— Ты ведь понимаешь, что это начало конца? — тихо спросила Нина, не отрывая взгляда от чашки с остывшим чаем. — Она звонила снова?
— Звонила, — глухо отозвался Максим. Он сидел напротив, ссутулившись, словно на плечи ему положили мешок с мокрым песком. — Сказала, что уже пакует вещи.
— В смысле пакует? В чемоданы?
— В коробки, Нин. В огромные картонные коробки. Сказала, что сервиз «Мадонна» положит в ручную кладь, чтобы грузчики не побили.
Нина медленно подняла глаза на мужа.
— И ты молчал? — её голос был ровным, профессионально бесстрастным, тем самым тоном, которым она обычно опрашивала свидетелей, но Максим знал: внутри у неё сейчас бушует пожар.
— Я пытался, — муж провел ладонью по лицу. — Я сказал ей, что у нас ремонт не закончен. Что тебе нужен покой. Да и просто места мало.
— А она?
— А она ответила: «В тесноте, да не в обиде». И добавила, что если мы против, то… — Максим запнулся.
— То что? Договаривай.
— «…пусть твоя жена освобождает квартиру», — выдохнул он.
Нина горько усмехнулась.
— Какая прелесть. Значит, я теперь здесь лишний элемент.
Максим работал пожарным инспектором. Его работа заключалась в том, чтобы заходить в помещения, искать нарушения, просроченные огнетушители, заблокированные эвакуационные выходы и выписывать предписания. Он умел видеть угрозу там, где другие видели просто кучу старой мебели или закрашенную масляной краской дверь. Но, как это часто бывает с профессионалами, «сапожник остался без сапог». Угрозу в собственной семье он проглядел, или, скорее, предпочитал не замечать её, надеясь, что пронесёт.
Нина же была из другой среды. Отдел по контролю за оборотом наркотиков — не место для сентиментальности. Она занималась аналитикой, отслеживала цепочки поставок, сопоставляла факты. Ей не нужно было бегать с пистолетом по притонам, её оружием были логика и умение видеть структуру лжи. И ложь в словах свекрови, Тамары Павловны, она чувствовала за версту, как служебная собака чувствует запрещённое вещество в двойном дне чемодана.
Квартира, в которой они жили — та самая «двушка» в спальном районе — формально принадлежала Тамаре Павловне. Отец Максима, дядя Витя, как его называла Нина, был человеком мягким, работящим и бесконечно уставшим. Всю жизнь он положил на то, чтобы построить дом в поселке, «родовое гнездо», как он любил говорить. Квартиру в городе он получил ещё в советские времена от завода, приватизировал, но жить там не хотел. Тянуло к земле.
Пять лет назад, когда Максим и Нина поженились, дядя Витя вручил сыну ключи со словами: «Живите, сынок. Нам с матерью там нечего делать, мы на воздухе». Он умер полгода назад. Сердце. Просто упал в огороде, сжимая в руке черенок лопаты. Врачи сказали — износ. Нина же считала, что его доконала не работа, а постоянный, монотонный, как зубная боль, пилёж жены.
Тамара Павловна была женщиной грузной, громкой и властной. Она не говорила, она вещала. Не просила, а требовала. После смерти мужа она осталась в доме одна. Нина и Максим приезжали на выходные, помогали, привозили продукты. Казалось, жизнь устоялась.
И вот теперь — звонок.
— Послушай, Макс, — Нина встала и подошла к окну. В городе сгущались сумерки. — Мы только закончили детскую. Мы клеили эти обои два дня. Я выбирала кроватку месяц. Там всё готово для малыша. Куда мы её положим? В коридоре на коврике?
— Она говорит, что ей скучно одной, — Максим подошел сзади, но обнять не решился. — Говорит, что в поселке тоска смертная, поговорить не с кем. Что она имеет право пожить «для себя» в старости в городской квартире со всеми удобствами.
— Ей шестьдесят два года, Максим! Какая старость? Она на себе воду возить может. И дом… Это отличный дом. Газ, вода, интернет мы ей провели. Чего ей не хватает?
