Поворот ключа в замке прозвучал неестественно громко, словно выстрел с глушителем. Лена замерла, не вынимая металл из скважины, прислушиваясь к ощущениям на кончиках пальцев — холодная сталь, гладкое дерево двери.
Она не планировала возвращаться раньше, но корпоративный шум вдруг стал физически невыносим, захотелось спрятаться в тишину своей квартиры. Судьба иногда любит стелить мягко, прежде чем с размаху толкнуть в яму.
В прихожей было темно, но темнота эта не была пустой. Воздух казался густым и вязким, пропитанным чужеродным присутствием.
Пахло не хвоей, как должно было пахнуть накануне Нового года, и не мандаринами. В нос ударил тяжелый, удушливый аромат мускуса и перезревших фруктов — духи, которые Лена ненавидела с юности. Так пахла её младшая сестра Таня.
Из гостиной, сквозь матовое стекло двери, пробивались нервные вспышки гирлянды. Синий, красный, зеленый. Тени на полу сплетались и распадались, напоминая клубок змей.
Лена сделала шаг, ступая на носки, хотя сердце колотилось так, что удары отдавались в висках глухим набатом. Она знала, что не должна туда идти, что за этой дверью её жизнь разлетится на осколки, но ноги сами несли её к эпицентру катастрофы.
Она толкнула дверь ровно настолько, чтобы увидеть, но остаться в тени косяка.
Под ёлкой, прямо на пушистом белом ковре, купленном неделю назад для уюта, разворачивался пошлый фарс. Олег сидел к ней спиной. На нём был нелепый красный колпак, съехавший на ухо, а рубашка была расстегнута до середины спины.
Напротив него, неестественно запрокинув голову, сидела Таня. Её платье сползло, обнажая острые плечи, а руки, унизанные дешевой бижутерией, лихорадочно блуждали по плечам Олега.
— Ты же мой плохой Санта? — прошептала сестра. Голос был тягучим, словно патока, и в нём не было ни капли любви, только какая-то жадная, хищная игра.
Олег что-то промычал в ответ, наклоняясь к ней ниже. Это не напоминало страсть. Со стороны это выглядело как торопливое, вороватое поедание украденного куска мяса, пока никто не видит. Рядом с ними, как сдувшийся воздушный шар, валялся красный бархатный мешок для подарков.
Лена почувствовала, как к горлу подкатывает ледяной ком. Дышать стало больно, словно в легкие насыпали битого стекла. Она могла бы закричать, устроить истерику, вышвырнуть их вон прямо сейчас, но внутри что-то с грохотом обрушилось и наступила абсолютная, звенящая ясность.
Эмоции отключились, словно кто-то дернул аварийный рубильник, оставив работать только голый, циничный рассудок.
Лена медленно, сантиметр за сантиметром, потянула дверь на себя. Старый советский замок с вертушкой, который Олег всё собирался заменить на магнитный, сейчас был как нельзя кстати. Механизм сработал беззвучно, отрезая гостиную от остального мира.
Внутри продолжалась возня, слышался звон бокала о паркет. Любовники были так увлечены своей грязной игрой, что не услышали, как захлопнулась крышка мышеловки.
Лена прислонилась спиной к прохладной стене коридора. Её трясло мелкой дрожью, но это была не паника. Это был адреналин охотника, загнавшего зверя в угол.
Она достала телефон. Свет экрана резанул глаза.
— Ну что ж, — прошептала она одними губами, глядя на запертую дверь. — Хотите шоу? Будет вам аншлаг.
Кухня встретила её привычным уютом, который теперь казался декорацией в дешевом провинциальном театре. На столе стояла забытая чашка с недопитым кофе — утренний след Олега. Лена взяла её, повертела в руках, чувствуя холод керамики, и медленно вылила содержимое в раковину. Темная жижа исчезла в сливе.
Она села на табурет, выпрямила спину до хруста в позвоночнике. Пальцы быстро находили нужные контакты.
Первый звонок. Мама.
— Алло, Леночка? Ты уже дома? — голос мамы был теплым, пахло тестом и домашним теплом даже через трубку.
