Глеб сидел на скамейке в парке уже пятьдесят восемь минут. Он знал точное число, потому что привык считать всё: секунды хода кабины, число оборотов барабана, срок службы троса. Профессия такая — испытатель лифтов и подъёмников, человек, который до сотой доли проверяет, надёжно ли держит железо.
Держало всё, кроме него самого.
В телефоне лежал снимок. Серый прямоугольник, белые буквы, дата, фамилия — и подпись сверху: два коротких слова, от которых у него внутри всё встало поперёк. Он смотрел на этот снимок так, будто мог взглядом стереть пиксели.
Телефон дёрнулся звонком, и Глеб чуть не выронил его в траву.
— Ну ты и партизан, — сказал брат вместо приветствия. — Я тебе вчера писал, ты молчишь. Напоминаю: суббота, двенадцать, у нас. Трёхлетие у наследника, торт в виде экскаватора, шарики, вопли. Ты с Вероникой обещал.
— Ладно, — сказал Глеб.
— Что «ладно»? Ты живой вообще? Голос как у прокисшего компота.
— Ладно, будем.
Родион замолчал ровно настолько, чтобы стало ясно: разговор не окончен.
— Глеб. Ты сейчас говоришь так, будто у тебя трос лопнул. Что случилось?
— Ничего.
— Врёшь. Я тебя с пелёнок слышу. Ну?
Глеб посмотрел на голубя, который топтался у ботинка с наглостью налогового инспектора. И зачем-то сказал правду. Не всю, но самую позорную её часть.
— Кажется, я попал.
— Куда попал? В аварию? В долги? В полицию? Глеб, не молчи!
Гудки.
***
Родион уставился на потухший экран так, будто телефон ему нахамил. Постучал пальцем по столешнице, набрал снова — «абонент недоступен». Ещё раз. То же самое.
— Алина! — крикнул он в комнату. — Иди сюда, у нас брат чудит.
Жена вошла в дверной проём, у неё была манера появляться так, будто она заранее знала, что позовут.
— Что опять?
— Позвонил, сказал «кажется, я попал» — и сбросил. И трубку не берёт. Всех обзвонил, кого мог. Слушай, кажись, у брата проблемы.
— Какие проблемы? Он у тебя всегда в проблемах. То машину поцарапал, то премию срезали.
— Голос другой был. Он так говорил один раз в жизни — когда собаку сбил.
Алина повесила полотенце на спинку стула и, не думая ни секунды, взяла свой телефон. Тренер по конному вольтижированию, она вообще всё делала быстро — на манеже иначе не выживешь.
— Кому ты? — насторожился Родион.
— Веронике. Кто, кроме жены, знает, во что он вляпался.
— Слушай, а может, не надо…
— Надо.
***
Вероника ответила на четвёртом гудке. Она сидела в театре, в стеклянной будке над залом, где на репетиции гоняли третий акт: её работа — вести титры, строчку за строчкой, чтобы зритель понимал, о чём именно так красиво страдают на сцене по-итальянски.
— Алина? Привет. Я в будке, говори быстро.
— Привет. Слушай, странный вопрос. У Глеба что случилось?
— В смысле?
— Он Родиону позвонил, сказал «кажется, я попал», и трубку бросил. Мы тут гадаем.
Вероника перевела глаза с монитора на пустую сцену, где тенор в спортивных штанах разминал горло.
— Ничего не случилось. Днём созванивались, был весёлый, как утренний зяблик. Обещал заехать за фильтром для стиралки.
— Ну и хорошо. Значит, показалось. В субботу приедете?
— Приедем. Подарок уже неделю в шкафу лежит, я даже бантик пришлёпнула.
— Всё, целую, побежала.
Гудки.
Вероника положила телефон на пульт и посмотрела на него так, будто он был виноват. Строчка на экране висела неоконченная: «И ты ещё смеешь просить прощения». Оперы вообще имеют дурную привычку попадать в момент.
Она набрала мужа, думая по дороге вполне бытовые вещи: сбила машина, подвернул ногу, срезали премию, накричал начальник, лифт сорвался при испытании. Всё, что угодно, только не то, что было на самом деле.
