— Мам, а если блин свернуть трубочкой, он станет подзорной трубой? — Варя прищурилась и навела на меня румяный блин с дыркой посередине.
— Станет, — ответила я. — Только смотреть в него придётся быстро, пока папа не съел.
Глеб засмеялся и действительно потянулся к тарелке. Близняшки Ника и Тая завизжали и вцепились ему в рукава. Октябрьское солнце било в окно нашей вологодской двушки на улице Фрязиновской, и на облупленном подоконнике грелся рыжий кот Шпрот.
Мой муж — человек большой и мягкий, похожий на медведя, которого забыли разбудить к весне. Плечи у него округлые, будто он всю жизнь извиняется за свой рост, а глаза светлые и немного виноватые. Работает Глеб диспетчером в автопарке и умеет за смену развести сорок автобусов. Но с одной-единственной женщиной справиться не может никогда.
Эта женщина позвонила в дверь ровно в десять.
— Открыто! — крикнула Варя, и я мысленно застонала.
— Доброе утро, мои хорошие! — Римма Аркадьевна вплыла в кухню, как ледокол в замёрзшую гавань.
Свекрови шестьдесят четыре, и выглядит она так, словно её каждое утро заново собирают по чертежу. Сама сухая, прямая, волосы залиты лаком в серебристую волну, на лацкане вечная янтарная брошь. Губы она складывает в такую тонкую линию, что кажется, будто их провели карандашом. Тридцать лет Римма Аркадьевна командовала администраторами в областной филармонии и до сих пор разговаривает так, будто раздаёт контрамарки только достойным.
— Блины? — Она приподняла бровь. — Опять на моей сковородке?
— Сковородку вы нам, кажется, тоже подарили, — улыбнулась я.
— Подарила, — согласилась свекровь, но без улыбки. — Я вообще много чего вам подарила, Полиночка. Холодильник вот уже шестой год у вас гудит.
Она погладила белый бок «Бирюсы» так нежно, будто это была её лошадь. Глеб перестал жевать. Варя переводила взгляд с бабушки на меня.
— У меня новость, — торжественно объявила Римма Аркадьевна. — Я купила домик в Кубенском. Прямо у озера, с верандой и печкой.
— Мам, поздравляю! — Глеб даже привстал. — Ты же сто лет мечтала!
— Мечтала, — кивнула она. — Только вот беда, сынок: там пусто, хоть эхо лови. Ни стола, ни дивана, ни шкафа. Мне девочек из хора пригласить стыдно.
Тишина повисла густая, как тесто. Я медленно отложила лопатку. Шпрот на подоконнике перестал умываться и уставился на гостью.
— И что вы предлагаете? — спросила я ровно.
— А что тут предлагать? — Свекровь развела руками. — Мой угловой диван у вас, дубовый стол у вас, комод мамин у вас. Шесть лет вы на всём этом живёте. Теперь и моя очередь пришла.
— Мам, мы же думали, это насовсем, — пробормотал Глеб в тарелку.
— Насовсем бывает только в загсе, — отрезала она. — Да и то не всегда.
***
В понедельник в ветеринарной клинике «Лапа и хвост» было тихо. Я стерилизовала инструменты после утренней операции, а за стеклянной дверью дремал в переноске толстый мопс. Голова гудела от бессонной ночи. Наконец я не выдержала и набрала Дину.
— Ты стоишь или сидишь? — спросила я вместо приветствия.
— Я бью дракона на лопатке одному дальнобойщику, — ответила подруга. — Говори быстрее, у него терпение кончается.
— Свекровь требует мебель назад. Всю. Для дачи.
В трубке что-то звякнуло. Дина у меня татуировщица: бритый висок, кольцо в брови, а внутри золотое сердце. Слова при этом она подбирает как гвозди, коротко и прямо в цель.
— Подожди. Она же вам её подарила? Сама? Шесть лет назад?
— Сама. С бантиком на холодильнике, Дин. Я фотку храню.
— Тогда это не возврат, Поля, это рейдерский захват. А Глеб что?
