Артём выкатил отцовскую машину со двора сервиса и почувствовал себя человеком, у которого наконец-то есть колёса, а не музыкальный инструмент с четырьмя дверями. Собственная его машина третью неделю играла симфонию: свистела, кашляла и глохла на перекрёстке возле рынка. Мастер сказал коротко: «Неделя». Артём перевёл это как «две» и позвонил отцу.
— Бери, только не гоняй, — сказал отец. — И зеркало правое не трогай, оно у меня выставлено по науке.
— По какой?
— По моей. Я в ней вижу всех, кто едет сзади, и половину тех, кто думает обо мне плохо.
Море было слева, ровное и глянцевое, как будто его кто-то натянул и разгладил ладонью. Приморский городок в конце августа жил на два голоса: чемоданы и чайки. Телефон завибрировал в держателе, и на экране высветилось «Полина».
— Ты уже с машиной? — спросила жена.
— С машиной, с отцовским благословением и с инструкцией по зеркалу.
— Тогда держись за руль, — сказала Полина. — Жанна звонила. Они с Русланом проездом, хотят у нас переночевать.
— Проездом, — повторил Артём. — Это как в кино: приехали на два кадра и уехали в титры?
— Примерно. Я гостевую уже проветрила.
— Ты, между прочим, должна лежать, а не проветривать.
— Я сидела и командовала пультом от кондиционера, — ответила Полина. — Это почти лечебная физкультура.
Артём свернул к супермаркету и взял тележку с характером: она забирала влево, как хозяин жизни. Он набрал курицу, овощи, сыр, хлеб, воду, две коробки печенья и большой пакет для завтрака. Гости — это не повод устраивать пир, но и не повод притворяться, что в доме шаром покати.
Он знал сестру жены плохо, скорее по хронике: Жанна разводилась с Русланом, потом сходилась, потом снова разводилась, и в семье уже сбились со счёта, как в детской игре, где все забыли правила, но продолжают спорить.
Дома пахло свежим бельём — Полина успела распорядиться и постелить, точнее, распорядиться, а стелил утром Артём. Кресло стояло у стола, и жена в нём сидела прямо, с той самой упрямой посадкой, из-за которой врачи говорили: «Хороший позвоночник, характер только тяжёлый».
— Продукты, — доложил Артём, выгружая пакеты. — Курица, овощи, печенье. Праздничный салют отменён по техническим причинам.
— По каким?
— По причине, что салют потом убирать.
Дочь Ася вылетела из комнаты, обняла отца за колени и потребовала отчёта: привёз ли он что-то шуршащее. Артём выдал печенье и получил в ответ рисунок, где машина деда была нарисована размером с дом.
Позвонила мать Полины. Артём слышал только половину разговора, но эта половина была знакомая, как старая песня из радиоприёмника.
— Да, приедут… Да, комната готова… Нет, я не сержусь, — говорила Полина ровно. — Я вообще редко сержусь, я делаю выводы.
— Что она хочет? — спросил Артём, когда жена положила трубку.
— Просит не сердиться на Жанну.
— За что именно? Список большой, я хочу знать, какой пункт мы прощаем сегодня.
Полина усмехнулась. Историю Артём знал наизусть: после похорон деда мать уговорила младшую отказаться от наследства в пользу старшей. «Жанне тяжелее, у неё жизнь неустроенная», — сказано было тогда. Жанна обещала вернуть деньги, как только продаст, устроится, встанет на ноги.
Деньги не вернулись. Когда Полина напомнила — один раз, спокойно, без надрыва, — на неё накричал Руслан: мол, стыдно считать чужое. Тему закрыли, как форточку в холод, и с тех пор её не открывали.
— Я тогда сказала, что больше просить не буду, — напомнила Полина. — И не просила.
— Ты у меня не терпеливая, ты последовательная, — сказал Артём. — Это разные диагнозы.