— Да, — сказал Глеб, и по одному этому «да» стало ясно: человек напуган.
— И долго ты будешь скрывать от меня новость?
Пауза длилась дольше, чем нужно честному человеку.
— Какую новость? Всё нормально.
— Глеб. Мне сейчас звонила Алина. Твой брат по городу мечется, тебя обзванивает. Ты сам скажешь или мне капнуть глубже?
— Не надо никуда капать.
— Значит, есть куда.
— Дома поговорим, — сказал он и отключился.
Вероника подержала телефон в руке. «Странно», — сказала она вслух, и тенор внизу с перепугу взял ноту чище, чем за всю репетицию.
***
Дома она делала обычные вещи: поставила варить бульон, нарезала морковку кубиком, потому что муж не выносил соломку. В голове крутилось «дома поговорим», и от этой фразы морковка выходила кривая.
Телефон зазвонил в семь. На экране — Жанна, подруга с института, тату-мастер, которая перекрывала людям шрамы узорами и умела молчать десять лет подряд. Сейчас она не молчала. Сейчас она выла.
— Ника… он ушёл… Эдик ушёл…
— Стоп. Куда ушёл? В магазин?
— Совсем. Забрал зарядку, бритву и уехал. Сказал «так надо». И всё! Всё, понимаешь?! Пять слов за девять лет!
— Ты дома?
— До-о-ома…
— Ничего не делай. Никуда не звони. Я еду.
Вероника выключила плиту, натянула куртку, вырвала лист из блокнота и написала крупно, чтобы не искал очки: «Уехала. Приду — поговорим». Прижала записку кружкой на видном месте и хлопнула дверью.
Бульон остался недоваренным. Как выяснилось позже — символично.
***
Глеб вошёл в квартиру в половине девятого, готовый ко всему: к слезам, к крику, к вопросам с подковыркой. В прихожей было тихо. Тапки жены стояли на месте, куртки не было, свет не горел.
На столе лежала записка. Он прочитал её три раза, и с каждым разом буквы становились злее. «Приду — поговорим».
Значит, знает.
Он схватился за голову и сказал вслух всё, что думал о женщине по имени Милана, которая днём прислала ему снимок, а вечером, судя по всему, разослала его по всем адресам, до которых дотянулась. Слов было немного, но подобраны они были с любовью: «медуза», «пиявка в стразах», «крыса с маникюром».
— Всё сама решила, да? — говорил он пустой прихожей, натягивая ботинки. — Красиво придумано. Умница какая.
Он уже держался за ручку двери, когда телефон запел.
— Да! — рявкнул он.
— Не теряй меня, — сказала Вероника ровным голосом. — Я у Жанны. У неё беда, вернусь поздно.
Глеб медленно отпустил ручку.
— У Жанны, — повторил он.
— У Жанны. Ты глухой?
— Нет. Хорошо. Придёшь — поговорим.
— Именно так я и написала, — сказала жена и отключилась.
Он снял ботинок. Постоял на одной ноге, как цапля в галстуке. Сбежала, подумал он. Уехала к подруге плакать, жаловаться, собирать бабий совет. Ну и пусть выплачется — целее будет разговор.
Он даже немного успокоился. Зря.
***
Вероника вернулась в начале двенадцатого. Четыре часа она работала жилеткой: подавала воду, отбирала телефон, не давала звонить свекрови, слушала одно и то же по кругу и злилась так, что зубы ломило.
Девять лет. Ни ссор, ни долгов, ни битой посуды в анамнезе. Инструктор по вождению большегрузов Эдуард собрал бритву и уехал «потому что так надо».
— Ты дома? — спросила она, разуваясь очень аккуратно, ставя ботинки ровно, как ставят люди, которые вот-вот сорвутся.
— Дома, — отозвался Глеб из комнаты.
— Иди сюда. Садись. И давай выкладывай.
Он вышел, сел на край дивана и посмотрел на неё исподлобья.
— Ты и сама уже всё знаешь.
— Глеб, — сказала она очень тихо, — у меня сегодня плохой день. Я четыре часа держала за руку человека, которого бросил твой дружок Эдик. Молча, без причины, как чемодан на вокзале. Я готова кому-нибудь глотку перегрызть, и ты стоишь ближе всех. Быстро выкладывай, какие у тебя проблемы, иначе я тебе их сама создам.
