— Гадина такая…
Дверь не просто открылась — она содрогнулась от удара, словно в неё врезался таран. Замок жалобно лязгнул, и створка распахнулась, с грохотом ударившись об ограничитель. В квартиру ворвался холодный, сырой сквозняк, пахнущий мокрым асфальтом и выхлопными газами, а следом за ним влетел Дмитрий. Он был мокрый насквозь — вода текла с его кожаной куртки, темные волосы прилипли к черепу, а в глазах стояла такая бешенная, мутная ярость, что, казалось, воздух вокруг него начал искрить.
Ольга стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди. Она ждала этого момента последние сорок минут, с тех пор как выставила последний пакет за порог и повернула задвижку. Она не дрожала. Внутри неё все выгорело, оставив только холодную, звенящую пустоту и странное спокойствие человека, который только что собственноручно обезвредил бомбу, тикавшую в его доме целый месяц.
Дмитрий швырнул ключи на тумбочку с такой силой, что эмалированная вазочка для мелочи подпрыгнула и перевернулась. Он шагнул к жене, оставляя на светлом ламинате грязные, мокрые следы.
— Ты выставила мою мать под дождь?! Да кто ты такая?! Мама у меня одна, а таких жен, как ты, может быть десяток! Если ей негде ночевать, ты пойдешь на улицу, а она ляжет в нашей спальне! Немедленно верни её и извинись на коленях!
Ольга смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила пять лет, а чужого, перекошенного злобой мужчину. С его носа капала дождевая вода, смешиваясь со слюной, летевшей изо рта при крике.
— Я никуда не пойду, Дима, — ответила она ровным, лишенным эмоций голосом. — И извиняться я не буду. Твоя мама не на улице. Она сидит на скамейке под козырьком подъезда, в сухости, и строчит тебе жалобы. Чемодан я ей выкатила аккуратно, даже ручку протерла антисептиком. Так что не надо драмы.
— Драмы?! — взревел Дмитрий, подходя вплотную. От него разило сыростью и тяжелым запахом пота. — Ты называешь это драмой? Пожилой человек сидит у подъезда, как бездомная собака, потому что её невестке, видите ли, шлея под хвост попала! Ты совсем берега попутала? Это моя квартира! Моя, ты слышишь? Ты здесь только потому, что я тебе разрешаю здесь быть!
— Мы покупали эту квартиру вместе, — напомнила Ольга, хотя понимала, что сейчас любые аргументы будут отскакивать от него, как горох от стены. — И мы договаривались, что твоя мама поживет неделю, пока у неё в ванной кладут плитку. Неделю, Дима. Прошел месяц. Плитка давно лежит, а Ирина Павловна все еще здесь. И она не просто живет. Она меня уничтожает. Методично, каждый день, с утра до вечера.
— Бедная несчастная! — Дмитрий скривил губы в издевательской усмешке. — Уничтожают её! Слова тебе поперек не скажи! Мама — пожилой человек, у неё характер, у неё давление! Она хочет помочь, она советы дает, а ты нос воротишь! Что она тебе сделала? Чашку не там поставила? Полотенце не так повесила?
— Она сегодня вылила мой суп в унитаз, — тихо сказала Ольга, глядя мужу прямо в глаза. — Свежий суп, который я сварила перед работой. Сказала, что это «помои для свиней», и что её сыночка таким кормить нельзя, иначе у него язва откроется. А потом, когда я спросила, зачем она это сделала, она ответила…
Ольга замолчала, сглотнув горький комок в горле. Вспоминать это было унизительно, но молчать она больше не могла.
— Ну? Что она ответила? — рявкнул Дмитрий, нетерпеливо дернув плечом. — Что ты криворукая? Так может, это правда? Мама готовит лучше всех, это факт! Тебе до неё как до Луны!
— Она сказала: «Не удивительно, что ты пустая, как барабан. У такой неумехи даже дети в животе не задерживаются. Бог видит, кому детей не давать. Ты — бракованный инкубатор, Оля. И Дима это понимает, он уже присматривает себе нормальную бабу, здоровую, а тебя держит из жалости».