— Внимания, — буркнул Максим. — Ей нужны зрители.
Нина резко обернулась.
— Нет, дорогой. Ей нужны не зрители. Ей нужны жертвы.
В этот момент телефон Максима на столе снова завибрировал. На экране высветилось: «МАМА». Максим посмотрел на экран так, будто это был детонатор с обратным отсчетом.
— Ответь, — жестко сказала Нина. — И поставь на громкую. Я хочу слышать этот спектакль.
Максим нажал кнопку.
— Да, мам.
— Максимка! — голос Тамары Павловны, даже через динамик, заполнил собой небольшую кухню. В нем не было ни капли старческой немощи, только напор ледокола. — Я тут с Людкой перетёрла, она говорит, грузовик можно заказать на среду. Так что встречайте. И слышь, скажи своей жене, чтоб освободила шкаф в большой комнате. Весь. У меня шмотья — вагон.
— Мам, подожди, — Максим нахмурился, глядя на побледневшую жену. — Какой шкаф? В большой комнате мы спим.
— Ну так переставите кровать в маленькую, делов-то?
— В маленькой детская, мама! Там кроватка, там комод, там места нет!
— Ой, не смеши мои тапки! — фыркнула трубка. — Ребёнок ваш ещё даже не вылез, а вы уже хоромы ему барские готовите. Люлька в угол встанет, и ладно. Я, в конце концов, хозяйка или кто? Документы на квартиру на кого оформлены, а? Забыл, сынок?
Максим сжал телефон.
— Мы делали ремонт под себя. Ты же говорила, что не поедешь в город.
— Мало ли чё я базарила год назад! Ситуация поменялась. Всё, Максим, не трепи мне нервы. У меня давление скачет. Среда, утро. И чтоб блинов напекли, с мясом. Людка рецепт скинет, если твоя не умеет.
Гудки.
Нина молча села обратно на стул.
— Людка, — медленно произнесла она. — Твоя тетка. Сестра свекрови.
— Да, тётя Люда. Она в соседнем поселке живет.
— Вот откуда ветер дует, — Нина прищурилась, и в её взгляде промелькнуло то самое выражение, которое появлялось, когда она находила нестыковку в показаниях наркодилера. — Твоя мать никогда не принимала решений сама. Дядя Витя был буфером, а теперь его нет. Теперь её мозгом управляет тётка.
— Зачем тёте Люде это надо?
— Не знаю. Но мы выясним. А пока… — Нина положила руку на свой пока еще небольшой живот. — Я не позволю устраивать здесь проходной двор. МАКСИМ, ты должен это остановить.
***
Попытки остановить Тамару Павловну напоминали тушение лесного пожара детской лейкой. Максим дважды ездил в поселок. Оба раза возвращался серым, с запахом корвалола и чужих дешёвых духов, которыми щедро поливала себя его мать.
Разговоры не клеились.
— Ты пойми, мать, — пытался втолковать Максим, сидя на веранде родительского дома. — У нас двушка. Комнаты смежные. Ребёнок будет плакать. Ночами не поспишь.
Тамара Павловна, восседая в плетеном кресле как купчиха на картине Кустодиева, лузгала семечки, сплевывая шелуху прямо на вымытый пол.
— А я чё, глухая? Беруши вставлю. Ты мне зубы не заговаривай. Мне тут скучно. Соседка, Галька, померла, Царствие ей Небесное. С кем мне лясы точить? С курами?
— Найди хобби. Запишись в клуб.
— Слышь, ты, умник! — мать вдруг зло прищурилась. — Ты как с матерью базаришь? Я тебе хату подогнала? Подогнала. Батька горбатился, а ты теперь барином живешь, и мать на порог пускать не хочешь? Стыдобища. Людка права была, подкаблучник ты. Твоя эта, фифа из органов, небось, науськала?
— Нина тут ни при чем. Это вопрос здравого смысла. Тесно будет. Всем тесно.