И тогда он выдал фразу, ради которой, видимо, копил воздух весь вечер:
— Разводиться я не собираюсь.
Тишина получилась плотная, хоть подъёмным краном грузи.
Вероника медленно опустилась в кресло напротив. Внутри всё сложилось в одну холодную конструкцию, как складывается металлоконструкция на чертеже: вот балка, вот узел, вот точка разрушения.
— Так, — сказала она. — Поясняй по порядку. У меня сейчас не то настроение, чтобы догадываться.
— Ника…
— По порядку, Глеб. С начала. Кто она.
Он смотрел в пол.
— Милана.
— Прекрасно. Дальше.
— Ты её не знаешь.
— Это единственная хорошая новость за вечер. Дальше.
— Она… — Глеб потёр ладонью колено. — Она беременна. Требует, чтобы я развёлся. Прислала снимок. Сегодня.
— И?
— И я не буду разводиться! — почти закричал он. — Я не собирался ничего ломать! Да, было. Да, дурак. Но я не думал, что так получится!
Вероника засмеялась.
Смеялась она долго, некрасиво, держась за подлокотник, и остановиться не могла минуты полторы. Глеб сидел белый, как побелка.
— Что смешного?! — не выдержал он.
— Ох, — выдохнула она, вытирая глаза. — Ты не понимаешь. Я ведь ничего не знала.
— Как — не знала?
— Так. Мне вечером позвонила Алина и сказала, что ты пожаловался брату, будто «попал». А ты, оказывается, залетел.
Она снова прыснула.
— Залетел! Мужик залетел! Пять лет брака, и такая, знаешь, свежая формулировка.
— Ника, прекрати.
— Не прекращу. У меня сегодня подругу бросили без объяснений, а муж принёс домой сюрприз с ленточкой. Мне что, вязание достать?
— Я тебе сам всё рассказал! — Глеб вскочил. — Сам! Мог молчать!
— Ты не рассказал. Ты попался. Разница между этими глаголами примерно как между лифтом и шахтой без лифта, — сказала она. — Сядь.
— Я стоя.
— Сядь, я сказала. Мне неудобно на тебя смотреть снизу вверх, ты и так сегодня много о себе думаешь.
Он сел.
***
— Покажи снимок, — сказала Вероника.
— Зачем тебе?
— Покажи.
— Ника, не надо…
— Глеб. Ты сегодня уже принял столько решений за меня, что твой лимит исчерпан до конца жизни. Телефон.
Он сопротивлялся минуты три. Мялся, отводил руку, говорил «это ничего не изменит», «ты только расстроишься», «зачем себя мучить». Каждая такая фраза добавляла ей злости ровно по градусу.
— Ты сейчас беспокоишься обо мне? — уточнила она. — Прямо трогательно. Где ты был со своей заботой полгода назад?
Он отдал телефон.
Вероника посмотрела на серый снимок, на дату, на подпись сверху: «Наш. Решай». Потом спокойно, двумя пальцами, переслала снимок себе. Дождалась, пока придёт. Вернула аппарат.
— Ты зачем?! — дёрнулся Глеб.
— Архив. Люблю документы. В моей работе строчка без источника — брак.
— Ника, послушай. Я не разведусь. Я буду помогать ребёнку, это мой долг, я не подлец. Но живу я здесь, с тобой. Всё останется как было.
— Как было, — повторила она. — Замечательно. Тогда давай посчитаем, что именно «как было».
Она подняла руку и начала загибать пальцы.
— Первое. Деньги. Алименты, коляска, поликлиника, кроватка, потом сад, потом кружки. Это минимум четверть твоего дохода, а с твоей совестью — треть. Значит, я буду закрывать дыру в семейном бюджете. Не всю, но половину точно. Я, Глеб. Своими титрами по вечерам.
— Я подработку возьму…
— Второе, — она загнула второй палец. — Время. Ты будешь ездить туда. Не к ребёнку в вакууме — к женщине с ребёнком. Выходные, праздники, температура тридцать восемь и пять. Я буду сидеть здесь и смотреть, как ты собираешь сумку.
