот уже давно перекрыл тебе обзор на собственные ботинки. Ты всерьез думаешь, что двадцатилетняя девочка смотрит на твою обвисшую грудь с искренним физическим вовлечением? Она смотрит исключительно на твой зарплатный проект и должность заместителя директора.
Тамара Павловна задохнулась от возмущения, ее напудренные щеки угрожающе затряслись.
— Не смей так разговаривать с моим сыном в его же доме! — прошипела свекровь, впиваясь идеальными ногтями в край столешницы. — Он содержит эту семью от и до! Он мужчина в самом расцвете, успешный, респектабельный! А ты просто исходишь ядом от зависти к чужой молодости, потому что сама превратилась в неухоженную, расплывшуюся тетку!
Ольга медленно повернула голову к свекрови. Ее лицо оставалось пугающе бесстрастным.
— Ваша респектабельность, Тамара Павловна, тоже вызывает массу технических вопросов, — Ольга хладнокровно отпила минеральную воду из стакана. — Если прямо сейчас смыть с вас этот плотный слой тонального крема, отклеить накладные ресницы и убрать филлеры, которые уже пошли буграми под кожей на скулах, останется глубоко несчастная, стремительно стареющая женщина. Вы панически боитесь своего возраста и одиночества. Вы специально подсовываете собственному сыну малолетку, чтобы потешить свое извращенное самолюбие и доказать самой себе, что вы еще можете управлять чужими судьбами. Вы ненавидите меня не за лишний вес. Вы ненавидите меня за то, что у меня есть полноценная семья, тогда как от вас собственный муж сбежал пятнадцать лет назад к нормальной женщине, устав от вашего тотального контроля и желчности.
— Дрянь! — выплюнула Тамара Павловна, резко вскакивая со стула.
— Закрой свой рот! — проревел Сергей, с силой ударив ладонью по столу так, что жалобно звякнули вилки. — Моя мать говорит абсолютную истину! Ты на себя в зеркало смотрела? Кому ты вообще нужна с двумя мелкими спиногрызами и обвисшей задницей? Да я терплю твое присутствие здесь исключительно из жалости!
Ольга немного подалась вперед, опираясь локтями о стол.
— Из жалости ты сейчас разглядываешь?!
— Да, из жалости! — взревел Сергей, упираясь обеими руками в край кухонной столешницы и нависая над Ольгой. — И знаешь что? Моя благотворительность подошла к концу. Ты так жаждешь откровенности? Получай сполна. У меня к тебе давно пропала искра. Я смотрю на тебя каждый вечер, и внутри абсолютно глухо. Ни мужского желания, ни банального интереса. Ты превратилась в унылый атрибут мебели в этой квартире.
— Сереженька, успокойся, тебе вредно так нервничать из-за нее, — елейным, вкрадчивым голосом вставила Тамара Павловна, хотя в ее прищуренных глазах плясали откровенно торжествующие огоньки.
— Нет, мама, пусть слушает! — Сергей резко выпрямился, расправляя плечи, словно сбрасывая с себя невидимый, тяжелый груз. — Я работаю на износ, руковожу десятками людей, принимаю сложные стратегические решения. Я выматываюсь как собака. Я достоин возвращаться туда, где меня ждут с восхищением, а не с кислой миной и списком претензий. Мне нужна муза. Глоток свежего воздуха. И да, я нашел это всё в Вере. Она молодая, яркая, полная энергии. Рядом с ней я чувствую себя всемогущим, я снова хочу сворачивать горы и добиваться небывалых высот. Мы встречаемся, спим, проводим время вместе, и я не собираюсь больше это скрывать под маской корпоративных обедов.
— Муза? Глоток свежего воздуха? — Ольга произнесла эти слова так, словно пробовала на язык что-то испорченное, при этом ее лицо оставалось пугающе невозмутимым. — Ты перепутал классический кризис среднего возраста с высоким искусством, Сережа. Твоя хваленая искра пропала не потому, что я изменилась после родов. Она пропала потому, что ты патологический, махровый эгоист, не способный нести ответственность за последствия собственных решений. Тебе нужна не муза, тебе нужно зеркало, в котором ты будешь казаться себе великим и непогрешимым.
