— Доктор, посмотрите на снимок. Видите эту тень?
— Вижу. Похоже на паразитарную кисту. Она не просто живёт, она имитирует жизненно важный орган, требует питания, кровоснабжения.
— Операция?
— Опасно. Если тронуть — токсины отравят весь организм. Организм сам должен отторгнуть её, перестать кормить. Иначе она высосет носителя досуха.
— А если носитель думает, что это его сердце?
— Тогда он мертвец.
Часть 1. Железный лабиринт
Огромный логистический центр гудел, как потревоженный улей. Электрический гул конвейерных лент смешивался с писком сканеров и лязгом гидравлических тележек. Воздух здесь был сухим, пропитанным запахом картона и скотча. Кира ловко вскрывала очередную коробку канцелярским ножом. Движение выверенное, точное — вжик, и клапаны расходятся. Она работала мерчендайзером в отделе бытовой химии, выстраивая ровные ряды флаконов, которые уже к вечеру будут сметены покупателями.
— Кир, надо поговорить.
Голос Никиты раздался из-за спины. Муж выглядел паршиво. Под глазами залегли тени цвета старого синяка, форменная жилетка комплектовщика висела на нём мешком. Он нервно теребил терминал сбора данных.
— У нас перерыв через час, — холодно отозвалась Кира, не оборачиваясь. Она выставляла гели для стирки, строго следя, чтобы этикетки смотрели в одну сторону.
— Это не терпит. Мне нужен доступ к нашему резервному счёту. Тому, что на образование Тёмы.
Рука Киры замерла. Она медленно повернулась. В её взгляде не было ни сочувствия, ни тревоги — только тот холодный, сканирующий прищур, которым обычно оценивают просроченный товар перед утилизацией.
— Нет.
— Ты не понимаешь! — Никита понизил голос, озираясь на коллег, снующих на карах. — Матери нужно срочно менять окна. Старые рассохлись, дует, она заболеет! А у меня лимит по кредитке исчерпан. Там всего-то сто тысяч надо. Я верну с премии.
Кира аккуратно поставила тяжёлую бутыль на полку.
— Ник, а ты знаешь анекдот? У меня бессонница. Вопрос: а не пробовал считать до ста? Ответ: Пробовал, досчитаю до стал после гружу в машину везу на базар и продаю. Остаток сна маюсь, что продал дешево.
Никита моргнул, сбитый с толку неуместной шуткой.
— Ты о чём вообще? При чём тут это? Я тебе про здоровье матери!
— При том, что ты, Никита, продешевил. Ты продал наш покой, будущее сына и своё достоинство за обещание, которое вилами по воде писано. Окна? В прошлом месяце это был санаторий. До этого — новый холодильник, потому что старый «слишком громко гудел». Ты не сына кормишь, ты кормишь бездну.
— Это вклад в будущее! — прошипел он, его лицо пошло красными пятнами. — Ты же знаешь про завещание. Квартира в центре! Высокие потолки! Это миллионы, Кира! Она всё оставит мне. Нам!
Кира усмехнулась. Усмешка вышла страшной, неестественной на её миловидном лице.
— Нам? Ты забыл? Когда твои родители купили нам квартиру, ты переписал её на меня по дарственной. Чтобы моя мама не чувствовала себя ущемленной, помнишь этот бред? «Обмен» любезностями. Теперь у меня есть квартира. А у тебя, Никита, есть только обещание старой женщины и долги.
— Ты… ты чёрствая! Это всё ради семьи!
— Иди работай, комплектовщик, — отрезала Кира, возвращаясь к полкам. — Заказ сам себя не соберёт. А денег я не дам.
Часть 2. Театр одного актера
В квартире Инны Сергеевны пахло валокордином и дорогой выпечкой. Этот запах всегда вызывал у Киры тошноту. Мать сидела в глубоком кресле, закутавшись в пуховый платок, хотя в комнате было душно. На низком столике стоял хрусталь и тарелка с пирожными из лучшей кондитерской города.
Никита суетился вокруг тёщи, подкладывая ей подушку под спину.