Гости приехали в семь. Жанна вошла первой, светлая, громкая, с двумя пакетами и словами «мы буквально на минуточку». Следом шагнул Руслан, оглядел прихожую, потом Полину в кресле и выдал с порога, довольный собой:
— О, мяско на колёсиках приехало!
В прихожей стало тихо, как в паузе между волнами.
— Руслан! — одёрнула Жанна и толкнула его локтем. — Он шутит, это из фильма.
— Из фильма, — согласился Артём. — Только там это говорил персонаж, которого потом никто не жалел.
— Ой, всё, — Руслан махнул рукой. — Я по-доброму.
— Добро у вас в багажнике осталось, — заметила Полина. — Разгружайте, а то испортится.
Вечер, впрочем, покатился мирно. Артём резал, жарил, накрывал; Полина руководила из кресла, потому что у плиты ей было неудобно, и она честно признавала: «Я тут больше мешаю, чем помогаю». Ася носила вилки по одной, торжественно, как на параде.
Ужин был обычный: курица, овощи, хлеб, разговоры про дорогу и цены на билеты. Руслан ел много и говорил ещё больше, и в какой-то момент откинулся на спинку стула.
— Слушай, — сказал он Артёму через стол, кивнув в сторону Полины, — она у тебя совсем обленилась, да? Ты и режь, и подавай.
— Она у меня после операции, — ответил Артём, не поднимая глаз от тарелки. — А ты у себя после чего?
— Я по-хорошему спрашиваю.
— Тогда переспроси по-хорошему. У тебя со второй попытки может получиться.
Жанна засмеялась, слишком быстро и слишком громко, и стала рассказывать про пробки. Но Руслан не умел останавливаться на середине пути.
— А колобок твой чем занимается? — кивнул он на Асю. — Мультики?
— Меня зовут Ася, — сказала девочка.
— Руслан, — Артём положил вилку. — Давай договоримся. Перед тем как сказать, ты сначала думаешь. Хотя бы секунду. Я подожду, я терпеливый до определённой цифры.
— Обиделись, — протянул Руслан. — Ну конечно. У вас тут всё такое хрустальное.
— У нас тут всё живое, — сказала Полина. — Хрустальное — это у тебя в голове звенит.
Позже, когда взрослые разошлись по комнатам, Артём слышал сквозь стену обрывок разговора гостей.
— Завтра вещи привезут, — говорил Руслан вполголоса. — Я так понял из разговора, он вообще не в курсе, что мы надолго.
— Тише, — шипела Жанна. — Я с сестрой утром поговорю. Она поймёт.
Артём укладывал дочь и заметил, что она лежит слишком тихо, а тихо она лежала только по большим поводам.
— Ты чего?
— Дядя Руслан назвал меня пышкой, — сказала Ася в подушку. — Меня так в садике дразнили. Ты же ходил и разговаривал.
— Ходил, — подтвердил Артём. — И перестали.
— А он знает. Ему тётя Жанна говорила.
— Значит, он не пошутил, — сказал Артём. — Значит, он выбрал.
Он вышел и присел рядом с креслом жены.
— Поговори с сестрой, — попросил он. — Пусть она объяснит мужу, где у него рот, а где вход в помещение.
— Поговорю утром, — кивнула Полина.
— Я потом добавлю от себя, — сказал Артём.
Утром он отвёз Асю в садик и уехал, а Полина позвала сестру за стол. Разговор начался тихо и очень быстро перестал быть тихим.
— Жанна, вчера твой муж назвал меня мясом, а мою дочь — пышкой, — сказала Полина. — Артём просит передать: либо Руслан фильтрует речь, либо ночует в другом месте.
— Он резкий, но не злой, — сказала Жанна. — Ты всегда всё близко принимаешь.
— Я всё принимаю по адресу, — ответила Полина. — Если письмо адресовано моему ребёнку, я его вскрываю.
Жанна помолчала, покрутила стакан и сказала будто между прочим:
— Полин, мы не на пару дней. Мы у вас месяц побудем. Может, два.
— Как это — два?
— Ну так вышло. Нам надо перекантоваться.