В прихожей повисла тишина. Тяжелая, вязкая, нарушаемая только тяжелым дыханием Дмитрия и шумом дождя за открытой дверью подъезда, который доносился даже сюда, на третий этаж. Ольга ждала. Ждала, что он возмутится, что скажет, что мать перегнула палку, что это бред сумасшедшей старухи.
Но лицо Дмитрия не выразило ни удивления, ни сочувствия. Наоборот, его черты заострились, а взгляд стал колючим и холодным, как лед. Он медленно расстегнул молнию на куртке, не сводя с жены глаз.
— И что? — бросил он равнодушно. — Правда глаза колет?
Ольгу словно ударили под дых. Воздух застрял в легких.
— Что?.. — только и смогла выдохнуть она.
— Я говорю: мама правду сказала, вот ты и взбесилась, — Дмитрий говорил жестко, чеканя слова, словно забивал гвозди в крышку гроба их брака. — Ты же реально не можешь забеременеть уже три года. Мы ходим по врачам, тратим бабки, а толку ноль. Мать переживает за род. Ей внуки нужны. А ты… ты просто занимаешь место.
— Ты сейчас серьезно? — прошептала Ольга, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Ты согласен с ней? Ты считаешь нормальным, что она называет меня «бракованным инкубатором» в моем собственном доме?
— В моем доме! — заорал Дмитрий, снова срываясь на крик. Он схватил Ольгу за плечо и больно сжал пальцы, встряхивая её. — Запомни раз и навсегда: это мой дом! И моя мать здесь — главная женщина! Она меня родила, она меня воспитала, она жизнь на меня положила! А ты? Ты сегодня есть, а завтра я найду другую, которая родит мне троих и будет маме ноги мыть за то, что та такого сына воспитала!
Ольга дернулась, пытаясь освободиться, но хватка мужа была стальной.
— Отпусти меня, — процедила она. — Мне больно.
— Больно? — Дмитрий отшвырнул её руку, словно она была заразной. Ольга пошатнулась и ударилась плечом о дверной косяк. — Больно будет, когда ты останешься одна в своей гордости. Ты думала, я буду бегать за тобой и умолять потерпеть? Ты думала, я выберу тебя? Дура набитая.
Он развернулся и пошел к входной двери, на ходу вытирая мокрое лицо рукавом куртки.
— Я иду за матерью, — бросил он, не оборачиваясь. Голос его звучал как приговор. — Я сейчас спущусь, заберу её чемодан и приведу её обратно. И мы будем пить чай. А ты… Если ты еще будешь здесь, когда мы вернемся, ты забьешься в самый дальний угол и не будешь отсвечивать. И не дай бог, Оля, не дай бог ты хоть слово пикнешь или криво посмотришь в её сторону.
— Если ты вернешь её, я уйду, — сказала Ольга. Голос её окреп. Страх прошел, осталось только презрение.
Дмитрий замер в дверях. Он медленно повернул голову, и на его губах играла злая, кривая ухмылка.
— Ну так вали, — сказал он просто. — Дверь открыта. Только вещи свои не забудь, мне мусор в квартире не нужен. Но сначала я приведу маму. Она должна видеть, как ты позорно бежишь.
Он вышел на лестничную площадку и с силой вдавил кнопку вызова лифта. Ольга осталась стоять в коридоре, потирая ноющее плечо. В зеркале напротив она увидела свое отражение — бледное лицо, всклокоченные волосы и глаза, в которых больше не было ни любви, ни надежды. Там была только холодная решимость. Она понимала: война не закончилась, она только началась. И пленных в этой войне брать никто не собирался.
Лифт гудел где-то в шахте, как огромный рассерженный шмель, поднимаясь всё ближе и ближе. Ольга слышала этот звук сквозь ватную тишину квартиры, и каждый метр подъема кабины отдавался у неё в висках глухим ударом пульса. Она не сдвинулась с места, продолжая стоять в коридоре, сжимая в руке холодную металлическую ложку для обуви — бессмысленное, нелепое оружие против той грязи, что сейчас должна была перешагнуть порог её дома.