— Ультиматум тебе ставлю, Максим, — Тамара Павловна отряхнула руки от шелухи и встала. Её массивная фигура заслонила солнце. — Или вы меня принимаете по-людски, с уважением, комнату мне отдаёте большую, и живём мы одной дружной семьёй… Или пускай твоя Нинка манатки собирает и валит на все четыре стороны. А ты, если не дурак, с матерью останешься. А то ишь, расплодились, оккупанты.
— Ты что несёшь? Это моя жена! Она твоего внука носит!
— Внука ещё поглядеть надо, чей он, — зло бросила мать. — Может, нагуляла на своих заданиях. Знаем мы этих ментовок.
Максим тогда просто встал и ушел, не попрощавшись. Это было уже слишком. Грязь, которую лила мать, переходила все границы.
В машине он позвонил тетке, Людмиле Павловне.
— Тётя Люда, зачем вы мать накручиваете? Зачем ей в город? У неё тут дом, огород, воздух!
Голос тётки был елейным, тягучим, как патока, в которую подмешали крысиный яд.
— Максимушка, ну что ты кипишуешь? Матери тяжело одной. Возраст, болячки. Ей уход нужен, присмотр. А вы в городе, рядом врачи, скорая опять же. Ты ж не зверь, мать бросать? А дом… дом стоять будет, что ему сделается? Закроем на замок, и всё.
— Она требует, чтобы Нина съехала, если нам не нравится. Это нормально?
— Ой, ну это она сгоряча, — хохотнула тётка. — Характер у неё — огонь, сама знаю. Ты просто уступи, сынок. Уважь старость. Комнату освободите, Нинка твоя на кухне пошуршит, чайку подаст, и всё утрясётся. Главное — не перечить.
Максим положил трубку. В голове складывалась картина, которая ему совсем не нравилась. Тётка явно вела какую-то игру, а мать была тараном.
Вернувшись домой, он застал Нину сидящую на полу в детской. Она гладила рукой нарисованного на стене медвежонка.
— Она не отступит, да? — спросила жена, не оборачиваясь.
— Нет. Она сказала… — Максим запнулся, не желая повторять мерзости про «нагулянного» ребенка. — Сказала, что приедет в среду. И точка.
— Квартира юридически её, — сухо констатировала Нина. — Мы здесь жильцы на птичьих правах. Она может вызвать участкового и выселить меня. Тебя, как сына, прописанного наверное здесь нет? А, ты прописан. Меня — нет.
— Я тебя не выгоню, Нин! Ты что!
— Ты — нет. Она — да. Она сделает мою жизнь адом, Макс. Я знаю таких людей. Энергетические вампиры. Ей нужен скандал на завтрак, истерика на обед и чьи-то слёзы на ужин. Я не могу рисковать беременностью. У меня и так тонус.
Нина встала. Лицо её было решительным.
— Я не буду с ней жить. Ни дня. Я знала, что этот день может настать, но не думала, что так скоро.
— И что ты предлагаешь? — растерянно спросил Максим.
— Мы уходим.
— Куда? Нин, цены на аренду сама знаешь. У нас и так кредит на машину и на ремонт почти всё ушло.
— ВАРИАНТЫ ЕСТЬ ВСЕГДА, — отрезала Нина. — Искать надо.
***
Решение нашлось неожиданно быстро, благодаря профессии Максима. Пожарное братство — штука крепкая.
На следующий день он поделился бедой с напарником, Димкой.
— Да ты гонишь, Макс! — Димон, здоровый рыжий детина, чуть не выронил бутерброд. — Мать родного сына из хаты выживает? Жесть какая.
— Не то чтобы выживает… Она просто хочет жить с нами. В нашей спальне. А нас в детскую.
— Ну, это клиника, брат. Слушай… — Димон задумался. — У меня ж маманя, полгода как к сестре в Питер укатила, внуков нянчить. Квартира её, «хрущ» на окраине, пустая стоит. Она сдавать чужим боится, говорит, разнесут всё, наркоманы проклятые или алкаши. А тебе она доверяет. Ты ж мне жизнь спас тогда, на складах.