— Ох, Никитушка, спасибо, — стонала Инна Сергеевна, закатывая глаза. — Если бы не ты… Родная дочь-то и стакана воды не подаст. Всё о себе думает.
Кира стояла у окна. она пришла только потому, что Никита умолял «не обострять». Но обострять хотелось. Хотелось взять этот хрусталь и смахнуть его на пол. Но Кира держала себя в руках. Злость проясняла ум. Она смотрела на мать и видела не родного человека, а виртуозного игрока в покер, который блефует с пустыми картами.
— Мам, ты прекрасно себя чувствуешь, — ровно сказала Кира. — Вчера соседка видела, как ты бодро тащила сумки с рынка.
— Клевета! — заявила руками мать. — Никита, ты слышишь? Она меня в могилу свести хочет! Чтобы наследство побыстрее получить! Но шиш тебе, доченька! Я всё нотариусу расписала. Всё — моему спасителю, моему зятю любимому. Он меня ценит!
Никита расплылся в улыбке, полной подобострастия и жадности. Он бросил на жену торжествующий взгляд.
— Инна Сергеевна, не волнуйтесь, — заворковал он. — Я уже договорился с оконщиками. Замерщик завтра будет. Самый лучший профиль поставим, немецкий.
Кира заметила, как алчно блеснули глаза матери.
— И балкон, Никитушка… Балкон тоже надо застеклить. А то голуби гадят, сил нет убирать.
По лицу мужа пробежала тень. Остекление балкона с выносом и обшивкой стоило как половина его зарплаты за три месяца.
— Конечно… Эм… Постараюсь, — выдавил он.
— Постарайся, сынок. Ты же знаешь, я в долгу не останусь. Квартира-то какая! Три комнаты, центр! Всё тебе будет. А Кира пусть локти кусает. Неблагодарная! Даже внука назвали Артемом, а я просила Илианом! Как можно было так плюнуть в душу матери?!
Кира молчала. Она смотрела на мужа, который превращался в слизняка, готового ползать за призрачной морковкой. Два года назад, когда всё началось, она плакала. Ей было больно от предательства матери, от того, как легко Никита переметнулся на сторону тёщи, купившись на обещание квадратных метров. Но слёзы высохли.
Никита не знал, что «обмен», который он совершил, чтобы умаслить уязвленное самолюбие Киры (когда тёща заявила, что лишает дочь наследства), стал его приговором. Его родители купили им квартиру. Он, ослепленный перспективой получить ещё и тёщину трёшку в центре, подписал дарственную на Киру. «Это страховка, любимая, чтобы ты не переживала из-за маминых закидонов». Дурак. Жадный, наивный дурак.
— Пошли домой, Никита, — скомандовала Кира.
— Ты иди, — махнула рукой мать. — А мы с зятем ещё чай попьём. Нам фасад кухни обсудить надо.
Часть 3. Стены, которые помнят всё
Дома было тихо. Сын гостил у бабушки с дедушкой, родителей Никиты. Кира сидела на кухне их двухкомнатной квартиры — той самой, что теперь по документам принадлежала только ей. Перед ней лежал ноутбук. На экране светился график платежей. Не её платежей.
Входная дверь хлопнула так, что задрожали стёкла в шкафу в прихожей. Никита влетел на кухню, взъерошенный, с безумными глазами.
— Ты должна взять кредит! — с порога заявил он. — Мне не одобряют! У меня нагрузка большая!
— С чего бы это? — Кира медленно повернула к нему голову. — Ты же говорил, что справляешься.
— Проценты! Чёртовы кредиты! Я брал, чтобы перекрыть прошлые, когда тёща захотела тот массажный стол… Кира, нам нужно четыреста тысяч. Срочно! Иначе коллекторы начнут звонить на работу!
— Нам? — переспросила она. — Нет, Никита. Это нужно тебе.
— Всё, что я делал, я делал ради нас! Эта квартира твоей матери стоит пятнадцать миллионов! Мы потерпим сейчас, зато потом заживём как короли! Ты не понимаешь стратегии!