Двери лифта разъехались с мягким звоном. По площадке загрохотали колесики чемодана — звук был тяжелым, уверенным, хозяйским. Через секунду в дверном проеме появился Дмитрий. Он галантно, с подчеркнутой заботой придерживал тяжелую металлическую дверь, пропуская вперед Ирину Павловну.
Свекровь вошла не как жертва, которую только что выставили на улицу. Она вошла как королева в изгнании, вернувшаяся на законный трон, чтобы казнить мятежников. Её седые, тщательно уложенные в парикмахерской волосы были слегка примяты дождем, с края дорогого кашемирового пальто стекали темные капли, но лицо выражало абсолютное, ледяное торжество. Она даже не посмотрела на Ольгу. Её взгляд скользнул поверх головы невестки, устремляясь куда-то вглубь квартиры, словно оценивая ущерб, нанесенный её владениям.
— Осторожно, мама, здесь порожек, не споткнись, — проворковал Дмитрий, затаскивая следом огромный, раздутый чемодан. Он поставил его прямо посередине прихожей, перегородив проход к кухне, словно ставя жирную точку в споре о том, кто здесь главный.
Ирина Павловна медленно, с театральной паузой, начала расстегивать пуговицы пальто. Её руки, унизанные старыми советскими кольцами с рубинами, двигались спокойно и методично.
— Я думала, у этой женщины хватит совести уйти самой, пока нас не было, — произнесла она скрипучим, надменным голосом, обращаясь исключительно к сыну. — Но, видимо, наглость — это второе счастье. Стоит тут, смотрит. Глаза бесстыжие.
— Не обращай внимания, мам, — Дмитрий подскочил к ней, помогая снять мокрое пальто. Он стряхнул с него воду прямо на пол, туда, где стояли замшевые ботильоны Ольги, и небрежно швырнул верхнюю одежду матери поверх Ольгиной куртки на вешалке. — Сейчас мы тебя отогреем. Чай, коньяк? Тебе нельзя нервничать, давление скакнет.
Ольга наблюдала за этим спектаклем, чувствуя, как реальность происходящего начинает напоминать дурной сон. Дмитрий суетился вокруг матери так, словно она была хрустальной вазой, которую чудом спасли из пожара, при этом полностью игнорируя жену, стоявшую в двух метрах от них.
— Какой чай, Дима? — Ирина Павловна брезгливо поморщилась, наконец соизволив перевести тяжелый взгляд на Ольгу. — В этом доме даже воды выпить страшно, вдруг она туда плюнула? Или яда подсыпала? Ты посмотри на неё. Стоит с железкой в руке. Кидаться на меня собралась? Убивать будешь, как нерожденных внуков моих сгубила?
Ольга судорожно вздохнула, пальцы на ложке побелели.
— Я никого не губила, Ирина Павловна. И вы это знаете, — голос Ольги звучал глухо. — Но если вы сейчас же не замолчите…
— Что?! — Дмитрий резко развернулся, закрывая мать собой. Его лицо снова исказилось гримасой бешенства. — Ты смеешь ей угрожать? В моем присутствии? Ты рот свой закрой, пока я тебе его не заклеил! Мама права во всем. Ты — пустое место.
Он бережно взял мать под локоть и повел её в гостиную, но на полпути остановился, словно его осенила какая-то мысль. Дмитрий огляделся, посмотрел на диван в гостиной, потом на закрытую дверь спальни.
— Нет, мам, на диване тебе будет неудобно. Там пружина выпирает, спина заболит, — громко сказал он, и в его голосе зазвучали металлические нотки вызова. Он посмотрел на Ольгу с мстительным прищуром. — Ты пойдешь в спальню. Там ортопедический матрас, тихо, темно. Тебе нужно полежать, успокоиться после того стресса, что эта истеричка тебе устроила.
Ольга почувствовала, как внутри все похолодело. Спальня была её единственным убежищем, её личным пространством, куда она не пускала свекровь даже «просто посмотреть шторы». Это была их супружеская кровать.