Максим помнил тот пожар. Помнил, как вытаскивал Димку из-под рухнувшей балки.
— Дим, это было бы спасением. Но у нас денег сейчас в обрез.
— Обижаешь! За коммуналку плати и цветы поливай. Ну, может, пару тысяч сверху, чисто символически, маме на конфеты. Я с ней поговорю.
К вечеру вопрос был решён. Вера Игоревна, добрая душа, узнав ситуацию, только повздыхала по телефону: «Ох, молодежь, ох, доля наша… Живите, конечно. Максим парень золотой, не обидит».
Следующие два дня прошли в лихорадочных сборах.
Нина молча упаковывала вещи. Книги, посуда, одежда. Самым тяжелым было разобрать детскую. Снимать шторы с веселыми слониками, разбирать новенькую кроватку, которую Максим собирал с такой любовью, было физически больно.
— Ничего, — шептал Максим, орудуя шуруповертом. — Это временно. Мы что-нибудь придумаем. Возьмем ипотеку.
— С твоей зарплатой и моим декретом? — скептически заметила Нина, заворачивая мобиль с игрушками в газету. — Не сейчас. Но мы справимся. Главное — подальше от этой…
Они старались не шуметь, чтобы соседи не доложили Тамаре Павловне раньше времени. Хотя, скорее всего, у нее и так были уши повсюду.
К вечеру вторника квартира опустела. Осталась только мебель, которая принадлежала (по мнению матери) ей, как часть «квартирного наследства», хотя покупали многое Максим с Ниной. Они решили не мелочиться. Забрали только технику, личные вещи и детское.
Двухкомнатная квартира, еще вчера уютная и пахнущая кофе, теперь стояла гулкая и чужая. Эхо шагов отражалось от голых стен. В детской, на свежих обоях, остался только светлый прямоугольник там, где стоял комод.
— Ключи я оставишь на столе? — спросила Нина.
— Нет, — твердо сказал Максим. — Я встречу её. Я должен отдать их ей в руки. Я не сбегаю. Я ухожу. Это разные вещи.
— Я с тобой не останусь встречать.
— И не надо. Димон поможет перевезти вещи сегодня вечером. Ты поезжай с ним. Обустраивайся. А я переночую здесь на надувном матрасе и встречу «маман».
Нина подошла и крепко обняла мужа.
— Ты самый лучший. Прости, что втянула тебя в этот переезд.
— Это ты меня прости. За то, что не смог защитить наш дом.
— Дом там, где мы, — сказала она и впервые за эти дни улыбнулась. — А здесь теперь просто бетонная коробка.
Когда грузовичок Димона отъехал от подъезда, Максим вернулся в пустую квартиру. Он прошелся по комнатам. В воздухе еще витал еле уловимый запах Нининых духов. Завтра здесь будет пахнуть нафталином и пережаренным луком.
Он достал телефон и набрал сообщение: «Жду. Приезжай».
***
Среда началась со звонка в домофон. Резкого, требовательного, длинного.
Максим открыл дверь.
На пороге стояла Тамара Павловна. В ярком цветастом пальто, с химической завивкой на голове, она напоминала ледокол, вошедший в гавань. За ней, пыхтя, поднимался щуплый водитель с огромными клетчатыми сумками — мечтой челнока из девяностых.
— Ну, встречай мать! — гаркнула она, вваливаясь в прихожую. — Чё такой кислый? Где оркестр? Где хлеб-соль? Нинка твоя где? У плиты шуршит?
Максим стоял, прислонившись к косяку двери в кухню. Он был спокоен. Спокойствием человека, который уже всё решил.
— Здравствуй, мам. Проходи.
Тамара Павловна скинула туфли, по-хозяйски огляделась.
— О, чисто вроде. Молодец Нинка, выдрессировал. — Она прошла в зал, плюхнулась на диван. — Фух, уморилась. Дорога — жуть, растрясло всю. Слышь, водиле полтинник накинь, помог занести.
Она огляделась внимательнее и нахмурилась.