Кира встала. Она была спокойна, и это спокойствие пугало Никиту больше, чем крик.
— Я понимаю стратегию лучше, чем ты думаешь, — тихо сказала она. — Ты не ради семьи это делал. Ты делал это ради себя. Ты хотел быть богатым наследником. Ты предал меня, когда встал на сторону моей матери, которая меня унижала. Ты приносил ей деньги, которые мы могли потратить на сына. Ты загнал себя в яму.
— Я всё отписал тебе! Эту квартиру! Самое ценное! — его лицо исказилось. — Я благородно поступил!
— Ты поступил так, чтобы я заткнулась и не мешала тебе облизывать мою мать. Ты думал, что тёщина квартира перекроет эту двушку в три раза. Это была инвестиция, Никита. Рискованная и глупая.
— Продай машину! — потребовал он. — Твой «Солярис» покроет долги!
— Нет.
— Тогда я возьму деньги у родителей! Я скажу, что это ты болеешь! Что срочно нужна операция!
Вот оно. Дно. Он готов врать своим родителям, святым людям, которые дали им старт в жизни, лишь бы продолжить эту гонку за призраком.
— Если ты возьмешь у них хоть копейку, я расскажу им всё. Куда на самом деле уходили их подарки внуку, на что ты тратил зарплату. Я покажу им выписки.
Никита застыл. Его губы дрожали.
— Ты же любишь меня.
— Я любила мужчину, за которого выходила замуж. А этого жалкого, жадного человека, который стоит передо мной, я презираю.
Он смотрел на неё, и в его глазах читался животный страх. Не потерять её, нет. Страх остаться ни с чем.
— Завтра платёж, — прошептал он. — Кира, пожалуйста… Твоя мать обещала, что если мы сделаем балкон, она перепишет дачу тоже на меня.
Кира рассмеялась. Смех был сухим и коротким.
— Ты неизлечим. Собирай вещи, Никита.
Часть 4. Зона отчуждения
Они встретились через неделю в сквере у торгового центра. Никита выглядел как человек, которого пропустили через мясорубку. Худой, небритый, в несвежей одежде. Он жил у друга в общежитии — к родителям идти побоялся, к тёще — тем более, ведь без денег он был ей неинтересен.
Кира пришла с документами. Она выглядела великолепно. Строгое пальто, прямая спина, ясный взгляд. Злость дала ей силы привести себя в порядок, выпрямиться и действовать.
— Ты принесла деньги? — с надеждой спросил Никита, не поздоровавшись.
Кира села на скамейку, положив папку на колени.
— Я принесла документы на развод. И соглашение о разделе имущества. Точнее, о его отсутствии. Делить нам нечего. Квартира моя по дарственной. Машина куплена до брака. Твои долги — это твои долги, взятые без моего согласия и потраченные не на нужды семьи. Я докажу это в два счёта, у меня есть свидетели и переписки, где ты обсуждаешь покупку массажных кресел и окон для чужой женщины.
Никита побледнел.
— Ты меня грабишь! Я голодранец?!
— Выходит, моя мать всё отписала тебе? В отместку? И ты уже вступил в наследство? — Кира улыбнулась мужу. — Запасной парашют приготовил?
— Причём тут парашют? Я получу эту квартиру! Рано или поздно! Старуха не вечна! А ты приползёшь ко мне, но будет поздно!
Кира достала из папки один-единственный лист. Это была выписка из ЕГРН. Государственный реестр, доступный любому, кто не поленится заплатить пару сотен рублей.
— Читай, «наследник».
Никита схватил листок. Его глаза бегали по строчкам. Кадастровый номер… Адрес… Собственник…
— Что это? — прошептал он. — Обременение? Рента?
— Именно, — Кира наслаждалась моментом. Каждый нерв в её теле пел торжествующую песню. — Моя мать, Инна Сергеевна, заключила договор пожизненного содержания с иждивением ещё пять лет назад. С какой-то благотворительной организацией или фондом, неважно. Квартира ей не принадлежит, Никита. Она там просто живёт. Она продала её за ежемесячную прибавку к пенсии и оплату коммуналки.
