Ева высыпала копилку прямо на пол и села в самую середину монетной кучи, как воробей в лужу. Пятирублёвые она складывала башнями, десятирублёвые — в ровный поезд. Вероника сидела рядом на коврике, подогнув ноги, и подавала дочери монетки по одной. Стрекот машинки в углу комнаты давно смолк, и в квартире стояла хорошая, домашняя тишина.
— Мам, тут сто миллионов, — торжественно объявила Ева.
— Сто миллионов чего, солнце? Улыбок?
— Денег! Мы купим дом. И качели. И тебе новые ножницы, а то ты старые ругаешь.
— Ножницы — это святое, — согласилась Вероника. — Ножницы куплю первым делом, дом подождёт 😊
Глеб стоял в дверном проёме, держась ладонью за косяк, — стоял он теперь всегда так, будто пол под ним шатался. Он смотрел на дочь и улыбался, и эта улыбка была честная, без усилия. Вероника поймала её и спрятала куда-то в себя, как складывают в шкатулку хорошую вещь. За полгода таких улыбок набралось немного.
— Считай, богачи, — сказал он. — Пятнадцать рублей сорок копеек.
— Сорок восемь, — поправила Вероника. — Не занижай наш капитал, мы люди состоятельные.
— Я реалист.
— Ты зануда, но я тебя за это и выбрала.
Ева пересыпала мелочь обратно, гремя, как маленький оркестр, и ушла укладывать медведя. Глеб опустился на диван медленно, в два приёма, придерживая поясницу. Вероника сделала вид, что не заметила: он этого не терпел, а спорить с ним по вечерам было делом безнадёжным. Она собрала с ковра нитки, свернула недошитый костюм — заказ на детский спектакль, восемь тысяч, срок послезавтра.
— Долго ещё сегодня? — спросил он.
— До часу. Пуговицы обмётывать — дело медитативное. Буддисты бы позавидовали.
— Ника.
— Что «Ника»? Ты сейчас скажешь фразу про то, что я надрываюсь. Я её слышала девять раз за неделю, у меня уже иммунитет.
— Десять будет.
— Тогда я включу машинку погромче 😄
Утром в магазине Ева повисла на холодильнике и ткнула пальцем в йогурт с нарисованным медвежонком. Вероника посмотрела на цену, потом на список в голове: хлеб, молоко, макароны, яйца. Две тысячи до зарплаты, четыре дня, и ещё оплатить садик.
— Не в этот раз, зайка. Возьмём в пятницу, честное слово.
— А почему?
— Потому что медвежонок сегодня выходной, — сказала Вероника и подхватила дочь на руки. — Он вернётся в пятницу и будет ещё вкуснее.
Тамара Витальевна пришла в субботу, с пакетами и с тем особенным выражением лица, которое означало: сейчас будет спасение. Она выставила на стол крупу, куриные бёдра, банку сгущёнки, потом вынула сложенный вдвое листок и деньги под резинкой. Двадцать пять тысяч. На листке — столбик пунктов: «садик — 4», «продукты — 9», «Еве обувь — 6», «отложить — 6».
— Пересчитай, — велела мать. — И читай, что куда. Я расписала, чтобы не разошлось.
— Ты мне ещё дневник заведи, — сказала Вероника. — С оценками за поведение.
— Ты бы там тройки получала. Я, между прочим, от сердца отрываю.
— Спасибо. Только я не пятилетняя, у нас пятилетняя одна в доме, и она сейчас спит.
Мать вздохнула так, чтобы вздох услышали в соседнем подъезде. Глеб прошёл через комнату, кивнул, ушёл к себе. Дверь он прикрыл тихо, но Тамара Витальевна всё равно повернулась в её сторону.
— Ходит, — сказала она. — Полгода ходит.
— Не начинай.
— А что я, неправду говорю? Твой отец с давлением двести на кране работал и не пикнул. Настоящие мужики так не сидят.
— Мой отец умер в пятьдесят три, — ровно ответила Вероника. — Это, по-твоему, стратегия успеха?
— Не смей!
— Не смей приходить в мой дом и мерить моего мужа покойниками. Он не сидит, он восстанавливается. Врач сказал: любые нагрузки — и снова стол. Хочешь, я тебе выписку почитаю вслух? У меня выразительное чтение хорошее.
Мать поджала губы, поправила пакет, потом сменила тон — стала сладкой, как та сгущёнка. Она достала телефон, полистала и продиктовала номер. Голос сделался деловым, доверительным, будто она приносила билет в другую жизнь.