— Я буду вести себя честно!
— Третье. Здоровье. Ты знаешь, что делает с человеком постоянное «где он сейчас»? Я узнаю. Мне будет тридцать пять, а лицо будет как у тех, кто работает на вредном производстве.
— Ника…
— Четвёртое. Люди. Ты думаешь, это спрячется? Уже нет. У знает твой брат, узнает Алина. Через неделю узнает твоя мать, через две — весь ваш род до седьмого колена. И знаешь, как это будет звучать? «Веронике-то повезло, терпит». Меня будут жалеть, Глеб. Меня. Жалеть.
— Никто не будет тебя жалеть!
— Пятое. Дети. Наши, которых мы «планировали через годик». Теперь я буду рожать второму по счёту. У моего ребёнка сразу будет старший брат, с которым он не знаком. Прелестно.
— Шестое, — она загнула мизинец и перешла на вторую руку. — Праздники. Каждый Новый год ты будешь смотреть на часы. Седьмое — телефон. Он будет всегда лежать экраном вниз… нет, он будет всегда лежать у тебя в кармане, и я буду знать, что там. Восьмое — ты станешь врать по мелочам, потому что привычка. Девятое — я стану проверять, потому что тоже привычка. Десятое…
Пальцы кончились.
Она посмотрела на свои растопыренные ладони, потом на мужа. И спросила ровным голосом человека, который заканчивает подсчёт сметы.
— Зачем я нужна, если у тебя есть любовница?
Глеб открыл рот.
— Ты моя жена.
— Это должность или диагноз?
— Ты… я тебя люблю.
— Прекрасное дополнение к пункту четыре, — сказала она. — Знаешь, что самое обидное? Ты даже не спросил, чего хочу я. Ты пришёл с готовым решением: «разводиться не собираюсь». Как будто это твой лифт, и ты решаешь, на каком этаже мне выходить.
— Я не так это…
— Так. Именно так.
Она встала. Он тоже дёрнулся встать.
— Сиди.
— Ника, давай я хоть мебель в кабинете переставлю, ты просила. И стиралка. Я фильтр привёз.
Она посмотрела на него так, что он сел обратно.
— Ты сейчас серьёзно? Ты решил откупиться шкафом и фильтром?
— Я просто… ты просила…
— Стиралку почини. Завтра. Мебель не трогай, — она помолчала. — Знаешь, я даже подумала: пусть отработает ночь как супруг, а утром катится. Потом вспомнила, что стиралка. Вот до какого уровня ты меня довёл, Глеб. Я торгуюсь сама с собой из-за бытовой техники.
— Ты издеваешься? — он всё-таки вскочил. — Я тебе всё рассказал, я перед тобой сижу как дурак, а ты шутишь!
— Я не шучу. Я подсчитываю…
Она осеклась и усмехнулась.
— Это несопоставимые вещи, Глеб. Совсем несопоставимые.
***
Телефон зазвонил в самый разгар. Жанна. Вероника нажала громкую связь скорее от злости, чем от расчёта.
— Ни-ика… я не могу… я весь вечер думаю, что я сделала не та-ак…
— Жанна, прекрати рыдать. У меня своя трагедия. Мой, видишь ли, гульнул, и она забеременела. Милана какая-то.
Всхлипы оборвались.
— Как ты сказала? — очень трезвым голосом спросила Жанна.
— Милана. Что?
— Ника. Опиши её.
Вероника повернулась к мужу.
— Как она выглядит?
— Зачем?
— Как она выглядит, Глеб!
— Ну… невысокая. Волосы светлые, каре. Родинка над губой.
— Слышала? — сказала Вероника в трубку.
— Где работает? — голос Жанны стал совсем чужим.
— Где работает?
— Администратором. Салон криотерапии, на Пролетарской, — буркнул Глеб. — Да что происходит?
В трубке молчали. Секунду, две, пять.
Гудки.
— Жанна? — Вероника посмотрела на экран. — Отбой. Прекрасно. Второй человек за вечер бросает мне трубку.
— Я не понял, — сказал Глеб. — Что это было?
— Понятия не имею.
Она сунула телефон в карман и пошла в спальню.
— Ника!