— А чё так пусто? Где телевизор? Где музыкальный центр?
— Телевизор мы покупали. Мы его забрали.
Тамара Павловна замерла. Её глаза начали медленно расширяться.
— В смысле забрали? Куда забрали? В ремонт?
— Нет, мам. В нашу новую квартиру.
— Какую ещё новую квартиру? — она привстала. — Ты чё несёшь?
Максим медленно прошел к кухонному столу, взял связку ключей и положил перед матерью на журнальный столик. Дзынь.
— Ты поставила условие, — четко произнес он. — «Я переезжаю к вам, а если против, пусть твоя жена освобождает квартиру». Мы тебя услышали. Нина освободила квартиру. И я вместе с ней.
— Ты… ты меня бросаешь? — прошипела Тамара Павловна. — Родную мать? Ради этой… этой…
— Ради моей семьи. Ради моей жены и моего ребенка. Ты хотела жить здесь? Живи. Вся квартира твоя. Две комнаты. Кухня. Ванна. Наслаждайся простором. Никто не будет тебе мешать.
— А кто мне готовить будет? Кто убирать будет? Я болею! У меня спина!
— Ты говорила, что тебе скучно и нужна компания. Думаю, ты найдешь её. Ты женщина общительная.
Он развернулся и пошел к выходу.
— Стоять! — заорала мать, вскакивая. — СТОЯТЬ, Я СКАЗАЛА! Да ты не посмеешь! Вернись сейчас же! Я тебе приказываю! ЩЕНОК!
Максим остановился у двери, надел ботинки. Руки не дрожали. Он чувствовал странную легкость.
— Продукты в холодильнике я оставил. На пару дней хватит. Потом сама. Пенсия у тебя есть. Квитанции за коммуналку будут приходить в почтовый ящик. Не забывай платить, а то штрафы выпишут.
— Максимка! — тон матери резко сменился на плаксивый. — Сынок! Ты что, серьезно? Как же я одна? В большом городе? Я же тут даже магазин не найду!
— Найдешь. Тётя Люда подскажет, она же всё знает.
— Да причём тут Людка! — взвизгнула она. — Это моя хата! Я буду жить тут с сыном!
— Нет. С сыном ты жить не будешь. Ты сделала всё, чтобы сын тут не жил.
Он открыл дверь.
— УБИРАЙСЯ! — вдруг заорала она, переходя на визг и используя тот самый жаргон, который так не любила Нина. — Валите, шкуры продажные! Приползёте еще! Жрать захотите — приползёте! Я вас, гадов, без копейки оставлю! Наследства лишу! Бомжевать будете!
— Счастливо оставаться, — тихо сказал Максим и захлопнул дверь.
Щелчок замка отрезал поток проклятий.
***
Первые пару дней Тамара Павловна держалась на чистой злости. Она ходила по квартире королевой, пила чай из парадной чашки, громко разговаривала сама с собой, клеймя неблагодарного сына и «змею подколодную».
Она звонила тетке Людмиле.
— Представляешь, Людк, свалили! Психанули! Уехали! Испугались!
— Ну и дураки, — поддакивала Людмила. — Побегают, помыкаются по съёмным углам, деньги кончатся — вернутся как миленькие. А ты пока кайфуй. Город, цивилизация!
Но кайфа не получалось.
Город за окном шумел чужой, враждебной жизнью. Соседи на лестничной площадке не здоровались, спешили по своим делам. В магазине кассирша грубо рявкнула, когда Тамара замешкалась с картой.
Квартира, такая желанная в мечтах, оказалась ловушкой. Без вещей сына и невестки она была мертвой. Пустые полки скалились пылью. В детской, той самой комнате с розовыми обоями и нарисованными мишками, было особенно жутко. Тамара зашла туда один раз, увидела яркий квадрат на полу от кроватки, и больше дверь не открывала. Ей казалось, что нарисованные звери смотрят на неё с осуждением.
Через неделю злость сменилась страхом. Деньги таяли. Цены в городе оказались кусачими. Готовить для себя одной было лень, да и не получалось так вкусно, как у Нины (хоть Тамара никогда бы в этом не призналась). Спина разболелась от мягкого дивана.