— Замолчи немедленно! — прошипела свекровь, брезгливо морща тонкий, припудренный нос. — Мой сын имеет полное право на личное счастье! Он интеллектуально и духовно вырос из этих убогих, приземленных отношений с тобой. Верочка дает ему тот статус и тот драйв, которых он заслуживает по праву сильного и успешного мужчины.
— Ваш сильный и успешный мужчина, Тамара Павловна, регулярно пьет таблетки от повышенного давления и жалуется на боли в пояснице, если посидит на сквозняке, — Ольга перевела холодный, немигающий взгляд на свекровь, буквально пригвождая ее к стулу. — Какая муза? Какой драйв? Двадцатилетняя девочка, только закончившая колледж, спит с пузатым, лысеющим заместителем директора исключительно ради дорогих ресторанов, шоппинга и перспективы быстрого карьерного роста. Она смотрит в рот не тебе, Сережа. Она смотрит в твой кошелек и в штатное расписание, которое так удачно составляет и корректирует твоя мама.
— Ты просто завистливая, желчная неудачница! — Сергей сжал челюсти так, что на скулах отчетливо заходили желваки. Его лицо вновь покрылось неровными красными пятнами. — Вера любит меня! У нас абсолютное духовное родство. Мы можем часами разговаривать об искусстве, о современном бизнесе, о путешествиях. Она понимает меня с полуслова! Ей интересен мой внутренний мир!
— Об искусстве? — Ольга издала короткий, сухой смешок, лишенный всякой радости или веселья. — Ты последнюю книгу читал на третьем курсе института, и это была методичка по макроэкономике. Твой предел культурного досуга — это просмотр спортивного канала с банкой импортного пива на диване. Твое духовное родство держится исключительно на твоих щедрых переводах с банковской карты. Как только ты перестанешь спонсировать ее походы на аппаратный маникюр, покупку брендовых сумочек и поездки на спа-курорты, твоя фарфоровая куколка найдет себе нового, более перспективного и щедрого спонсора. А ты останешься ровно с тем, что представляешь из себя на самом деле — стареющим, неуверенным в себе потребителем чужой молодости.
— Не смей оскорблять девочку! — Тамара Павловна со стуком опустила ладонь на край стола. — Она из приличной семьи, у нее прекрасное воспитание! В отличие от некоторых, она умеет ценить успешного мужчину и создавать для него атмосферу вечного праздника!
— Атмосферу праздника на чужие деньги создавать очень легко и приятно, — парировала Ольга, методично складывая тканевую салфетку ровным квадратом возле своей тарелки. — Только любой праздник имеет свойство заканчиваться тяжелым похмельем. И когда у твоего драгоценного Сереженьки начнутся серьезные проблемы со здоровьем, когда он потеряет свою высокооплачиваемую должность в результате очередного сокращения или когда его живот окончательно скроет ремень брюк, ваша воспитанная Верочка испарится быстрее, чем утренний туман. Она не будет сидеть у его постели с градусником. Она не будет экономить бюджет до следующей зарплаты, выискивая товары по акции. Она просто грациозно перешагнет через него и найдет следующую, более надежную ступеньку для своей жизненной лестницы.
— Это мы еще посмотрим, кто и с чем останется в итоге! — лицо Сергея исказила гримаса откровенной, ничем не прикрытой ненависти. — Я забираю свою жизнь обратно. Я устал возвращаться в эту унылую богадельню, где пахнет кислым молоком, детскими присыпками и безысходностью. Я устал смотреть на твое вечно недовольное, опухшее лицо. Я достоин лучшего, и я это лучшее возьму прямо сейчас. Вера ждет меня. И она, в отличие от тебя, встретит меня с радостной улыбкой, в красивом кружевном белье и с бокалом дорогого вина, а не с упреками и грязными подгузниками.