— Нет, — твердо сказала она, делая шаг вперед. — В спальню она не пойдет. Пусть ложится в гостиной. Или в отеле.
— Ты, кажется, не поняла, — Дмитрий подошел к ней вплотную, нависая всей своей массой. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом. Моя мать будет спать там, где ей удобно. А удобно ей будет на широкой кровати с нормальным матрасом.
— Дима, это наша постель! — Ольга повысила голос, пытаясь достучаться до остатков его разума. — Там мои вещи, мое белье! Это уже за гранью! Ты хочешь положить мать в нашу супружескую кровать?!
Ирина Павловна, стоявшая за спиной сына, издала короткий, сухой смешок.
— А что такого, милочка? — проскрипела она. — Брезгуешь? Или боишься, что я твою ауру бесплодия нарушу? Дима, сынок, не слушай её. У меня поясница разболелась от сидения на лавке. Мне нужно лечь на ровное.
— Слышала? — рявкнул Дмитрий. — У мамы спина болит! Из-за тебя! А ну пошла вон с дороги!
Он грубо толкнул Ольгу плечом, проходя мимо неё к двери спальни. Ольга ударилась спиной о стену, выронив ложку, которая со звоном упала на пол.
— Освобождай комнату! — кричал Дмитрий, распахивая дверь спальни настежь. — Живо! Забирай свои тряпки и вали! Хочешь спать — ложись на коврике в прихожей! Или на кухне на табуретке, там твое место! А здесь теперь будет спать мама!
— Дима, не надо… — прошептала Ольга, глядя, как он входит в их святая святых, туда, где они когда-то были счастливы.
— Надо, Оля, надо! — он обернулся, и его глаза горели фанатичным блеском. — Ты не заслужила спать на шелках. Ты вообще ничего не заслужила. Мама, проходи! Сейчас я только выкину оттуда дух этой предательницы.
Ирина Павловна, победоносно вздернув подбородок, медленно, с достоинством проплыла мимо Ольги, намеренно задев её плечом.
— Распустил ты её, Дима, ох распустил, — бросила она на ходу, входя в спальню как полноправная хозяйка. — Ну ничего. Сейчас мы наведем здесь порядок. Настоящий порядок.
Дмитрий схватил с прикроватной тумбочки Ольгину книгу, стакан воды и зарядку для телефона и одним махом сгреб это всё на пол.
— Вон! — заорал он, видя, что Ольга застыла в дверях. — Я сказал — вон отсюда! Это теперь комната матери!
Ольга поняла, что разговоры закончились. Началось уничтожение.
Дмитрий не стал ждать. Он действовал с пугающей, методичной деловитостью, словно сотрудник клининговой службы, которому поручили вычистить помещение от биологических отходов. Он подошел к широкой двуспальной кровати, на которой еще утром они с Ольгой просыпались вместе, и резким движением сдернул шелковое покрывало. Ткань с сухим шелестом взлетела в воздух и бесформенной кучей приземлилась в коридоре, прямо под ноги жене.
— Это белье пропитано твоими духами, — брезгливо бросил он, даже не глядя на Ольгу. — Мама не переносит резких запахов. У неё аллергия на твою дешевую химию.
Следом полетели подушки. Дмитрий хватал их за «уши», сжимал в кулаках и швырял через дверной проем с такой силой, будто это были камни. Одна подушка ударилась о стену коридора, сбив картину, другая глухо шлепнулась на кучу одежды.
Ирина Павловна стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за происходящим с видом прораба на стройке. Она не помогала сыну, но и не останавливала его. На её лице застыло выражение глубокого удовлетворения.
— Матрас надо бы перевернуть, Дима, — заметила она, проведя пальцем по изголовью кровати и демонстративно сдув пыль. — Кто знает, что на нем делали. Энергетика тут тяжелая, гнилая. Спать будет душно. И проветри, обязательно проветри. Здесь пахнет застоем и неудачами.
— Сейчас, мам, всё сделаем, — отозвался Дмитрий, стягивая простыню вместе с наматрасником. Резинки лопались с треском, обнажая белый, голый матрас.