— «Так вышло» — это когда дождь. А это называется «мы решили за вас», — сказала Полина. — Причины назовёшь?
— Причины сложные.
— У тебя всегда сложные. Простые только у тех, кто ими делится.
Полина взяла телефон и при сестре набрала мать. Динамик включила намеренно.
— Доченька, вы там устроились? — раздался родной голос. — Жанне хоть комнату нормальную дали?
— Дали, — сказала Полина. — Ты знала, что они на два месяца?
Пауза была короткой, но её хватило.
— Ну а что такого? — сказала мать. — Ты же не на улице живёшь. Своим-то помочь…
— Своим я помогала уже, — ответила Полина. — До сих пор помню сумму, которую мне обещали вернуть. Она мне снится с процентами.
— Опять ты про деньги!
— Нет, я про порядок слов. Сначала спрашивают, потом заезжают. Всё, целую.
Гудки легли на стол, как крышка. Жанна смотрела в сторону, и вид у неё был как у человека, который ставил на красное и сделал вид, что просто мимо шёл.
Полина тут же набрала мужа.
— Артём, — сказала она без предисловий. — Нас ввели в заблуждение. Точнее, нас обманули. Они собираются жить у нас месяц или два.
Артём ничего не ответил. Просто сказал: «Понял», — и отключился. Жанна услышала это «понял» и заметно напряглась, потому что мужчины, которые кричат, обычно безопаснее тех, кто говорит «понял».
Артём вернулся вечером с двумя корзинками. Одну поставил перед женой — тёмный, тяжёлый виноград, который она любила с детства. Вторую отдал дочери — крупная клубника, каждая ягода как маленькое сердце.
— А гостям, значит, ничего? — громко спросил Руслан из коридора. — Мы тут, между прочим, тоже люди.
— Гостям — уважение, — сказал Артём. — Оно бесплатное, но выдаётся по предъявлении.
Руслан прошёл мимо стола, где сидела Ася, и не глядя выхватил у неё из корзинки три самые большие ягоды.
— Верни, — сказал Артём.
— Да ладно тебе, детям столько нельзя.
— Верни на место, — повторил Артём, и голос у него стал жёстким.
Руслан хмыкнул и сдавил их в кулаке. Красный сок потёк между пальцев на салфетку.
— Ася, папа тебе новые купит, — сказал он спокойно.
— Артём, — тихо позвала Полина.
— Полин, — он повернулся к жене, — не обижайся на меня за то, что сейчас будет. Мне нужно, чтобы ты просто кивнула.
Она кивнула.
— Хорошо, — сказал Артём и вытер руки. — Слушайте оба. Вы сказали — проездом. Оказалось — на два месяца. Это не гостеприимство, это заселение по чужому расписанию.
— Мы бы объяснили… — начала Жанна.
— Не перебивай, — сказал Артём. — Дальше. За два дня твой муж назвал мою жену мясом на колёсиках, мою дочь колобком и пышкой, а между делом сообщил, что Полина обленилась. Я считал, было ещё десятка полтора мелких плевков, но я не веду протокол.
— Ты сейчас на эмоциях, — сказал Руслан.
— Я сейчас на своей территории, — ответил Артём. — Два дня — и дочь в слезах, жена унижена дважды. Утром вы уезжаете. Точнее, нет. Не утром. Сейчас.
В этот момент у Полины зазвонил телефон — мать.
— Да, — сказала Полина. — Слушаю. Нет, всё в порядке. Просто мой муж прямо сейчас выставляет твою старшую дочь и её мужа за дверь.
Что ответила мать, слышно не было, но по паузе стало ясно, что там перестали дышать. Полина сказала: «Позже», — и отключила телефон.
Руслан закричал. Он кричал про совесть, про родню, про то, что «тут вообще-то не дворец», про то, что «Жанна сестре не чужая» и что «нормальные мужики так не делают». Голос у него срывался и звенел, как ложка в пустом стакане.
Артём не стал его хватать и вытаскивать. Он взял со стола стакан с водой и коротким движением выплеснул воду ему в лицо.