— Иди, Сережа, — ровным, металлическим голосом ответила Ольга, не делая ни малейшей попытки его удержать или переубедить. — Иди к своей музе. Только запомни один простой факт: ты сейчас уходишь не к великой любви и не к духовному родству. Ты уходишь в красивую, купленную за деньги иллюзию, которую сам себе придумал, чтобы оправдать свою трусость и абсолютную несостоятельность как мужа и отца.
— Ты еще пожалеешь о своих словах, — процедил сквозь зубы Сергей, медленно отступая от обеденного стола. — Ты будешь локти кусать и проситься обратно, когда увидишь, чего я добьюсь рядом с правильной, мотивирующей женщиной.
— Единственное, о чем я сейчас по-настоящему жалею, — Ольга посмотрела на него в упор взглядом, от которого веяло арктическим холодом, — это о том, что потратила лучшие годы своей жизни на человека, который на поверку оказался дешевой, некачественной подделкой. Твоя истинная цена стала кристально ясна. И она до смешного мала.
— Ноги моей больше не будет в этой затхлой дыре, пропахшей памперсами и твоим бесконечным унынием! — донесся из спальни приглушенный расстоянием, но все еще полный театрального пафоса голос Сергея.
Ольга стояла у кухонной раковины и методично, круговыми движениями губки смывала остатки ужина с тарелок. Шум льющейся воды смешивался с грохотом выдвигаемых ящиков и агрессивным шуршанием чемодана на колесиках. Она физически ощущала, как с каждой секундой, с каждой упакованной рубашкой воздух в квартире становится чище, прозрачнее и легче. Ей больше не нужно было держать спину прямо под оценивающим, вечно недовольным взглядом мужа. Ей больше не нужно было оправдываться за свой внешний вид, за усталость, за то, что она живой человек, а не глянцевая картинка.
— Правильно, сыночек, собирай только самое необходимое, — вторила ему из коридора Тамара Павловна, чей голос вибрировал от плохо скрываемого торжества. — Завтра же поедете с Верочкой в торговый центр, обновите тебе гардероб. Мужчина, начинающий новую, счастливую жизнь, должен выглядеть безупречно. А за остальным барахлом пришлешь курьера. Нечего тебе лишний раз пересекаться с этой истеричкой.
Через десять минут в прихожей тяжело скрипнули петли входной двери. Сергей стоял на пороге в своем дорогом кашемировом пальто, нервно переминаясь с ноги на ногу. В одной руке он сжимал ручку массивного кожаного чемодана, другой лихорадочно проверял карманы в поисках ключей от машины. Его лицо, еще недавно пылавшее гневом, сейчас выражало лишь смесь растерянности и упрямой, детской обиды. Он ждал, что Ольга выбежит в коридор, бросится ему на шею, начнет умолять остаться, плакать и обещать немедленно похудеть. Но вместо этого из кухни доносилось лишь монотонное журчание воды.
— Ключи от квартиры я оставляю на тумбочке, — громко, с легкой дрожью в голосе произнес Сергей, бросая связку на деревянную поверхность. Звон металла прозвучал в повисшей тишине как финальный удар гонга. — Алименты буду переводить строго по закону, так что на роскошную жизнь не рассчитывай. Посмотрим, как ты запоешь через месяц, когда поймешь, кого потеряла.
— Скатертью дорога, Сережа, — ровно и абсолютно спокойно донеслось из кухни. — И не забудь надеть шарф. Твоя новая муза вряд ли умеет лечить твои хронические ангины.
Тамара Павловна презрительно фыркнула, схватила сына за рукав пальто и с силой потянула на лестничную клетку. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Защелкнулся замок.
Ольга закрыла кран. Она вытерла мокрые руки вафельным полотенцем, прислонилась поясницей к прохладной столешнице и закрыла глаза. Звенящая, глубокая тишина опустилась на квартиру. В этой тишине больше не было напряжения. Впервые за последние три года Ольга сделала глубокий, полноценный вдох, чувствуя, как расправляются легкие, как уходит привычный спазм из плечевых мышц. Она подошла к зеркалу в прихожей. Да, у нее были тени под глазами. Да, ее фигура была далека от девичьих стандартов. Но из зазеркалья на нее смотрела не сломленная, брошенная жертва. Оттуда смотрела свободная женщина.
