Родион стоял в дверях комнаты, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то поверх её головы. Сумка его уже была собрана, молния застёгнута до конца — значит, решение принято не сегодня утром. Полина сидела на подлокотнике кресла и держалась за него так, будто кресло могло уплыть.
— Квартира моя. Куплена до брака, документы на меня, — сказал он ровно. — Я не понимаю, что тут обсуждать.
— Ты сейчас говоришь как табличка на двери: «Помещение освобождается, следующий заезд в четверг».
— Не паясничай.
— А я не паясничаю, Родион. Я просто пытаюсь понять, в какой момент из мужа ты превратился в администратора хостела.
Он поморщился и сделал шаг в комнату. Пальцем сдвинул со стола её фотографию — их общую, с той поездки, где они смеялись у воды. Сдвинул аккуратно, лицом к стене, будто разбирал витрину.
— Я хочу строить новую жизнь, — сказал он. — Ты взрослая, ты работаешь. Деньги у тебя есть.
— Прекрасная логика. То есть десять лет я вкладывала в этот бетон, а теперь мне выдают справку: «Вы больше не нуждаетесь, идите дышите свежим воздухом».
— Ты нигде не прописана. Ты ничего не вкладывала в квартиру, тут всё моё.
— Родион, у меня есть чеки. У меня есть фотографии до и после. Тут, если помнишь, была стена цвета грусти и трубы, которые пели по ночам романсы. Кто их менял?
— Ремонт делают все, — отрезал он.
— Все делают ремонт. А потом не все выставляют людей за дверь с формулировкой «спасибо, вы очень помогли, дальше я сам».
Он дёрнул плечом и отвернулся. Полина встала. Она говорила тихо, но каждое слово ложилось, как гвоздь в доску.
— Помоги мне первое время. Просто первое время. Снять что-то, встать на ноги. Я не прошу дом с колоннами.
— Нет, — сказал Родион. — Я ничего тебе не должен. Ты не ребёнок, у тебя руки-ноги на месте.
— Замечательно. Руки-ноги действительно на месте, — кивнула она. — Особенно руки. Ты потом это вспомнишь.
По субботам они всегда приезжали к его матери — проведать, посидеть, послушать новости. В эту субботу Родион приехал один, и на пороге его встретил вопрос, а не объятие.
— А Полина где? — Инна Аркадьевна выглянула на лестничную площадку, будто невестка могла отстать на этаж.
— Приболела, — коротко ответил он и прошёл в комнату.
— Приболела и не позвонила? Она мне всегда звонит.
— Мам. Просто приболела.
Инна Аркадьевна села, помолчала, потом взяла телефон и набрала номер. Родион слушал гудки, и вдруг стало отчётливо ясно, что зря он не придумал что-нибудь поумнее. Голос Полины в трубке был спокойный и очень усталый.
— Полиночка, ты как? Родион говорит, ты слегла.
— Я не слегла, Инна Аркадьевна. Я собираю вещи. Родион подал на развод и попросил меня освободить квартиру. Срочно.
Женщина медленно опустила телефон и вернулась к столу, где сидел её сын, довольный, с видом человека, у которого всё наконец разложено по полочкам.
— Это правда? — спросила она.
— Правда, — сказал Родион. — Развожусь. И да, попросил съехать. Моя квартира — моё право.
— Родион, у неё десять лет здесь. Она твоего отца по врачам возила. Она мне ремонт вытащила, когда я на стену готова была лезть.
— И что? Мне ей за это медаль отлить?
— Тебе бы хоть немного человечности отлить.
Он резко встал, и стул под ним скрипнул.
— Хватит! — голос его подскочил. — Завтра она съезжает, или я выставляю её вещи на площадку. Всё. Тема закрыта.
— Ты слышишь себя? — Инна Аркадьевна смотрела на сына так, будто у него внезапно изменился цвет глаз. — У тебя другая женщина?
— Никого у меня нет!
— Тогда что это за злость? Откуда это в тебе?
— Из меня! — крикнул он. — Из меня, понятно? Я устал! Я хочу жить как хочу, и мне не нужен над душой никто, ни жена, ни родня!