— Глеб смотрит на меня глазами брошенного щенка. Говорит, может, поможем маме, купим ей новое.
— На какие шиши? Вы что, нефть нашли под балконом?
Мопс за дверью тявкнул, и я вздрогнула. Хозяйка уже стучала в окошко. Я сказала Дине, что перезвоню, и пошла выдавать пса, чувствуя, как подрагивают пальцы.
В субботу Римма Аркадьевна потребовала, чтобы мы отвезли её смотреть дом. Глеб завёл наш старенький «Рено Логан» цвета мокрого асфальта. Свекровь села впереди, я с девочками устроилась сзади. Всю дорогу до Кубенского она не замолкала ни на минуту.
Озеро открылось внезапно, огромное и свинцовое, с белыми барашками у берега. Вдоль дороги стояли берёзы, уже наполовину голые, и ветер гнал по асфальту жёлтые листья. Дом оказался хорошеньким: синие наличники, резное крылечко, запах свежей сосны. Внутри действительно было пусто и звонко.
— Ну? — Свекровь встала посреди комнаты, как экскурсовод. — Чувствуете, какой простор?
— Чувствую, — честно сказала я. — Здесь можно в бадминтон играть.
— Вот именно! — Она не уловила иронии. — А у вас мой диванчик стоит. Я видела, Полиночка, там уже пятно на пятне.
— Бабуль, это Тая какао пролила, — радостно сдала сестру Ника.
— А это Ника фломастером нарисовала кошку! — тут же отомстила Тая.
— Слышишь? — Римма Аркадьевна многозначительно посмотрела на сына. — Ребёнок сам признаётся.
На обратном пути я смотрела в окно и считала мокрые стога. Глеб крепко сжимал руль и молчал. Свекровь задремала, и даже во сне губы у неё оставались поджатыми.
Ночью я долго не могла уснуть. Глеб ворочался рядом, и старая кровать жалобно поскрипывала. За стеной сопели девочки, на кухне монотонно гудела та самая «Бирюса».
— Поль, ты не спишь? — Он повернулся ко мне.
— Сплю. Это мой двойник лежит с открытыми глазами.
— Может, правда купим ей что-нибудь? Ну, хотя бы диван. Ей одной там тоскливо.
— Глеб, у нас трое детей. Варе зимние ботинки нужны, у Таи брекеты, у Ники логопед. Какой диван?
— Она меня одна растила, понимаешь? Отец ушёл, когда мне пять было.
— Понимаю. А нас кто будет растить, когда ты всё ей отдашь?
Он ничего не ответил. Отвернулся к стене, и через минуту я услышала, как он тяжело вздохнул в подушку.
***
Через три дня Римма Аркадьевна явилась без звонка и не одна. С ней пришла Кристина, двоюродная сестра Глеба. Девятнадцатилетняя студентка с испуганными глазами олениха и вечно теребящая рукав свитера.
— Вот, Кристиночка, полюбуйся, — свекровь обвела рукой гостиную. — Шесть лет люди пользуются моими вещами. А помочь мне обставить дом у них, видите ли, денег нет.
— Тётя Римма, может, не надо? — пискнула Кристина.
— Надо! Пусть свидетели будут!
Я как раз чистила картошку и решила не оборачиваться. Нож скользил по клубню, кожура падала длинной спиралью. Я сосредоточилась на ней так, будто от этой спирали зависела моя жизнь.
— Чаю хотите? — спросила я через плечо.
— Из моих чашек? — фыркнула Римма Аркадьевна. — Благодарю, я сыта вашей щедростью.
В этот момент из детской вылетели все три мои девочки с коробкой мозаики. Они плюхнулись на угловой диван и рассыпали по нему разноцветные фишки. Свекровь шагнула к ним и брезгливо подцепила ногтем край обивки.
— Видишь, Кристина? Здесь потёрто, здесь продавлено. А какая была вещь! Итальянский велюр!
— Бабушка, диван заболел? — Варя испуганно отодвинулась.
— Нет, солнышко, — я наконец вышла из кухни и обняла дочь. — Диван просто живёт с весёлой семьёй.