Листок выпал из рук Никиты и, подхваченный ветром, пополз по асфальту.
— Но… но завещание… Я видел завещание! Нотариальное!
— Филькина грамота, — жестко сказала Кира. — Завещать можно только то, что тебе принадлежит. Она не может завещать эту квартиру. Она тебя разводила. Два года. Доила тебя, как корову, обещая золотые горы, которых у неё нет. Ей просто нравилось, как ты перед ней пляшешь и унижаешь собственную жену. Ей нравилось властвовать.
В его голове рушился мир. Пятнадцать миллионов, ради которых он погряз в кредитах, предал жену, оскорбил родителей, превратились в пыль.
— Нет… Не может быть… Она же… Она же плакала… Она клялась…
— Она актриса, Никита. А ты заплатил за билет в первый ряд слишком высокую цену. И, кстати, дачу она продала ещё в прошлом году. Деньги, видимо, на вкладе, но тебе она их не покажет.
Никита осел на скамейку. Он выглядел сломанной куклой.
— Что мне делать? — прохрипел он. — У меня долгов на три миллиона. Зарплата вся уходит на проценты. Жить негде.
— Считай до ста, — холодно бросила Кира, вставая. — А потом грузи свои проблемы в машину и вези на базар. Может, кто и купит. Прощай.
Часть 5. Одиночная камера на свободе
Прошло два месяца. Зима в этом году выдалась ранняя и злая, грязный снег вперемешку с реагентами чавкал под ногами.
Никита стоял на автобусной остановке. Машины у него больше не было — банк забрал за долги. Он снимал угол в комнате у какой-то бабке, отдавая последние копейки. Родители, узнав правду (Кира сдержала слово и показала им всё, но не чтобы добить, а чтобы обезопасить их от его вранья), отказались гасить его долги, сказав, что он должен сам испить эту чашу до дна. Это было жестоко, но справедливо.
Телефон в кармане завибрировал. Звонила Инна Сергеевна. Бывшая тёща.
Никита долго смотрел на экран. Злоба, бессильный и ядовитый, клокотал в горле. Он нажал «ответить».
— Никита! Почему ты не отвечаешь?! — пискнула трубка. — У меня кран в ванной течет! Срочно приезжай! И купи по дороге торт «Прага», у меня сахар упал!
— Пошла ты к чёрту, — тихо сказал Никита.
— Что?! Я лишу тебя наследства! Я перепишу завещание на приют для кошек!
— У тебя нет наследства, старая ведьма! — заорал он так, что люди на остановке шарахнулись. — Я знаю про ренту! Я знаю, что квартира не твоя! Ты пустышка! Старая старуха!
На том конце повисла тишина. Долгая, звенящая тишина. А потом раздался спокойный, ядовитый смешок:
— Узнал всё-таки… Ну что ж. Зато два года я жила как королева. А ты, дурачок, платил. И знаешь что? Сейчас позвоню твоему начальнику, скажу, что ты воруешь на складе. Мне терять нечего, а тебе работу искать придётся.
Гудки.
Никита опустил руку с телефоном. Снег падал за шиворот, холодный и мокрый. Он вспомнил Киру. Её спокойное, красивое лицо, когда она подавала на развод. Она не стала скандалить, не стала мстить мелко. Она просто позволила ему уничтожить самого себя. Она переиграла его, даже не вступая в игру.
Он остался один. Без семьи, без жилья, с долгами, которые будут душить его ещё лет пять. И самое страшное — он понимал, что винить ему некого, кроме собственного отражения в витрине ларька.
А где-то в теплой, уютной своей квартире, купленной на деньги его родителей, но теперь абсолютно чужой, Кира пила чай с сыном и, наверное, улыбалась. Она прошла очищение огнём его предательства и стала только крепче. А он сгорел дотла.
Он стоял и смотрел на грязный снег, понимая, что это и есть тот самый фундамент, который он залил. Пустота внизу утянула всё.