Ольга стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как её интимное пространство, её крепость, разбирают по кирпичику. Это было страшнее, чем если бы он просто бил посуду. Он стирал её присутствие. Он уничтожал следы её существования в этой комнате.
— Дима, что ты делаешь? — спросила она. Голос её был твердым, но внутри всё сжалось в ледяной комок. — Это мои вещи. Там мое белье. Ты не имеешь права трогать мои шкафы.
— Я имею право делать в этом доме всё, что посчитаю нужным! — рявкнул он, поворачиваясь к огромному шкафу-купе во всю стену. — Мне нужно освободить полки для маминых вещей. Ей некуда положить свои кофты. Не будет же она жить на чемоданах, пока ты занимаешь всё пространство своим барахлом.
Он с грохотом раздвинул створки шкафа. Внутри висели платья Ольги, её блузки, деловые костюмы. Всё было развешано по цветам, аккуратно, с любовью. Дмитрий запустил руку в недра шкафа, схватил сразу охапку вешалок и дернул на себя. Пластик и дерево жалобно скрипнули. Он вытащил целый ворох одежды и, не разбирая, что там — шелк, шерсть или кашемир, — выкинул всё в коридор.
Вешалки загремели по ламинату. Любимое черное платье Ольги зацепилось подолом за ручку двери и повисло, как траурный флаг. Белая блузка упала прямо на грязные следы от ботинок Дмитрия.
— Это зимние вещи, Дима! — Ольга шагнула вперед, пытаясь перехватить его руку. — Сейчас осень! Куда ты их кидаешь? На пол?
— Мне плевать! — он оттолкнул её локтем, продолжая опустошать полки. — Купишь мешки для мусора и упакуешь. А лучше — собирай всё и выметайся. Маме нужно место. Маме нужен простор.
— Вот эту полку освободи, сынок, — Ирина Павловна указала наманикюренным пальцем на уровень глаз. — Здесь мне будет удобно хранить лекарства и белье. А то у этой… тут какие-то кружева висят. Срамота одна.
Дмитрий послушно сгреб нижнее белье Ольги из выдвижного ящика — кружевные комплекты, чулки, шелковые халатики — и высыпал их сверху на гору одежды в коридоре, как мусор.
— Всё, чисто, — отрапортовал он, вытирая руки о джинсы, словно только что касался чего-то заразного. — Мам, смотри, тут еще её косметика на трюмо. Тебе мешает?
Ольга перевела взгляд на свой туалетный столик. Там стояли баночки, флаконы духов, кисти для макияжа — её маленький мир красоты, который она собирала годами.
— Конечно мешает, — фыркнула свекровь, подходя к столу и брезгливо беря двумя пальцами дорогой крем. — Вонь от них на всю спальню. Да и зачем ей столько мазни? Натуральную красоту ничем не испортишь, а если рожа кривая, так и штукатурка не поможет. Убирай, Дима. Мне сюда иконы надо поставить.
Дмитрий подошел к столу. Он не стал ничего перебирать. Он просто выставил локоть и одним широким, размашистым движением смел всё содержимое столешницы на пол.
Звук был ужасающим. Стекло разбилось, пластик хрустнул, по паркету покатились помады, тушь, рассыпалась пудра, поднимая облачко бежевой пыли. Флакон любимых духов Ольги разлетелся вдребезги, и комнату мгновенно заполнил удушающий, концентрированный аромат жасмина и спирта, смешиваясь с запахом пота и агрессии.
— Вот так, — сказал Дмитрий, глядя на осколки под ногами. — Теперь есть место для святого.
Ольга смотрела на лужу духов, растекающуюся по паркету, в которой мокли осколки стекла и рассыпанные тени. В этой луже она видела отражение своей жизни с этим человеком — разбитой, растоптанной, залитой грязью.
— Ты больной, — прошептала она. Это была не ругань, а констатация факта. — Ты просто больной ублюдок, Дима. Ты не сын, ты раб.