— Я иду спать. Утром скажу больше. Пока запомни одно: мужа-изменника я терпеть не буду. Завтра начинай собирать вещи.
— Я не подам на развод! — крикнул он ей в спину.
Она обернулась в дверях.
— И не надо. Я подам.
***
Утром она ушла, не поздоровавшись. Прошла мимо него в прихожей так, будто в квартире стояла новая вешалка — предмет мебели, о который не хочется споткнуться.
— Ника, — сказал он.
Ноль.
— Ника, ну хоть слово.
Она застегнула куртку, взяла ключи и вышла.
Жанна открыла дверь с лицом человека, который не спал совсем.
— Проходи.
— Нет уж, давай тут, в прихожей, — сказала Вероника. — Объясни мне, что за фокусы. Я тебя четыре часа утешала, ты мне на полуслове трубку кидаешь.
— Ника, прости.
— За что именно?
— Милана. Светлая, каре, родинка. Криотерапия на Пролетарской. — Жанна прислонилась к стене. — Это, кажется, та, к кому ушёл Эдик.
Вероника постояла. Потом медленно сняла куртку и повесила её на крючок.
— Значит, будем в прихожей стоя падать в обморок? Ладно, пойдём. Дурдом какой-то.
Они сели за стол и молчали минуты три. Молчание было злое, деловое.
— Слушай, — сказала наконец Вероника. — Так не бывает. Одна баба крутит с двумя мужиками, твоего увела к себе домой, а моему шлёт снимок с беременностью и требует развода. Это же надо иметь железные нервы и график, как у диспетчера.
— Может, это другая Милана?
— С родинкой, светлым каре и той же Пролетарской?
— Ну а вдруг.
— Давай проверим. Терять нам обеим уже нечего, ниже плинтуса пола нет. — Вероника достала телефон. — Отправь своему пока ещё мужу этот снимок. Подпиши: «Прислала твоя Милана». И посмотрим, что будет.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Или ты предпочитаешь и дальше рыдать в подушку и гадать?
Жанна взяла телефон. Пальцы у неё были в чернилах после вчерашней работы, и от этого она казалась ещё злее.
— Отправила.
***
У Эдуарда телефон тренькнул, когда он вытянул ноги на чужом диване. Он открыл сообщение и стал очень плохого цвета.
Милана сидела рядом. Она увидела его лицо и выхватила аппарат раньше, чем он успел спрятать.
Снимок был её. Она это знала лучше всех на свете, потому что вчера сама отправляла его — но не сюда. Совсем не сюда.
— Это что? — очень тихо спросил Эдуард.
— Это его жена, — быстро сказала Милана. — Это жена Глеба. Она стерва, она мстит.
— Кого — Глеба?
— Ну… соседа. Знакомого. Неважно! Она рассылает мою медкарту, понимаешь? Мстит мелко и гадко.
Она дёргала рукав, поправляла волосы, вставала и садилась. Эдуард смотрел на неё, как смотрят на неисправную педаль.
— Ты беременна?
— Нет!
— Милана.
— Нет, я же сказала! Это фокус! Мелкая месть! У неё муж загулял, вот она и бесится, лепит на меня всё подряд!
Он подержал паузу. Потом медленно кивнул и забрал телефон обратно.
— Ладно, — сказал он. — Ладно.
И написал в ответ два слова: «Дура безмозглая».
***
Жанна прочитала и повернула экран к подруге.
— Смотри.
Вероника прочитала. Усмехнулась.
— Разозлился. Значит, задело. Значит, попал в самую середину.
— И что нам это даёт?
— Ясность. Ой, нет, не люблю это слово. Даёт понимание. Одна девочка держит на коротком поводке двоих. Твоего — сюда, моего — туда. И моему присылает снимок с требованием развода. Интересно, что она собиралась делать с двумя мужиками в одной квартире.
— Может, у неё сменный график, — мрачно сказала Жанна.
Они посмотрели друг на друга и захохотали.
Смеялись долго и нехорошо, до боли в рёбрах, до слёз — но это были уже совсем другие слёзы. Отсмеявшись, Жанна вытерла лицо ладонью.
— Ника. У меня квартира от бабушки. Своя.
— У меня своя. От отца.