— Мам, бери папу и такси. Срочно, — голос Лены был сухим и ломким, как пересохшая ветка.
— Что случилось? Господи, пожар?
— Хуже. Таня и Олег… им нужна помощь. Я не могу открыть дверь, там происходит что-то странное. Я боюсь, мам. Приезжайте немедленно.
Второй звонок. Свекровь, Анна Петровна. Женщина, которая считала своего сына непризнанным гением, а Лену — удачливой приживалкой.
— Анна Петровна, — Лена пропустила приветствие. — Вашему сыну плохо. Или очень хорошо. Я не разберу, но выглядит это пугающе.
— Что ты несешь? Олег не пьет!
— Приезжайте. Вы должны это видеть своими глазами. Пока не началось самое страшное. Адрес помните?
Она нажала отбой, не дожидаясь потока возмущений и вопросов.
Третий звонок. Коля. Жених Тани. Добродушный, простой парень, который работал на двух работах, чтобы оплатить капризы невесты, и смотрел на неё как на икону.
— Коля, привет.
— Лен? С наступающим! А мы с Танюшкой завтра к вам…
— Твоя невеста уже здесь, Коля. Она приготовила тебе такой подарок… Ты даже не представляешь. Приезжай, заберешь. Только быстро, пока упаковка не испортилась.
Лена положила телефон на стол экраном вниз.
Из гостиной донеслись первые тревожные звуки. Музыка стихла. Кто-то дернул ручку двери изнутри.
— Лена? — голос Олега. Испуганный, срывающийся на фальцет. — Лена, ты дома?
Она не ответила. Она налила себе стакан воды, сделала глоток. Вода показалась горькой.
— Дверь заело! — это уже Таня. В её голосе зазвенели истеричные нотки. — Лена! Открой! Что за дурацкие шутки?!
Лена сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене. В ушах шумела кровь, заглушая звуки с улицы. Она не смотрела на время, она его чувствовала кожей — каждая секунда тянулась, как густая смола.
В дверь гостиной начали стучать. Сначала робко, потом настойчивее, переходя в удары кулаками.
— Лена, мы знаем, что ты там! — кричал Олег. — Выпусти нас! Нам надо поговорить!
— Поговорим, — тихо сказала Лена пустоте кухни. — Обязательно поговорим. Только зрителей дождемся, чтобы никому обидно не было.
Через сорок минут квартира наполнилась людьми. Коридор стал тесным от верхней одежды, запаха мокрого снега и тревоги.
Родители вошли первыми. Папа, Виктор, на ходу расстегивая пальто, сразу бросился к Лене, его лицо было серым от волнения:
— Где они? Что стряслось? Газом пахнет?
— Нет, пап. Пахнет предательством, — жестко отрезала Лена, не вставая со стула.
Анна Петровна влетела следом, задыхаясь от быстрой ходьбы.
— Где мой сын? Что ты с ним сделала? Почему молчишь?
Последним вошел Коля. В руках он сжимал букет подмороженных роз и пакет с мандаринами. Он выглядел растерянным, как большой ребенок, которого вдруг выгнали из дома, не объяснив причин.
— Все в сборе? — Лена обвела взглядом родню. В её глазах был холодный блеск. — Отлично. Прошу в партер. Места согласно купленным билетам.
Она указала рукой на запертую дверь гостиной. Изнутри доносился приглушенный шепот и шорох одежды. Они явно пытались одеться, но в темноте и панике это выходило плохо.
— Лена, дочка, почему дверь заперта? — мама прижала руки к груди, предчувствуя беду.
— Сейчас увидите. Это эксклюзивный показ. Только для своих.
Лена подошла к двери. В кармане джинсов лежал ключ, холодный металл жег бедро сквозь ткань. Она чувствовала себя палачом, который вот-вот опустит топор.
— Готовы? — спросила она громко, повысив голос, чтобы услышали те, двое за дверью. — Раз, два, три. Ёлочка, гори.
Она резко повернула ключ и распахнула дверь, тут же ударив ладонью по выключателю.