— Хорошо. Тогда хотя бы по-человечески. Помоги ей деньгами на первое время, она же не с улицы к тебе пришла.
— Я слушать это не буду, — отрезал Родион и пошёл в прихожую.
Вечером, когда за ним закрылась дверь, Инна Аркадьевна позвонила Валерию Ильичу. Они разошлись пять лет назад, спокойно, без битья фарфора и без делёжки воспоминаний, и разговаривали до сих пор чаще, чем многие живущие вместе.
— Валера, у нас беда. Родион гонит Полину из квартиры.
— Как гонит? — не понял он.
— Как ненужную мебель. Завтра, говорит, вещи на площадку.
Валерий Ильич позвонил сыну сразу же. Разговор длился минуту.
— Родион, ты что творишь?
— Пап, это моя жизнь. Я развожусь. Точка.
— Я тебя не про развод спрашиваю, я про то, как ты это делаешь.
— Мне не нужны нравоучения от человека, который сам развёлся! Всё, я занят.
И он сбросил.
Полина складывала вещи методично, как складывают то, что боишься уронить. За десять лет накопилось непристойно много: коробка с ёлочными игрушками, папка с чеками на плитку, три пледа, книги, которые никто не читал, но выбросить нельзя.
Она ещё не искала жильё. Она даже не представляла, во что это обойдётся, и цифры в голове складывались в неприятную сумму, от которой хотелось сесть на пол среди коробок.
Утром Родион появился в комнате с телефоном в руке.
— Мать зовёт нас обоих. Сегодня. Прощальный ужин, что-то в этом духе.
— Спасибо, я в цирке уже была. Мне сейчас не до застолий.
— Полина, от тебя не убудет, — он сказал это почти мирно. — Придёшь — дам тебе ещё пару дней на переезд.
Она подняла голову и посмотрела на него долго.
— То есть ужин у твоей матери теперь идёт по прайсу: посидела — получила двое суток. Оригинально.
— Ты идёшь или нет?
— Иду, — сказала она. — Мне сейчас каждый день дороже твоих формулировок.
Дверь открылась, и Родион остановился на пороге. В комнате было полно людей.
Отец сидел у окна. Дед Аркадий Семёнович с бабушкой Ниной Фёдоровной устроились на диване. Приехала тётя Жанна с мужем Егором, и даже двоюродный брат Тимур с женой Дианой.
— А это по какому поводу такой съезд? — процедил Родион.
— По семейному, — спокойно сказала Инна Аркадьевна. — Садитесь.
Он сел, чувствуя, как краснеют уши. Теперь весь этот народ будет обсуждать его развод. Ну и пусть обсуждают, решил он. Решение принято.
Первым заговорил Валерий Ильич.
— Родион, а благодарность где?
— Какая благодарность?
— Полине. Она в твою квартиру десять лет вкладывала. Она мне отца из больницы вытаскивала, пока ты в разъездах был.
Родион дёрнул губой.
— Хорошо. Сто тысяч дам. Устраивает?
— Сто тысяч? — тихо переспросила Инна Аркадьевна. — Сынок, это не благодарность, это чаевые.
— Двести, — выдавил он сквозь зубы. — Всё, двести.
Полина молчала. Деньги были нужны, и от этой мысли было горько, как от лекарства.
— Ну так переводи, — сказал отец, не отводя глаз.
Родион, дёргано открыв приложение, перевёл. Телефон Полины коротко звякнул.
— Теперь я, — сказала Инна Аркадьевна и встала. — Развод — дело семейное. Я не имею права никого удерживать, и я никого не буду уговаривать.
— Вот, — кивнул Родион. — Умные слова.
— Помолчи, — попросила она. — Я не закончила. Полина, ты вытащила мой ремонт, когда я не понимала, за что хвататься. Ты меня по врачам возила и в кабинет со мной заходила, потому что я боялась одна. Ты со мной сидела после моего развода и слушала одно и то же двадцать раз.
Она открыла приложение и провела пальцем по экрану. Телефон Полины звякнул снова.
— Сколько? — быстро спросил Родион.
Обе женщины посмотрели на него молча.
— Мам, сколько ты перевела?
— Это не твой перевод, — сказала Инна Аркадьевна.