— А у наших мужей?
— Машина в кредит. У моего — ещё удочки и авторитет в глазах матери.
— Так это что получается, — Жанна выпрямилась. — Мы их сейчас выставим, и им негде жить?
— Совершенно верно. Взрослые мужчины тридцати пяти лет с чемоданом и беременной администраторшей на двоих.
Жанна открыла ноутбук. Пальцы летали.
— Заполняю. Заявление. Всё, готово, отправлено. Девять лет.
— Быстро ты.
— Он бритву за четыре минуты собрал. Я что, хуже? — Жанна закрыла крышку. — А ты?
— А я не спешу, — Вероника встала. — Мне хочется ещё раз посмотреть в его честные глаза. Один раз. Больше не понадобится.
***
Дома её ждал сюрприз с бантиком: в кресле в комнате сидела свекровь.
Ключей у Тамары Игоревны не было — принципиально, Вероника этого добилась ещё на второй год брака. Значит, впустил Глеб. Впустил и сбежал, выставив вместо себя парламентёра.
— Здравствуй, Вероничка, — сказала свекровь. — Ты садись, садись, разговор есть.
— Я постою.
— Сядь, я тебе говорю. Ты вся на нервах.
— Я на ногах, Тамара Игоревна. На нервах — это ваш сын.
Свекровь поджала губы и приступила.
— Я всё знаю. И про девицу эту, и про её положение. Глеб мне утром позвонил, весь чёрный.
— Быстро вы. Оперативная семья.
— Ты пойми, — начала свекровь, — это не повод рушить семью. Он тебя любит, я это вижу. Оступился — бывает. Мужчина слаб, вокруг них таких вьётся сколько хочешь. Пусть помогает ребёнку, тут не поспоришь, но развод — это крайнее дело.
— Крайнее, — согласилась Вероника. — А что должно случиться, чтобы стало можно? Расскажите. Вот прямо по пунктам: что мужчина должен сделать, чтобы жене разрешили подать на развод?
Свекровь заморгала.
— Ну… если руку поднимает. Если пьёт.
— Он не пьёт. Он просто завёл вторую женщину и ребёнка. Значит, терпеть?
— Ты передёргива… ты преувеличиваешь.
— Тамара Игоревна, я титры пишу для оперы. Я профессионально умею укладывать смысл в одну строку. Так вот строка такая: муж будет содержать чужую семью, а я — оплачивать эту доброту. Что тут преувеличено?
Свекровь помолчала, а потом выложила главный козырь.
— Мой Аркадий, между прочим, тоже в своё время гулял. И ничего. Перебесился. Живём душа в душу.
— Ага, — сказала Вероника. — Вы в городе, он на даче. С апреля по ноябрь. Прямо голубки.
— Не смей!
— Смею. Вы мне свою жизнь как образец подсовываете, а образец — двухкомнатная квартира и участок в сорока километрах друг от друга.
Свекровь встала. Голос у неё изменился — из просительного стал начальственным.
— Ты вот что. Выбрось из головы даже мысль о разводе. Я тебе как старшая говорю. Ты дурочка молодая, тебе сейчас гордость глаза застит, а потом одна останешься и локти будешь кусать.
Телефон Вероники пиликнул. Сообщение от Жанны: «Он вернулся. Злой, как собака. Орёт, что я подала на развод, не посоветовавшись».
Вероника набрала быстро: «Не поддавайся. Он тебя предал. Дверь на цепочку».
— Ты кому это там пишешь? — насторожилась свекровь.
— Подруге. Её муж тоже «оступился». Кстати, к той же самой девушке. Так что там образцовая семья тоже трещит.
— Как — к той же?!
— Вот так. Милана — женщина занятая.
И Вероника, глядя свекрови в лицо, набрала сына.
— Глеб? Слушай внимательно. Иди к своей Милане прямо сейчас, пока не поздно. Второй любовник от неё съехал, она одна. Место освободилось, поторопись, а то там очередь.
В трубке что-то забулькало.
— Ника, я не понимаю…
— Всё ты понимаешь. Беги, а то ребёнку папу перехватят.
Она нажала отбой.
Свекровь стояла с открытым ртом.