— Заткнись! — он подскочил к ней, тяжело дыша. Глаза его были пустыми, стеклянными. — Я просто расставляю приоритеты. Ты хотела войны? Ты её получила. Мама будет жить здесь. В этой комнате. А ты, если хочешь остаться, будешь спать в гостиной на полу, потому что диван я выкину завтра, он тоже старый и скрипит. И будешь благодарить бога, что я тебя вообще не выгнал на мороз прямо сейчас.
— Сынок, не трать нервы, — Ирина Павловна уже по-хозяйски открывала свой чемодан, вытаскивая оттуда стопку застиранных наволочек в цветочек. — Пусть она убирает этот свинарник в коридоре. А мы пока постелим чистое, свое. Родное.
Ольга отступила в коридор. Она стояла по щиколотку в своей одежде. Вокруг валялись вешалки, разбитая косметика, скомканное постельное белье. Квартира, которую она с такой любовью обустраивала, превратилась в поле битвы, где мародеры уже праздновали победу.
Дмитрий с силой захлопнул дверь спальни перед её носом. Щелкнул замок. Из-за двери донесся голос свекрови:
— Вот так-то лучше. Воздух сразу чище стал. Открывай окно, Дима, выветривай этот дух.
Ольга осталась одна в полумраке коридора. Она медленно наклонилась, подняла с пола свою куртку, которую Дмитрий сбросил с вешалки еще в начале скандала. Отряхнула её. Потом подняла сумку. Она не плакала. Слез не было. Было только четкое, кристальное понимание: это конец. Не пауза, не ссора, не кризис. Это финал. И ей нужно было сделать последний шаг, чтобы сохранить хотя бы остатки самоуважения.
Щелчок замка спальни прозвучал как выстрел стартового пистолета. Дверь распахнулась, и на пороге возник Дмитрий. Он выглядел довольным, словно только что собственноручно воздвиг монумент. Его взгляд скользнул по коридору, заваленному вещами, по разбитому стеклу и луже духов, и остановился на Ольге. Она не сидела в углу, обхватив колени руками. Она действовала.
Ольга стояла над большой спортивной сумкой, которую вытащила из антресоли. Она методично, без суеты, скидывала в неё всё, что попадалось под руку из кучи на полу: джинсы, свитера, белье. Она не сортировала вещи, не складывала их аккуратно. Она просто спасала то, что могло ей пригодиться в ближайшие дни.
— О, уже пакуешь манатки? — Дмитрий усмехнулся, прислонившись плечом к косяку. — Правильно. Вали к своей Светке. Переночуешь на раскладушке, мозги на место встанут. А завтра вернешься и начнешь генеральную уборку. Чтобы к обеду этот свинарник блестел.
Ольга застегнула молнию на сумке. Звук «вжик» разрезал воздух. Она выпрямилась, закинула тяжелую сумку на плечо и посмотрела на мужа. В её глазах была такая ледяная пустота, что Дмитрий на секунду поперхнулся своей ухмылкой.
— Я не вернусь, Дима, — сказала она ровно. — Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.
— Да что ты говоришь? — он покачал головой с притворным сочувствием. — А куда ты пойдешь? Кому ты нужна, кроме меня? Бесплодная, стареющая, с гонором. Ты думаешь, за порогом очередь из мужиков стоит? Я тебя подобрал, я тебя отмыл, я тебе жизнь дал.
Из спальни выглянула Ирина Павловна. Она уже успела переодеться в халат — халат Ольги, который та забыла убрать с крючка за дверью. Махровый, уютный халат теперь обтягивал грузную фигуру свекрови, делая её похожей на огромную, довольную гусеницу.
— Пусть идет, Димочка, — проскрипела она, поправляя воротник. — Ей нужно остыть. Спесь сбить. Пусть походит по улицам, померзнет. Голод — лучший учитель смирения. А мы пока чай попьем. Я там на кухне видела печенье, надеюсь, оно не просроченное?
— Жри, не подавись, — бросила Ольга, направляясь к входной двери. Она перешагнула через разбитый флакон духов, подошва ботинок хрустнула по стеклу.
Дмитрий дернулся, перегораживая ей путь. Его лицо снова налилось кровью.