Яркий, безжалостный верхний свет залил комнату, не оставляя места теням, недомолвкам и возможности спрятаться. Картина была жалкой и гротескной одновременно.
Олег стоял посреди комнаты, неловко пытаясь застегнуть рубашку, но пуговицы не попадали в петли, руки дрожали. Его лицо пошло красными пятнами, взгляд бегал по комнате, не смея остановиться ни на ком из присутствующих. Тот самый идиотский колпак валялся у его ног, растоптанный, как символ разрушенного праздника.
Таня забилась в угол дивана, поджав ноги. Она успела натянуть платье, но молния на спине безнадежно разошлась, и она судорожно пыталась прикрыться пледом. Помада была размазана по щеке кровавым пятном, придавая ей сходство с безумным клоуном.
В комнате повисла оглушительная, ватная пауза. Казалось, воздух выкачали, и всем стало нечем дышать. Слышно было только тяжелое, свистящее дыхание Анны Петровны.
— С наступающим! — голос Лены разрезал тишину, как скальпель хирурга. — Знакомьтесь, новая пара года. Ромео и Джульетта местного разлива. Аплодисменты, пожалуйста.
— Таня… — выдохнула мама и медленно осела на стул, стоявший у входа, закрыв лицо руками.
Олег сделал неуверенный шаг вперед, выставив руки перед собой, словно защищаясь от удара.
— Лена, это не то… Мы просто… Выслушай…
— Просто что? — Лена смотрела на него с интересом энтомолога, разглядывающего навозного жука под микроскопом. — Репетировали утренник для взрослых? Или укрепляли родственные связи?
— Мы выпили лишнего, — взвизгнула Таня, и голос её сорвался. — Ты всё не так поняла! Это случайно!
Коля шагнул в комнату, не снимая ботинок. Он наступил на рассыпанные по полу мандарины. Хруст раздавленной корки прозвучал в тишине чудовищно громко, как хруст костей. Запах цитруса смешался с запахом перегара и духов Тани.
Он подошел к дивану. Таня подняла на него глаза, полные фальшивых слез и мольбы.
— Коленька… Я объясню…
Коля молча смотрел на неё несколько секунд. В его взгляде что-то умирало. Потом он перевел тяжелый взгляд на Олега, который трусливо отводил глаза в пол.
— Подарок, говоришь? — глухо спросил Коля, не оборачиваясь к Лене.
— Ручной работы, — кивнула Лена. — Эксклюзив.
Коля медленно снял с безымянного пальца серебряное кольцо — простенькое, но купленное на последние сбережения. Он аккуратно положил его на журнальный столик, прямо в лужицу пролитого коньяка. Металл звякнул о стекло.
— Счастья вам, — сказал он тихо и вышел. Хлопнула входная дверь, и этот звук поставил точку в их истории.
— Ну зачем же так… — запричитала Анна Петровна, бросаясь к сыну и ощупывая его лоб. — Олежек, тебе плохо? У тебя лицо красное! Лена, ты видишь, до чего ты его довела своей черствостью?!
— Я?! — Лена рассмеялась. Смех был колючим, злым, царапающим горло. — Анна Петровна, заберите своё сокровище. Иначе я выкину его с балкона вместе с ёлкой и этими подарками. Сейчас же.
Отец Лены, Виктор, молчавший всё это время, вдруг побагровел. Шея налилась кровью. Он шагнул к Тане. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.
— Встала и пошла, — сказал он тихо, сквозь зубы. Но в этом тихом голосе было столько угрозы, что Таня вжалась в спинку дивана, пытаясь стать невидимой.
— Папа, я…
— Вон! — рявкнул отец так, что зазвенели стекла в серванте. — Собирай манатки! В деревню к матери, в глушь! Чтобы духу твоего здесь не было! Бесстыжая!
— Витя, сердце! — закричала мама, хватаясь за флакончик с лекарством, который всегда носила с собой.