Она попробовала позвонить Максиму.
«Абонент временно недоступен».
Позвонила с другого номера.
«Аппарат абонента включен, но он не хочет с вами разговаривать», — мерещилось ей в гудках. На самом деле Максим просто внес её в черный список. Впервые в жизни.
Одиночество навалилось бетонной плитой. Тишина в квартире звенела в ушах. Вечерами она сидела в темноте, боясь включить свет (экономия!), и слушала, как где-то капает кран.
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Здесь живут рассказы, которые согревают душу и возвращают веру в людскую доброту.
«Надо возвращаться», — решила она через две недели. — «К чёрту этот город. Дома хоть огород, хоть Галька… а, Галька же померла. Ну, найду кого-нибудь».
Она набрала сестре.
— Людк, слышь. Надоело мне тут. Душно. Поеду я обратно. Закажи машину на выходные.
В трубке повисла пауза. Долгая, тягучая.
— Люд? Ты слышишь?
— Слышу, Тома… — голос сестры изменился. Исчезла та елейность, появилась сталь и какая-то наглая насмешка. — Только куда ты поедешь-то?
— В смысле куда? Домой! В Покровку!
— Эм… Тут такое дело, Том. Ты ж ключи мне оставила? Оставила. Сказала: «Присматривай». Ну я и присмотрела.
— Чё ты городишь?
— Сдала я твой дом, Тома.
— КОМУ?! — Тамара Павловна села мимо стула, прямо на пол.
— Да тут фермеры приехали, армяне, кажется, или азербайджанцы, я не разбираюсь. Им жилье нужно было для бригады. Хорошие ребята, заплатили вперед за полгода. Я договор подписала по доверенности, помнишь, ты мне генералку писала три года назад, когда ногу ломала? Чтобы я пенсию получала за тебя?
— Ты… ты сдала мой дом чур… приезжим?! Без моего спроса?!
— Ну а чё добру пропадать? — нагло заявила Людмила. — Ты ж в город укатила, барыней жить. Сказала: «Ноги моей там не будет». А деньги я себе взяла. За хлопоты. И за моральный ущерб, что я твои сопли годами вытирала.
— Людка! Ты тварь! А ну выгоняй их сейчас же! Я еду!
— Не получится, дорогая. Договор официальный. Неустойка там бешеная. Да и ребята серьезные, они там уже технику загнали во двор, теплицы ставят. Не суйся туда, Тома. С твоим здоровьем нервничать вредно.
— Я тебя засужу! Я в полицию пойду!
— Иди, иди. Доверенность настоящая. Всё по закону. Сиди в своей квартире, радуйся. Ты ж этого хотела? Сына выгнала, теперь царица. Обтекай.
Гудки.
Тамара Павловна выронила телефон. Он ударился об паркет и отлетел под диван.
Она осталась сидеть на полу. Одна. В чужой, двухкомнатной квартире, которую она отвоевала у собственного сына.
Вторая комната, та самая несостоявшаяся детская, была за закрытой дверью. Но Тамара чувствовала, как оттуда веет холодом. Она добилась своего. Она всех победила.
— Гады… — прошептала она в пустоту, но в голосе уже не было силы. — Все гады…
Она попыталась встать, но ноги не слушались. Страх, липкий и холодный, обволакивал сердце. Она поняла, что сестра подставила её. Людка специально стравила её с Максимом, специально выманила в город, чтобы прибрать к рукам дом и землю в поселке. Земля там нынче дорогая…
Тамара Павловна закрыла лицо руками и завыла. Не заплакала, а именно завыла, как побитая собака.
А где-то на другом конце города, в маленькой уютной «двушке-хрущевке», Максим вешал на стену полочку, а Нина в соседней комнате раскладывала крошечные распашонки. Там была семья. Семья, в которой для Тамары Павловны места больше не было. И в этом была высшая справедливость, которую она, со своей жадностью и злобой, так и не смогла понять.