Прошло семь месяцев.
Майский ветер гулял по аллеям городского парка, путаясь в ветвях цветущей сирени. Ольга сидела на деревянной скамейке, покачивая ногой в стильном белом кеде. На ней были идеально сидящие голубые джинсы и легкий бежевый тренч. Волосы, переливающиеся здоровым блеском после недавнего визита к мастеру, свободно спадали на плечи. Ушедшие килограммы оказались не столько следствием родов, сколько результатом хронического стресса и заедания обид. Как только из ее жизни исчез главный источник кортизола, вес начал уходить сам по себе, без изнурительных диет. Но главное изменение крылось не в фигуре, а в глазах — из них исчезла затравленность.
— Оля? Привет, — раздался хриплый, неуверенный голос сбоку.
Она неторопливо повернула голову. Перед ней стоял Сергей. Он пришел на воскресную встречу с детьми, но выглядел так, словно только что разгрузил вагон с углем. От его прежнего лоска не осталось и следа. Дорогое пальто сменила мятая, несвежая куртка. Под глазами залегли глубокие, темные мешки, а намечающаяся лысина, которую он раньше так тщательно маскировал, теперь была выставлена напоказ, небрежно прикрытая редкими прядями. Знаменитый «статусный живот» никуда не делся, но теперь он казался не признаком солидности, а симптомом запущенной болезни.
— Здравствуй, Сергей. Илья сейчас докатается на самокате и подойдет, — спокойно ответила Ольга, даже не шелохнувшись.
— Ты… ты прекрасно выглядишь, — сглотнув вязкую слюну, пробормотал бывший муж, присаживаясь на самый край скамейки. Он нервно теребил в руках картонный стаканчик с дешевым кофе. — Расцвела. Прямо не узнать.
— Спасибо. Жизнь без эмоциональных паразитов творит чудеса получше любого пластического хирурга, — Ольга слегка улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Только вежливая отстраненность.
— Понимаю. Заслужил, — Сергей тяжело вздохнул, сгорбившись, словно старик. — Знаешь, а ведь ты была права абсолютно во всем. До последнего слова. Моя… Верочка. Она ушла от меня месяц назад.
— Какая неожиданность, — саркастично протянула Ольга, переводя взгляд на играющего вдалеке сына. — И к кому же ушла твоя фарфоровая муза? Неужели нашла кого-то с более богатым внутренним миром?
— К генеральному директору нашего холдинга, — скривившись, как от зубной боли, выдавил Сергей. — У него и должность выше, и пакет акций солиднее. А я… я влез в безумные кредиты, чтобы оплачивать ее запросы. Мальдивы, сумки из лимитированных коллекций, ювелирка. Я думал, я покупаю молодость и энергию, а оказалось, я просто спонсировал ее карьерный трамплин. Мать слегла с гипертоническим кризом, когда на работе разразился скандал, и Веру перевели в центральный аппарат, поближе к шефу. А меня понизили в должности, чтобы глаза не мозолил.
— Какая классическая, банальная история, Сережа. Даже скучно, — Ольга грациозно поднялась со скамейки, увидев, как к ним радостно бежит Илья. — Ты искал глоток свежего воздуха, а в итоге просто надышался выхлопными газами собственных иллюзий.
— Оль… может, мы сможем попробовать всё сначала? — Сергей поднял на нее полный отчаяния, собачий взгляд. — Я всё осознал. Я был идиотом. Я всё исправлю, клянусь! Мы же семья, у нас дети…
— У меня есть семья, Сергей. И дети тоже есть у меня, — голос Ольги звучал как приговор, не подлежащий обжалованию. — А у тебя теперь есть только кредиты, больная спина и алименты. Дети будут рады видеть тебя по воскресеньям. Но ко мне больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не смей подходить с подобными предложениями. Мой лимит благотворительности и жалости исчерпан навсегда.
Она поправила воротник тренча, легко подхватила подбежавшего сына за руку и, не оглядываясь, пошла по залитой солнцем аллее, оставляя позади человека, который слишком поздно понял истинную цену преданности…