— Живёт! — взвилась свекровь. — На моём велюре живёт!
Кристина вспыхнула до корней волос, пробормотала что-то про пары и выскочила в прихожую. Римма Аркадьевна величественно последовала за ней. Дверь хлопнула, и в квартире стало оглушительно тихо.
Девочки молча собрали мозаику. Играли они потом шёпотом, словно боялись, что диван их подслушает. Я стояла у окна и сжимала в кулаке картофельный нож.
Вечером Глеб вернулся хмурый. За ужином он гонял по тарелке котлету и не поднимал глаз. Я ждала. Я всегда знаю, когда он собирается сказать что-то, за что ему заранее стыдно.
— Сегодня с Тимуром обедали, — выдавил он наконец.
— И?
— Он говорит, мать права. Говорит, стыдно мужику жалеть денег для родной матери.
— Тимур — это тот, который в сорок лет живёт у мамы и носит ей зарплату в конверте?
— Поль, не начинай.
— Я не начинаю. Я уточняю, кто у нас эксперт. А ты, Глеб, что думаешь?
— Ну… она же мать, — он пожал плечами.
— А я тогда кто?
Он промолчал и потянулся за хлебом. Этот хлеб я запомнила на всю жизнь, обычный бородинский, нарезанный кривыми ломтями.
Следующим утром свекровь вернулась. В руках у неё был толстый глянцевый каталог мебельного салона «Северный дом». Она положила его прямо на гладильную доску, поверх Вариной школьной блузки.
— Я выбрала, — сообщила она. — Гарнитур «Онега», светлый ясень. Диван, стол, шесть стульев, буфет. Четыреста семьдесят тысяч.
— Сколько? — Я чуть не выронила утюг.
— Не кричи, Полиночка, у тебя голос режет. Я узнавала: в банке дают под пятнадцать процентов. Кредит возьмёте, мне дом обставить надо. Мои вещи шесть лет у вас стоят, теперь будьте добры, отплатите.
— Римма Аркадьевна, это больше, чем мы вдвоём зарабатываем за полгода.
— Найдёте. Глебушка возьмёт подработку, ты тоже. Молодые, здоровые.
Утюг зашипел, и я едва успела его поднять. На белой ткани остался бледный жёлтый след. Свекровь глянула на него и усмехнулась.
— Вот видишь. Ты даже с утюгом обращаться не умеешь. А мне потом твои вещи забирать.
Она ушла, оставив каталог на доске. Я смотрела на глянцевый светлый ясень и чувствовала, как внутри что-то медленно закипает.
***
Поздно вечером, когда девочки уснули, я выложила на кухонный стол всё. Калькулятор, тетрадь в клетку, банковское приложение на телефоне, квитанции за квартиру. Глеб сел напротив, и от света лампы его лицо казалось серым и чужим.
— Смотри, — я постучала ручкой по тетради. — Четыреста семьдесят тысяч на три года. С процентами выходит почти шестнадцать тысяч в месяц.
— Ну… это же не катастрофа?
— Сейчас покажу катастрофу. Наш общий доход сто двенадцать тысяч. Аренда наша, коммуналка, садик близняшкам, логопед, брекеты, бензин, еда. Свободных остаётся четыре тысячи.
— Четыре? — Он уставился на цифры.
— Четыре, Глеб. Минус шестнадцать будет двенадцать тысяч дыры каждый месяц. Кого из дочек оставим без зимней куртки? Выбирай.
— Не говори так!
— А как говорить? — Я встала. — Твоя мама хочет, чтобы её внучки ходили в рваных ботинках, а её подружки из хора сидели на светлом ясене!
— Поля, она же не со зла…
— Она шесть лет назад сама привезла эти вещи! Сама! С бантиком! И фотографировалась рядом с холодильником!
Он резко отодвинул стул, и тот скрежетнул по линолеуму. За стеной что-то грохнуло, и тут же раздался плач. Тая проснулась и звала меня. Я бросила ручку и побежала в детскую, а Глеб так и остался сидеть над тетрадкой.
