Вера сшивала театральный парик, когда в коридоре грохнула обувь. Пётр вернулся из подвального магазинчика, шатаясь, с полупустой бутылкой в кармане куртки. Полгода без работы, полгода вот этого.
— Вера, — он развалился на табурет. — Налей чего-нибудь пожрать.
— Сам нальёшь. Руки у тебя есть.
— Чего ты злишься? Я же болен, маман сказала. Это болезнь.
— Болезнь, — Вера отложила иглу и встала. Злость кипела в ней уже не первый месяц. — Значит, лечиться будешь у той, кто диагноз поставил. Ты сейчас соберёшь вещи и выйдешь за дверь.
Пётр заморгал.
— Ты рехнулась? Это мой дом!
— Это моя квартира, купленная до свадьбы. Я плачу за свет, за еду, за твою выпивку. Ты осветитель студии, а не бесплатный жилец. Собирайся.
— Куда я пойду, ты подумала?!
— К Нине Егоровне. Она твердит на каждом углу: сынок болен, его надо понять, поддержать, тянуть. Вот пусть и тянет. Я устала.
— Вера! — Пётр схватил её за рукав. — Ну ещё месяц, я встану на ноги!
— Полгода я слышу «ещё месяц». Мешок с одеждой в прихожей, я уложила ещё утром.
Он увидел набитый спортивный мешок у двери и остолбенел.
— Ты давно всё решила!
— Решила, когда ты продал мой утюг для париков, чтобы купить бутылку. Утюг, Пётр! Им я зарабатываю!
— Это твоя мать надоумила, да? Эта старуха старушка Алла?
— При чём тут бабушка Алла? Она единственная, кто говорит мне правду. А твой дружок Пашка носит тебе водку за спиной, я в курсе. Пошли вы все вместе!
Она распахнула дверь и выставила мешок на лестничную площадку.
— Вера, я умру на улице!
— Не на улице. На кушетке у любящей матери. Вперёд.
Сосед Лёва, настройщик органов, выглянул из своей двери и тут же юркнул обратно. Пётр, бормоча проклятия, подхватил мешок и поплёлся вниз.
Через час зазвонил телефон. Нина Егоровна визжала так, что трубка хрипела.
— Вера! Что ты натворила?! Он на моём пороге сидит, пьяный, с мешком!
— Как же так, Нина Егоровна? Вы год твердили: он болен, его нельзя третировать, его надо понять. Понимайте. Тяните.
— Я пенсионерка! Я одна не справлюсь!
— А я одна справлялась? Я изготавливала парики по ночам, чтобы он днём пил! Вы ему сами водку покупали — «чтобы медленно выходил из запоя». Вот и выводите медленно. Полгода, год, сколько надо.
— Забери его обратно! Умоляю!
— Нет. Он ваш сын. Вы сами выбрали эту стратегию — жалеть, потакать, оправдывать. Теперь пожинайте.
— Ты злобная! Ты ведьма!
— Я злобная? — Вера стиснула трубку. — Я полгода кормила, поила, оплачивала его долги перед Пашкой! А вы приезжали раз в месяц с нравоучениями! Всё, Нина Егоровна. Спектакль окончен, занавес закрыт.
Она отключила телефон и села к столу. Парик ждал, завтра сдача в театр. Руки кололись от злости, но она взяла иглу и начала шить.
Наутро пришёл Лёва сосед, принёс манник.
— Слыхал переполох вчера. Правильно сделала, Верка. Я Пашке его тоже заявил: ещё раз водку пронесёт — по судам затаскаю, у меня племянник следователь.
— Спасибо, Лёва. А то я думала, весь подъезд меня проклянёт.
— Проклянуть? Да весь подъезд тебе аплодировал через двери!
Через неделю Нина Егоровна звонила ещё трижды. Сын пил её пенсию, срывался на крик, требовал денег. Теперь она узнала цену своей нежности. Вера отвечала коротко: лечите, кодируйте, он же болен — по вашим словам.
Пётр проиграл всё: дом, жену, уважение. Мать, его главный защитник, оказалась его главным приговором. А семья — та, что могла бы быть, — повисла на тонком волоске, и никто уже не знал, выдержит ли он.