— Стоять! — рявкнул он. — Ты как с матерью разговариваешь? Ты совсем берега потеряла?
— Она мне не мать, — Ольга остановилась в полушаге от него. — Она чужая женщина, которая разрушила мою жизнь твоими руками. А ты… ты просто инструмент. Молоток в её руках.
— Ключи! — Дмитрий протянул руку ладонью вверх. — Ключи на стол, быстро! Я не хочу, чтобы ты ночью пробралась сюда и устроила диверсию. Или украла что-нибудь. Знаю я твою породу.
Ольга полезла в карман. Пальцы нащупали связку — ключи от квартиры, от почтового ящика, от подъезда. Металл был теплым, нагретым её телом. Она достала их и посмотрела на брелок — маленькое сердечко, которое Дмитрий подарил ей на годовщину три года назад. Какая же это была пошлость.
— Забирай, — она разжала пальцы.
Ключи упали не в ладонь Дмитрия. Она специально разжала руку чуть раньше, и связка с звоном шлепнулась прямо в липкую, пахучую лужу из духов и осколков на полу.
— Подними, — сказал Дмитрий тихо, и в его голосе зазвучала настоящая угроза. — Подними и дай мне в руки.
— Сам поднимешь, — ответила Ольга, глядя ему в глаза. — Ты же любишь ползать перед мамочкой. Вот и потренируйся.
Лицо Дмитрия исказилось. Он замахнулся, но Ольга не отшатнулась. Она смотрела на него с таким откровенным презрением, что его рука замерла в воздухе. Ударить её сейчас значило признать свое бессилие. Он хотел сломать её морально, а не физически.
— Пошла вон, — прошипел он, брызгая слюной. — Чтобы духу твоего здесь не было. Ты для меня умерла. Слышишь? Умерла! Мама — это святое, а ты — грязь под ногтями. Выбор очевиден, и он не в твою пользу. Никогда не был в твою пользу.
— Я знаю, Дима, — кивнула Ольга. — Я наконец-то это поняла. Спасибо, что открыл глаза.
Она обошла его, стараясь не задеть даже рукавом куртки. Подошла к входной двери, взялась за ручку. За спиной она слышала тяжелое дыхание мужа и шаркающие шаги свекрови, которая вышла в коридор, чтобы насладиться финалом представления.
— Дверь за собой закрой плотнее! — крикнула Ирина Павловна. — Сквозняк мне не нужен! И сумку проверь, Дима, вдруг она столовое серебро утащила!
Ольга распахнула дверь. Лестничная площадка встретила её тишиной и запахом табачного дыма. Обычный, грязный подъезд показался ей сейчас вратами в рай.
— Серебро оставьте себе, — сказала она, не оборачиваясь. — Вам пригодится. На похороны вашей совести.
Она вышла и с силой захлопнула за собой дверь. Металлический лязг отрезал её от прошлого. Она слышала, как за дверью тут же заскрежетал замок — Дмитрий запирался на все обороты, словно боялся нашествия варваров.
Ольга стояла на бетонном полу. Сумка оттягивала плечо. Ей было некуда идти — к подруге было стыдно, к родителям — далеко. Но это не имело значения. Впервые за три года она сделала глубокий вдох, и воздух не пах гнилью компромиссов.
За дверью, в квартире, которую она считала домом, Дмитрий повернулся к матери.
— Всё, мам, ушла, — сказал он, вытирая руки о штаны, словно после грязной работы. — Теперь заживем спокойно. Никто тебе нервы мотать не будет.
— Давно пора, сынок, — Ирина Павловна подошла к нему и похлопала по плечу. — Пойдем, я тебе чаю налью. А завтра замки сменим. Мало ли, дубликат сделала. От таких всего можно ожидать.
Они пошли на кухню, переступая через разбросанные вещи Ольги, через её жизнь, превращенную в мусор. Дмитрий даже не посмотрел на ключи, лежащие в луже. Он шел пить чай с мамой. Семья воссоединилась. Инородное тело было удалено. В квартире воцарился идеальный, мертвый порядок…