Утром за завтраком девочки ели кашу подозрительно тихо. Шпрот тёрся о ноги, выпрашивая сосиску. Варя наконец подняла на нас серьёзные глаза.
— Мам, вы из-за бабушки кричали?
— Мы не кричали, зайка. Мы громко считали.
— А бабушка заберёт наш диван? — спросила Ника. — А где мы тогда мультики смотреть будем? На полу?
— На полу даже удобнее, — Глеб попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Доедайте, — сказала я. — Автобус ждать не будет.
В тот же день, когда я развешивала бельё, зазвонил телефон. На экране высветилось «Римма Аркадьевна», и сердце у меня ухнуло куда-то в желудок.
— Передай сыну, — без приветствия начала свекровь, — до пятнадцатого жду ответа. Или кредит, или я сама приеду с грузчиками.
— Римма Аркадьевна, мы не можем.
— Шесть лет могли, а теперь не можете? Удобно устроились!
— У нас трое детей…
— А у меня дом пустой! Мне людей в гости позвать стыдно, понимаешь ты это или нет?!
Короткие гудки. Я положила телефон на стиральную машину и поняла, что держу в руках мокрую детскую колготку, будто это спасательный круг.
Пятнадцатого она пришла сама. Села во главе нашего, точнее её, дубового стола и сложила руки, словно председатель комиссии. Брошь на лацкане сверкала. Глеб сидел рядом со мной, ссутулившись.
— Итак, — свекровь постучала ногтем по столешнице. — Я жду.
— Римма Аркадьевна, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Вы подарили нам эти вещи. Подарок не возвращают и не меняют на новый за чужой счёт.
— Подарила?! — Её голос взлетел на октаву. — Я вас пожалела! Я вам последнее отдала! Неблагодарные! Ни копейки от меня больше не получите! Квартиру Кристиночке отпишу, слышишь, Глеб? Кристиночке!
И тут мой медведь проснулся. Глеб медленно выпрямился, и я вдруг заметила, какой он на самом деле высокий. Он встал, обошёл стол и положил ладонь мне на плечо. Ладонь была тёплая и твёрдая.
— Мам, хватит.
— Что «хватит»? — опешила она.
— Забирай свои вещи. Все. Диван, стол, комод, холодильник. Прямо в субботу привезём тебе в Кубенское.
— Как это… забирай?
— Так, — сказала я спокойно и встала рядом с мужем. — Вы ведь хотели свою мебель назад. Получите свою мебель назад. А себе мы как-нибудь купим, без вашего ясеня.
— Но она же… вся затёртая, — растерянно пролепетала свекровь. — Там пятна… там фломастер…
— Мам, — устало сказал Глеб, — там шесть лет жили три девчонки, кот и мы с Полей. Это мебель, а не экспонат. Она обязана была износиться.
Римма Аркадьевна сидела с приоткрытым ртом. Впервые за все годы я видела её без готовой реплики.
***
Подумав, я поняла, что слишком долго жила по чужому сценарию. В субботу мы наняли «Газель» и двух молчаливых грузчиков. Пока они выносили диван, я смотрела на него будто впервые: просевшие подушки, выцветший велюр, сиреневая кошка Ники на подлокотнике, круглое коричневое пятно от Таиного какао.
— Не жалко? — спросил Глеб, обнимая меня у подъезда.
— Мне жалко шесть лет, когда я благодарила за каждый стул. А диван — нет.
— Пап, а кошку мою тоже увезут? — Ника прижалась к нему.
— Кошку фломастерную увезут, — ответил Глеб. — А Шпрот останется. Он не бабушкин, он наш.
До Кубенского мы ехали следом за «Газелью». Озеро было тёмное, неспокойное, над ним низко шли тяжёлые тучи. Берёзы стояли совсем голые, и только рябина у калитки горела красными гроздьями. На крыльце с синими наличниками нас ждал сюрприз.
На веранде за раскладным столиком сидели четыре дамы в шляпках. Римма Аркадьевна позвала свой хор, видимо, на новоселье. Наверное, она ещё надеялась, что мы привезём «Онегу» из светлого ясеня.