Начался хаос. Крики, плач, взаимные обвинения слились в единый гул. Но Лена стояла посреди этого шторма абсолютно спокойная, словно находилась в центре циклона, где всегда тихо. Она чувствовала странную, пугающую легкость. Словно с плеч свалился огромный рюкзак с камнями, который она тащила годами, боясь признаться себе в его тяжести.
Она посмотрела на Олега. В его глазах не было раскаяния. В них был животный страх загнанного зверька. И что-то еще, что она не смогла разобрать в тот момент. Какая-то странная, обреченная тоска, глубокая печаль, не вязавшаяся с ситуацией.
— Убирайтесь, — сказала Лена ровным голосом. — Все. У вас пять минут. Время пошло.
Следующие недели слились в серую, вязкую массу, лишенную вкуса и цвета. Лена не чувствовала ни боли, ни радости, только бесконечную усталость.
Она действовала как хорошо отлаженный механизм. Собрала вещи Олега в большие черные мусорные мешки — не было ни желания, ни сил складывать их аккуратно. Просто сгребала всё: одежду, книги, зубную щетку, бритву. Выставила всё это на лестничную клетку, как строительный мусор. Поменяла замки в тот же вечер, вызвав мастера, который долго косился на мешки у двери.
Развод был быстрым и стерильным. Елена отказалась от примирительных сроков, заявив, что сохранение семьи невозможно. Судья, уставшая женщина с пергаментной кожей, смотрела на них поверх очков с профессиональным равнодушием.
— Причина развода?
— Несовместимость моральных принципов и полная утрата доверия, — отчеканила Лена.
Олег не спорил. Он вообще вел себя странно, был каким-то потухшим. Подписал всё, что требовалось, не глядя.
Отказался от претензий на квартиру, хотя она была куплена в ипотеку в браке и он имел полное право на долю. Он сидел на скамье в коридоре суда, сгорбившись, и смотрел в пол, словно изучая узор плитки.
— Лена, — сказал он только раз, когда они уже расходились. — Прости. Так было нужно.
— Нужно спать с моей сестрой на нашем ковре? — она даже не остановилась, проходя мимо. — Оригинальная у тебя пирамида потребностей, Олег. Не звони мне.
Таня пыталась выходить на связь. Сначала звонила с пьяными извинениями, потом с угрозами, потом снова с мольбами. Лена заблокировала её везде, где только можно.
От родителей она узнала, что Таня действительно уехала в деревню, но её «ссылка» длилась недолго. Через месяц она вернулась в город и, к удивлению всей родни, быстро выскочила замуж. За прямого конкурента той фирмы, где работал Олег. За какого-то местного бизнесмена с сомнительной репутацией и большими деньгами.
Лена продала квартиру. Она не могла физически находиться там, где стены впитали ложь.
Воздух там казался отравленным. Она купила небольшой дом за городом, с камином и участком, который требовал ухода. Сменила работу — ушла из логистики, которая выматывала все соки, в ландшафтный дизайн, о чем мечтала еще с института, но всё не решалась.
Она вычеркнула их из памяти. Как хирург вырезает гниль из здорового тела — без жалости, чтобы сохранить жизнь организму.
Жизнь наладилась. Появился вкус к еде, к долгим прогулкам по лесу, к одиночеству. Но это не была свобода, о которой пишут в книгах. Это была пустота. Стерильная, чистая, безопасная пустота, в которой никто не мог её предать, потому что там никого не было.
Но иногда, по ночам, когда ветер выл в трубе, ей снился тот самый запах. Удушливая смесь дешевых сладких духов и мандариновой корки. И взгляд Олега. Обреченный, тоскливый. Как у собаки, которую хозяин ведет в лес, чтобы привязать к дереву и оставить умирать.
Эпилог
31 декабря, спустя четыре года. Снег завалил поселок по самые окна, отрезав его от внешнего мира белой пеленой. Лена любила эту изоляцию, она дарила чувство защищенности.
В камине уютно трещали дрова, отбрасывая теплые блики на стены. На столе стоял легкий салат с рукколой и креветками — никакого оливье, никаких тяжелых майонезных традиций. Она была успешна в своей новой профессии, спокойна и одна. И считала, что счастлива.