Стало тихо. Вода стекала по подбородку Руслана и капала на рубашку. Жанна закрыла рот ладонью.
— Освежись, — сказал Артём. — А то ты горишь. Полотенце в ванной, оно чистое, я утром вешал.
— Ты… — выдохнул Руслан.
— Я, — согласился Артём. — Собирайте чемодан.
Жанна метнулась к сестре:
— Полин, ну ты-то скажи ему! Мы же родные!
— Жанна, — вмешался Артём, — вопрос не к ней, вопрос к тебе. Вчера за столом твой муж унижал мою жену. Ты смеялась и рассказывала про пробки. Сегодня он обокрал ребёнка на три ягоды. Ты снова молчала.
— Я не могу за него отвечать!
— А ты отвечаешь за молчание. Молчала — значит, оскорбляла вместе с ним, только тише и удобнее, — сказал Артём.
— Мы разводились! — крикнула Жанна. — Я его сто раз выгоняла!
— И сто раз забирала обратно, — сказал Артём. — Это не борьба, это абонемент.
— Полина! — Жанна повернулась к сестре, голос сорвался в мольбу. — Ну куда мы сейчас? Ночь скоро!
— В гостиницу, — сказала Полина. — В городе их полно, начало сезона, пока скидки. Возьмёте номер и обсудите, кто из вас первый сказал «проездом».
Она развернула кресло, взяла дочь за руку и уехала в спальню. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
— Всё, — сказал Артём. — Разговор окончен. Дальше только чемоданы.
Руслан собирался громко, комментируя каждый носок. Он говорил, что Артём — плохой хозяин, что таких в старину не пускали за стол, что от жадности люди мельчают.
— Про жадность — это сильно, — заметил Артём. — От человека, который приехал жить на два месяца, не спросив.
Жанна попыталась прорваться к спальне. Артём молча встал в дверном проёме плечом к косяку.
— Мне надо с сестрой поговорить!
— Не надо, — сказал он. — Ты пойдёшь уговаривать. Ей и без тебя тяжело, у неё спина.
— Ты решаешь за неё?
— Я закрываю собой дверь. Это разные вещи по последствиям, — ответил Артём. — Она уже сказала всё, что хотела, и повторять не будет. Она вообще ничего годами не терпит, у неё срок хранения обид — сутки.
Дверь за гостями закрылась в двадцать минут десятого.
На улице, у подъезда, Жанна набросилась на мужа шёпотом, который слышал весь двор.
— Не мог помолчать? Один вечер! Один!
— А чего он строит из себя? — огрызнулся Руслан. — Пошутил я!
— Твои шутки — как помело, ими только двор мести! — она чуть не задохнулась. — Ребёнка зачем тронул?
— Да я по-доброму…
— Ты по-доброму даже поздороваться не умеешь!
Телефон Жанны зазвонил. Мать.
— Да, выставил, — сказала Жанна. — И к Полине меня не пустил, встал в дверях. Нет, не кричал. В том-то и дело, что не кричал.
Из трубки полилось густое, обиженное: и «неблагодарный», и «прибрал дочь к рукам», и «мы ему это припомним».
В этот момент к подъезду подъехал фургон. Водитель откатил дверь и в четыре приёма выставил на асфальт десять больших баулов, перевязанных скотчем, — сумки, коробка с пледами, свёрнутый матрас.
— Принимайте, — сказал он и протянул бланк. — Подпись вот здесь.
Руслан посмотрел на баулы, потом на подъезд, потом снова на баулы, и до него дошло: это их вещи. Всё, что было в проданной квартире.
— Жанна… — начал он.
— Я забыла, — сказала она пусто. — Я про них просто забыла.
— И куда это теперь?
— Куда хочешь, — Жанна отдала ему бланк. — Ты заварил кашу — ты и расхлёбывай. Я в гостиницу.
Она вызвала машину и уехала, не оглянувшись ни разу.