— Ой, Риммочка, мебель приехала! — всплеснула руками самая полная дама.
Грузчики откинули борт. Первым показался угловой диван, кривой, перекошенный, с вылезшей пружиной в углу. За ним дубовый стол, исцарапанный ножницами и усыпанный засохшими пластилиновыми горошинами. Потом комод без одной ручки. И наконец, гудящая на ходу «Бирюса» с наклейками единорогов на дверце.
— Это что? — Свекровь побелела.
— Ваши вещи, Римма Аркадьевна, — ответила я. — Всё, что вы нам подарили. Шесть лет семейной жизни в комплекте.
— Это хлам! Вы мне хлам привезли! При людях!
— Мам, это не хлам, — Глеб помог грузчикам опустить холодильник на траву. — Это то, что ты требовала. Хочешь, оставим тут, хочешь, увезём обратно. Других вариантов нет.
Дамы на веранде переглянулись. Полная хихикнула в платочек. Тощая, в лиловой шляпке, громко шепнула соседке, что «Риммочка-то говорила, итальянский гарнитур».
И тогда Римма Аркадьевна закричала. Это был не крик, а вой сирены, от которого с рябины сорвались дрозды. Лак на её волосах дрогнул, брошь съехала набок, губы, вечно поджатые в карандашную линию, вдруг распахнулись огромным красным провалом.
— Вон!!! Вон с моего участка! Предатель! Подкаблучник! Чтобы ноги вашей здесь не было! Ни копейки! Ни метра! Никогда!
— Мама, успокойся, на тебя люди смотрят…
— Пусть смотрят! Пусть все видят, кого я вырастила! Змею пригрела! Обоих! Вон!!!
Она схватила с веранды пластиковый стул и швырнула его в сторону «Газели». Стул шлёпнулся в лужу. Дамы в шляпках повскакивали и, толкаясь, полезли за сумочками. Грузчики попятились к кабине, один из них перекрестился.
Глеб стоял белый как полотно. Я взяла его за руку, и мы молча пошли к машине. Вслед летели крики, хлопала калитка, где-то истошно лаяла соседская собака. Вой свекрови над озером был слышен ещё долго, пока мы не свернули на трассу.
Вечером мы сидели на полу в пустой гостиной. Девочки устроили «пикник» на одеялах, Шпрот гордо дремал в коробке из-под микроволновки. Продукты пришлось сложить на балконе, благо октябрь был холодным.
— Ты жалеешь? — спросила я тихо.
— О чём?
— Что выбрал нас, а не её.
— Я выбрал не тебя против неё, — он долго смотрел на дочек. — Я выбрал наш дом. Наших девчонок. Просто… она теперь одна там, на этом диване.
— Глеб, если бы мы взяли кредит, она бы остановилась?
Он не ответил. Мы оба знали, что через месяц понадобилась бы новая крыша, потом баня, потом машина. Потом наша квартира.
И в эту секунду у Глеба зазвонил телефон. На экране светилось «Мама». Он нажал на громкую связь, и комнату разорвал визг, какого я не слышала даже в клинике от перепуганной кошки.
— Он течёт!!! Твой проклятый холодильник течёт! Весь пол залит! Новый ламинат! Глеб! Приезжай немедленно! Немедленно, я сказала! Ты обязан!!!
Ника вздрогнула и прижалась ко мне. Тая заплакала. Варя побледнела и закрыла уши ладошками. Свекровь всё кричала, захлёбываясь, про ламинат, про позор, про то, что мы испортили ей жизнь.
Глеб посмотрел на перепуганных дочек, потом на меня. И молча нажал «Заблокировать».
В квартире наступила тишина. Настоящая, тёплая, наша. Впервые за шесть лет никто не стучал ногтем по нашему столу. Да и стола у нас больше не было.
— Пап, — шёпотом спросила Варя, — а завтра мы купим свой диван?
— Купим, — ответил он. — Самый простой. Но только наш.