Валерий Ильич поднялся и одёрнул рубашку.
— Я тоже никого сохранять семью не заставляю. Не мой год, не моё дело. Но благодарность у меня есть.
Он говорил не спеша, и Родион начал ёрзать на стуле.
— Когда мой отец слёг, к нему ездила Полина. Сиделка стоит столько, что мне до сих пор нехорошо от этих цифр. И квартиру мне подбирала она, с риелторами каталась, с продавцом торговалась и сбила такую сумму, что я до сих пор в это не верю.
Он тоже открыл приложение. Ещё один звонок телефона.
— Пап, ты серьёзно? — Родион привстал. — Ты чужому человеку деньги переводишь?
— Она не чужая, — сказал отец. — Чужой тут пока только один, и он громче всех говорит.
Полина сидела прямо, прижав ладонь к губам. Слёзы стояли на самом краю, но она держала их, как держат стакан у полного края.
Заговорила тётя Жанна — про то, как Полина сорвалась к ней ночью, когда стало страшно и некому было позвонить. И перевела. Егор добавил своё, коротко, по-мужски, без речей.
Последними встали Тимур и Диана.
— У нас было горе, — сказал Тимур. — Мы потеряли ребёнка. Диана два года не хотела жить, и я не знал, что делать.
— Полина приезжала ко мне каждую неделю, — тихо сказала Диана. — Молчала со мной. Потом заставляла выходить на улицу. Потом заставляла есть. Через два года я узнала, что беременна, и первой позвонила ей.
Телефон в руках Полины звякнул опять. Она посмотрела на итог и побледнела так, что Нина Фёдоровна пододвинула к ней воду.
— И я, — крякнул дед Аркадий Семёнович. — Немного, пятьдесят. Но своё внесу.
Полина прижала телефон к груди двумя руками, как что-то живое.
Родион смотрел на всё это и не мог понять, в какой момент его ужин превратился в чей-то праздник.
— Вы с ума посходили? — сказал он. — Зачем давать деньги той, кто уходит?
— Затем, что она уходит не сама, — ответила его мать.
Полина поблагодарила каждого — коротко, по имени, глядя в глаза. Потом встала.
— Простите, мне надо вещи собирать. Времени мало.
И вышла.
Он приехал домой злой. Полина стояла в комнате среди коробок, подписывая маркером «посуда».
— Это что за представление ты устроила? — начал он с порога. — Сколько тебе перевели? Говори сумму.
— А тебе зачем? Кроссворд разгадываешь?
— Деньги, полученные в браке, делятся пополам! — он повысил голос. — Половина моя, ясно?
Полина медленно положила маркер на коробку.
— Родион. Эти деньги — благодарность людям, которых ты сегодня публично назвал лишними. Ты в этой истории не сторона, ты декорация.
— Я тебе сейчас…
Она ударила первой. Со всей силой, которая накопилась за десять лет и особенно за последние три дня, — прямо в нос. Родион перелетел через кресло и оказался на полу, зажимая лицо ладонями.
— За эти деньги я тебе глотку перегрызу, — сказала Полина громко и очень спокойно. — Понял?
Он понял. Больше вопросов не задавал ни в тот вечер, ни потом.
После развода, уже когда Полина вывезла последнюю коробку, Родион узнал от матери, что бывшая жена взяла ипотеку. Двухкомнатную. Не на выселках, а в хорошем месте, с большими окнами и высокими потолками.
— И первоначальный взнос откуда? — спросил он.
— Оттуда, — ответила Инна Аркадьевна.
Новоселье Полина устроила для всех, кто её тогда поддержал. Приехали и отец, и дед с бабушкой, и Жанна с Егором, и Тимур с Дианой — с коляской. Родиона не позвали.
Он звонил матери, кричал, что тоже давал двести тысяч, что это несправедливо, что родня выбрала не его. Ему отвечали одно и то же: благодарность — это не квитанция, её нельзя предъявить к обмену.
Нос у него так и остался кривым. В травмпункт он тогда не пошёл — было стыдно объяснять. А злость на женщину, которая теперь живёт в светлой двушке и смеётся за столом с его роднёй, осталась при нём. Как единственное, что он в итоге получил.