Звонок в дверь прорезал тишину дома, как нож вспарывает холст. Лена вздрогнула, чуть не уронив бокал. Гостей она не ждала, ворота были закрыты.
На пороге стоял курьер, укутанный в шарф по самые глаза, переминаясь с ноги на ногу от холода.
— Доставка. Елена Викторовна?
— Я ничего не заказывала, — насторожилась она.
— Оплачено давно. Срочная доставка, лично в руки. Распишитесь.
В руках у неё оказалась плотная картонная коробка, небрежно перемотанная скотчем. На ней черным маркером было написано: «Вскрыть ровно в полночь. О.»
Буква «О» была написана знакомым, чуть пляшущим почерком. Олег.
Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Прошло четыре года. Зачем? Что ему нужно сейчас?
Она поставила коробку на стол. До полуночи оставалось десять минут. Любопытство боролось с брезгливостью и страхом разворошить старые раны. Но любопытство победило.
Она разрезала скотч кухонным ножом.
Внутри лежала старая школьная тетрадь в клетку, диктофон — древний, кассетный, с потертыми кнопками, — и сложенный вдвое лист бумаги.
Почерк в письме был неровным, буквы прыгали, словно писал очень слабый человек.
«Лена. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Болезнь. Я сгорел за полгода, врачи сразу сказали — стадия последняя, шансов ноль. Я не стал лечиться, химия только продлила бы агонию. Я знаю, ты меня ненавидишь. И имеешь на это полное право. Но я должен признаться, унести эту правду с собой в могилу я не могу.
В тот вечер, 30 декабря, Таня не была моей любовницей. Мы не спали. Ни тогда, ни до этого. Я никогда тебе не изменял.
Включи запись. Это было сделано за 5 минут до твоего прихода. Прости меня. Я просто хотел, чтобы ты жила, а не сидела в тюрьме.»
Руки Лены задрожали так, что она с трудом удержала листок. Диктофон пах пылью и старым пластиком. Она нажала кнопку Play. Пленка зашуршала, прокручивая пустоту, а потом раздался голос.
Сквозь помехи прорвался голос Тани. Злой, трезвый, холодный и расчетливый. Совсем не тот пьяный, глупый лепет, что она слышала при «разоблачении».
— Олег, ты же понимаешь, что у тебя нет выбора? Времени мало. Лена сейчас повернет ключ.
Голос Олега, глухой, бесконечно уставший:
— Таня, это безумие. Она твоя родная сестра. Как ты можешь?
— Плевать мне! — голос Тани сорвался на визг, полный яда. — Я всегда ей завидовала. Всегда! У неё всё получается, она отличница, её все любят, папа на неё молится. А я? Неудачница? Младшенькая дурочка?
Ну уж нет. Я хочу её жизнь. Слушай сюда внимательно. Вот папка. Здесь документы. Черная бухгалтерия твоей конторы, через которую отмывали деньги. Подписи Лены подделаны идеально.
Я тренировалась полгода, копировала каждую закорючку. Если эти бумаги попадут куда нужно, она сядет. Лет на восемь, а то и больше. Как соучастница и организатор схемы.
Пауза на пленке. Шуршание бумаги. Тяжелое дыхание Олега.
— Ты блефуешь, — голос Олега звучал неуверенно.
— Проверь, — усмехнулась Таня. — Но если ты сейчас не сыграешь этот спектакль… Если она нас не «застукает» в самой грязной позе и не бросит тебя со скандалом прямо сейчас…
Я отправлю анонимку завтра же утром. Ей конец. Тебе конец. А если она разведется — она будет чиста. Типа, муж-кобель, гулял, а она бедная овечка, не при делах, ушла и забыла. Спасай её, герой. Раздевай меня. Делай вид, что хочешь меня. Живее! Она идет!
Щелчок открываемой двери. Звук шагов Лены на записи. Щелчок выключения диктофона.
Запись оборвалась. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском дров.
Лена сидела, глядя на огонь, не моргая. Полено в камине с треском развалилось, выбросив сноп ярких искр.
Он не изменял.