— Записывай. Эдуард, сын Ларисы Петровны. Ему на дом нужны костюмы для какого-то праздника, дочка у него в спектакле. Платит не глядя.
— Ладно, костюмы — это моё.
— И ещё. У него автосервисы, три штуки. Там есть места, где сидя. Телефон, бумажки. Твоему как раз.
Вероника записала номер на обрывке. В груди шевельнулось что-то тёплое и опасное — надежда. Она проводила мать до двери, вернулась, посмотрела на бумажку и убрала её в карман.
— Кто? — спросил Глеб из спальни.
— Возможно, заказ. И возможно, работа для тебя. Сидячая.
— Возможно — хорошее слово.
— Прекрасное. С него начинались все великие дела и половина глупостей 😌
Эдуард приехал за ней в субботу на чёрном внедорожнике, который занял полдвора. Он открыл дверь и подал руку так, будто вёл её на сцену. По дороге говорил про обороты, про точки, про то, как «люди не хотят работать».
— Сначала посмотрим объём, — сказал он. — Дом большой, всё покажу.
— Мне нужны мерки и сроки, остальное — экскурсия.
— Экскурсия входит в стоимость.
Дом был светлый, гулкий, с лестницей в два пролёта. Наверху он распахнул дверь в детскую с розовыми стенами, с балдахином и полками игрушек. Сказал, что здесь ночует Милана, дочь, когда приезжает от матери. Сказал так, чтобы прозвучало.
— Красиво, — согласилась Вероника. — Девочке повезло.
— Каждая девочка заслуживает такую комнату.
— Каждая девочка заслуживает спокойных родителей. Стены — дело десятое, их перекрасить можно.
Потом был ресторан, стейк, который она не просила, и вино, от которого отказалась. Эдуард откинулся на спинку стула, покрутил бокал и перешёл к делу — прямо, без разгона, как человек, привыкший покупать.
— Вы заслуживаете лучшего. Я вижу, как вы живёте. Я могу дать вашей дочке нормальную жизнь.
— Так, — сказала Вероника и отложила вилку. — А теперь про сидячую работу для моего мужа. Три сервиса, бумажки, телефон.
— Ну какие бумажки, — он поморщился. — Там мужики, гайки, мат. Ему туда нельзя.
— То есть места нет.
— Места нет. Есть я.
— Понятно. Спасибо за честность, она у вас случается, хоть и с опозданием.
— Вы подумайте. Вы же умная. Он вас не тянет и не потянет. Это факт, а не оскорбление.
— Факт — это то, что вы вытащили меня сюда обманом, пообещав работу человеку с прооперированной спиной. — Она встала и надела куртку. — Я вам скажу как есть: мой муж без денег стоит дороже, чем вы с тремя сервисами. Он однажды нёс меня с температурой шесть кварталов. А вы полтора часа несёте себя и уже устали.
— Сядьте, я не договорил!
— Договорите зеркалу, оно вас обожает. За стейк спасибо, я его не ела 🙂
В ателье Жанна выслушала всё, не перебивая, и воткнула булавку в подушечку так, будто ставила точку.
— Скажи Глебу первой. Сегодня же.
— Он услышит только одно.
— Он и так услышит. Но лучше от тебя, чем от твоей матери, которая позвонит и сделает из этого спектакль в трёх действиях.
Разговор вышел тяжёлый. Глеб слушал, сцепив пальцы, потом кивнул — один раз, коротко, как отмечают галочкой пункт.
— Значит, дом. Значит, розовые стены.
— Значит, обман. Работы нет, никогда не было.
— Ты поехала.
— Я поехала за работой для тебя, и за это я извиняться не буду. Хочешь злиться — злись на него, у меня есть номер, я перекину.
— Меня выносят, Ника. Как старый шкаф. Сначала мерят, потом выносят.
— Ты не шкаф. Шкаф не разговаривает и не жалеет себя перед сном.
Через два дня Ева вернулась из сада в новой розовой куртке с блестящей молнией. Она крутилась на месте, показывая карманы, и захлёбывалась словами.
— Мам, дядя Эдуард добрый! У него большой дом! И комната с розовыми стенами, там кровать как замок!
— Кто тебе это сказал, солнце?
— Бабушка. Она меня забрала, и мы с дядей ехали на большой машине.
Глеб поднялся, ушёл в спальню и прикрыл дверь без стука. Вероника присела перед дочерью, застегнула молнию, расстегнула, погладила по щеке. Потом взяла телефон и вышла на лестницу.