И только когда габариты растворились за поворотом, Руслан вспомнил главное: деньги от проданной квартиры лежат на счёте жены. Наследственные, её. А у него на карте — остаток, которого хватит на сутки в самом скромном номере и на такси до него.
Он звонил ей семь раз. Абонент был вежливо недоступен.
Он стоял среди баулов и проклинал всех подряд. Жену — за то, что тянула с продажей, а потом положила деньги на свой счёт. Мать жены — за гениальный совет «перекантуйтесь у Полины, у них квартира большая». И больше всего — Артёма, который не стал мямлить, не стал жалеть, не растёкся в разговоры про родню, а просто вывел их за порог, как приблудных собак. Все были виноваты, все. А ещё оставались долги, и они не спрашивали, кто виноват.
Мать Полины набирала дочь трижды. На четвёртый раз трубку взял Артём.
— Слушаю.
— Ты что себе позволил?!
— Я выставил тех, кто оскорблял мою жену и моего ребёнка, — сказал Артём ровно. — Вход в мой дом им закрыт. Вам — всего доброго, спокойной ночи.
Гудки.
Она сидела с телефоном в руках и говорила в пустоту, что зять подмял её младшую дочь, что раньше Полина была мягкая, что теперь всё пропало. И только потом вспомнила о главном: квартира — его. А Полина осталась без денег, потому что деньги когда-то ушли старшей — по её же уговору.
В квартире было тихо. Ася уснула быстро, обняв подушку, и во сне у неё было очень серьёзное лицо.
Полина выехала инвалидном кресле из детской, тихо прикрыв дверь. На столике в комнате лежал персик, разрезанный на аккуратные дольки, стоял стакан прохладного морса и корзинка винограда — целая, нетронутая.
Артём сидел рядом, вытирая полотенцем руки, будто до сих пор оттирал что-то липкое.
— Ты как? — спросил он.
— Спокойно, — сказала Полина. — Даже неприлично спокойно.
— Я, кажется, перегнул с водой.
— Ты недогнул, — ответила она. — Но пусть будет так. Мне нравится, когда в доме сухо.
Он усмехнулся и подвинул к ней тарелку.
— Ешь. Персик мягкий, я выбирал долго, продавщица уже смотрела на меня как на человека с особыми запросами.
— У тебя они и есть, — сказала Полина. — Ты требуешь, чтобы с твоей семьёй разговаривали по-человечески. Дерзкое требование.
— Дерзкое, — согласился Артём. — Но я упрямый.
Она взяла дольку и помолчала.
— Знаешь, мне их не жалко, — сказала она. — И злости нет. Просто пусто в том месте, где раньше было родство.
— Пустое место — это не яма, — сказал Артём. — Это площадка. Потом что-нибудь поставим. Например, тумбочку.
— Почему тумбочку?
— Потому что в неё можно убрать всё лишнее и закрыть дверцу.
Полина тихо рассмеялась и тронула его за руку.
— Если Жанна позвонит и будет извиняться — по-настоящему, без «ты слишком близко принимаешь», — я поговорю. Не пущу, но поговорю.
— Хорошо, — кивнул Артём. — Только через порог. И желательно днём, при свидетелях, при чайках.
— А если мать позвонит?
— Тогда скажем: мы вас любим, здоровья вам, приезжайте на день, уезжайте вечером, — он пожал плечами. — Доброта — вещь прекрасная, но у неё должен быть график работы.
Она посмотрела на него долгим, тёплым взглядом.
— Спасибо, что не стал орать.
— Орать — это признаваться, что не справляешься, — сказал Артём. — А я справился. Тихо, аккуратно, с одним стаканом воды.
За стеной шумел август, город укладывался спать, где-то внизу проехала машина. Полина взяла ещё дольку персика и сказала:
— Завтра купи Асе клубнику. Только не три ягоды, а целую корзинку.
— Куплю две, — пообещал Артём. — Одну ей, одну на всякий случай.
— На какой случай?
— На хороший, — сказал он. — У нас теперь только такие в расписании.