Он разыграл самый грязный, самый унизительный спектакль в своей жизни, чтобы спасти её от тюрьмы. От чудовищной подставы, которую готовила её родная сестра.
Таня знала, что Лена — идеалистка, что она никогда не простит измену, тем более с сестрой. Это был стопроцентный вариант разорвать их связь мгновенно и вывести Лену из-под удара, пока сама Таня мутила воду с документами, шантажируя Олега. Он принял удар на себя, позволил себя растоптать, чтобы она осталась на свободе.
Лена вспомнила глаза Олега на суде. «Так было нужно». Теперь она поняла смысл этих слов, но было слишком поздно.
Она схватила телефон. Нужно позвонить родителям. Рассказать. Обелить его имя. Или нет? Что это изменит? Олега нет. Он умер в одиночестве, зная, что она его ненавидит.
В этот момент телефон в её руке ожил сам, завибрировав, как живое существо.
На экране высветилось имя, которое Лена не удалила, но занесла в черный список много лет назад. Почему звонок прошел? Ах да, новый аппарат, настройки облака сбились, блокировка слетела.
Сестра.
Лена медленно, словно во сне, провела пальцем по экрану.
— Алло? — голос её был чужим, лишенным интонаций.
— Леночка? — голос Тани был веселым, пьяным, торжествующим. На фоне играла громкая музыка, слышались чьи-то пьяные выкрики. — С Новым годом, дорогая сестренка! Ты получила посылку от нашего покойного дурачка?
— Ты знала, что он умер? — спросила Лена.
— Знала, конечно. Он мне звонил перед смертью. Каялся, идиот. Хотел отправить тебе это старое барахло с признаниями. Я разрешила. Пусть потешится напоследок, мертвым всё равно. Надеюсь, ты не поверила в этот бред про благородство?
— Я слышала запись, Таня. Я слышала каждое твое слово.
— И что? — Таня рассмеялась. Страшно, истерично, с нотками безумия. — Думаешь, это что-то меняет сейчас? Я же говорила ему тогда и скажу тебе сейчас: я всегда хотела твою жизнь. Но раз ты такая живучая, раз ты снова поднялась и живешь в шоколаде…
— Что ты хочешь? Зачем ты звонишь?
— Посмотри в окно, сестренка. Просто выгляни в окно.
Лена встала. Ноги были ватными, непослушными. Она подошла к панорамному окну, выходящему на ворота участка.
Темноту зимней ночи прорезали яркие синие и красные всполохи мигалок. У ворот стояла полицейская машина. Из неё выходили люди в форме, направляясь к калитке.
— Я всё-таки передала документы, — прошептала Таня в трубку. Её голос стал тихим, змеиным, проникающим в самый мозг. — Те самые оригиналы, которые Олег так старательно прятал и не уничтожил.
С твоими «подписями». Я ждала четыре года. Ждала, пока ты расслабишься, пока поверишь, что всё позади. Срок давности по экономическим преступлениям еще не вышел, Леночка. Ты отняла у меня внимание родителей в детстве, отняла успех. Теперь я отниму у тебя свободу. С Новым годом!
В трубке раздались короткие гудки.
Лена смотрела, как люди в форме подходят к калитке. Один из них нажал на кнопку звонка. Резкий звук разнесся по пустому дому, эхом отражаясь от стен.
Лена медленно опустила руку с телефоном. Затем размахнулась и бросила его в камин. Следом полетел диктофон с кассетой. Пластик начал плавиться, источая черный, едкий дым, уничтожая единственное доказательство её невиновности и благородства Олега.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Поправила волосы, разгладила складку на платье. В отражении на неё смотрела женщина с холодными, пустыми глазами, в которых больше не было ни страха, ни надежды.
Таня победила. Идеалистка умерла четыре года назад, а сегодня за ней пришли, чтобы похоронить останки.
Она открыла входную дверь. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая кожу, но она этого даже не почувствовала.
— Елена Викторовна? — строго спросил полицейский, делая шаг вперед.
— Да, — ответила она, глядя сквозь него в темноту ночи. — Я вас ждала.