— Ты забрала ребёнка из сада без моего ведома и повезла её к чужому мужчине.
— Он не чужой! Он приличный человек!
— Мам, слушай внимательно. Ещё раз — и ты видишь Еву в моём присутствии и по моему приглашению. Всё.
— Ты дура! — голос матери взлетел, задребезжал. — Ты держишься за инвалида, а тебе предлагают жизнь!
— Мне предлагали работу для мужа. Работы не оказалось. Вопрос: ты знала?
— Что ты выдумываешь!
— Ты знала, — сказала Вероника медленно. — Потому что куртку выбирал не он. Эдуард не в курсе, что Ева носит двадцать восьмой размер, а ты в курсе. И телефон садика знаешь только ты. Значит, вы договорились заранее: он показывает дом, ты обрабатываешь ребёнка.
В трубке стало пусто, потом мать заговорила быстро, спотыкаясь, и в этой скороговорке всё и вышло наружу.
— И что?! Да, я сказала ему, где садик! Да, я попросила! Он мне ещё в августе сказал: если получится с тобой, он мне поможет с квартирой, я же не вечная! Я о тебе думала, о внучке!
— Ты думала о квадратных метрах. Моя дочь была разменом. Не звони мне.
Эдуард приехал вечером — стоял у подъезда, руки в карманах, уверенный, как человек, который не привык слышать «нет» дважды. Вероника спустилась и вынесла пакет с курткой.
— Заберите.
— Вы серьёзно? Из-за детской вещи? Да я вам…
— Из-за того, что вы подошли к моему ребёнку в обход меня. Это не щедрость, это заход с тыла.
— Я вам жизнь предлагаю! — он повысил голос, и в нём прорезалась злость. — Вы через год приползёте, когда он совсем ляжет!
— Знаете, что вас погубит? Вы считаете людей позициями склада. Только я не позиция, я живая. И моя мать вам больше не поставщик, она сегодня уволилась 🙂
— Дура!
— Возможно. Но не продаётся. Возьмите пакет, он не тяжёлый.
Ночью Глеб вышел в комнату и сел напротив. Свет не включал, говорил тихо, ровно,.
— Ника. Тебе, наверное, правда лучше уйти к нему.
Она встала так резко, что стул качнулся. Внутри поднялось всё разом — восемь лет, катетер, судно, ложка бульона по утрам, ночные смены, пуговицы до трёх часов.
— Повторишь эти слова — и я соберу вещи 🙏 Никакие деньги не заменят мне тебя, здорового и рядом.
— Ника…
— Нет, теперь я говорю! Я восемь лет была рядом. Я тебя мыла, я тебя поднимала, я тебя за плечи держала, когда ты ходить заново учился по коридору, шесть шагов туда, шесть обратно. И теперь ты меня сплавляешь? Как удобно, Глеб. Один разговор — и совесть чистая.
— Я тебя тяну на дно.
— Ты меня не тянешь, ты меня сдаёшь! Это разное. Я уйду — но не к нему. Я уйду от человека, который сам себя вычеркнул и меня вместе с собой.
Он молчал долго. Потом провёл ладонью по стене и сказал глухо, что не хотел, что просто больше не может смотреть, как она шьёт до утра.
— Так не смотри, — сказала она. — Делай. Ты голову не ломал, ты спину сломал. Голова у тебя целая, я проверяла.
— Ты страшная женщина.
— Я честная. Это дороже 😌
Месяц спустя он вышел на новое место — сидячее, с наушниками и таблицей на экране, сорок тысяч вместо семидесяти пяти. Он положил первую выплату на стол и накрыл ладонью, будто боялся, что улетит. Вероника посмотрела на деньги, потом на его лицо.
— Богачи, — сказала она.
— Сорок тысяч.
— Свои сорок. За чужие двести я бы каждое утро объясняла дочери, почему у нас в доме живёт посторонний человек с розовыми стенами.
Тамара Витальевна звонила девять раз, потом писала, потом просила соседку передать. Вероника ответила коротко: сначала извинения перед Глебом, потом разговор. Извинений не последовало.
Ева притащила копилку, вытряхнула мелочь и разложила её на две кучки — одну побольше, другую поменьше.
— Пап, тут хватит на мороженое. Пойдём?
— Пойдём, — сказал Глеб и поднялся сам, без опоры о косяк.
— И мне медвежонка возьмите, — крикнула Вероника вслед. — Который был выходной. Скажите, что смена началась 😄
Во дворе кружились жёлтые листья, и дверь хлопнула два раза: сначала за дочерью, потом за отцом.