— Как ты… как ты можешь такое говорить! Ты жестокая! Он запутался, он тонет, а ты его добиваешь!
— Он не тонет, — сказала Вероника. — Он плавает. Прекрасно плавает, между двумя берегами.
Пока свекровь набирала воздух для следующей проповеди, Вероника открыла на телефоне вкладку, которую держала с утра, и ткнула в кнопку. Заявление о расторжении брака ушло в систему.
— Вот, — она развернула экран. — Теперь всё.
Тамара Игоревна прочитала. Прочитала ещё раз. Осела обратно в кресло.
— Ты… ты это при мне сделала? Ты даже с мужем не поговорила!
— Я говорила с мужем вчера. Час двадцать. Он сказал: разводиться не собираюсь. Я его услышалае, — Вероника убрала телефон. — В размере ноль.
Свекровь поднялась. Она уходила медленно, тяжело, у порога обернулась и сказала уже без злости, почти растерянно:
— Женская злость — страшная вещь.
— Женская арифметика, — поправила Вероника. — Она страшнее.
***
На улице свекровь набрала сына.
— Глеб! Твоя жена подала на развод! Прямо при мне, я своими глазами видела! Ты слышишь? Не подписывай ничего! Не соглашайся! Тяни время, пусть остынет, они все остывают!
Глеб позвонил через минуту.
Вероника в этот момент стояла посреди комнаты и стаскивала с плечиков его вещи. Просто сдёргивала и бросала в кучу на пол — рубашки, свитера, эту дурацкую куртку с капюшоном, ремни. Потом рассортирует по пакетам. Сейчас важнее была куча.
— Да.
— Ты подала?
— Подала.
— Ника, зачем? Мы же не договорили! Я тебе объясню…
— Ответь мне на один вопрос, и я тебя выслушаю до конца. Представь: изменила я. Гуляла полгода. Забеременела от чужого мужчины. Пришла к тебе и говорю: разводиться не буду, с любовником жить не собираюсь, но ты остаёшься со мной и растишь чужого ребёнка, и деньги на него мы возьмём из общих. Как тебе такой расклад?
Молчание в трубке было долгим.
— Глеб? Я слушаю.
— Так нельзя, — глухо сказал он.
— Почему?
— Потому что… потому что это невозможно.
— Вот и я так думаю, — сказала она. — А теперь скажи это ещё раз, но уже про себя.
Он выдохнул. Это был выдох человека, у которого закончились и аргументы, и мать, и брат, и все запасные тросы.
— Я подтвердил, — сказал он. — Только что. Заявление. Ты довольна?
— Довольна — не то слово.
— Ника, я вечером приеду, заберу…
— Не приедешь. Замок я меняю сегодня, мастера сейчас вызову. Вещи я собираю сама, отправлю курьером твоей матери или по любому адресу, какой продиктуешь. Хочешь — на Пролетарскую.
— Ника!
— Видеть тебя не хочу, — сказала она. — Совсем. Ни завтра, ни в суде, ни в лифте.
Гудки.
***
Через полчаса позвонила Жанна.
— Я его выгнала. Стоял на площадке, стучал. Соседка вышла, сказала, что вызовет наряд.
— Молодец соседка.
— Собираю его барахло. У него, оказывается, четыре пары одинаковых ботинок. Четыре, Ника! Зачем человеку четыре пары одинаковых ботинок?
— Чтобы ходить было в чём. Я подала. Он подтвердил.
— Уже?
— Уже. Тоже собираю. — Вероника посмотрела на кучу посреди комнаты. — Знаешь, что противнее всего? Не он. Вещи. Они пахнут… нет, они выглядят как живые. Свитер этот я ему на годовщину дарила.
— Выкини.
— Не выкину. Отправлю. Пусть носит и вспоминает.
Она отключилась и села на пол рядом с кучей. Внутри было пусто, зло и тошно.
Телефон зазвонил снова. Алина.
— Ника, привет! Ну что, разобралась со своим партизаном? Всё нормально? Родион вчера панику развёл, а сегодня уже смеётся, говорит, зря переполошились.
— Всё отлично, — сказала Вероника. — У него беременная любовница. Вот куда он «попал». Мы уже развелись, точнее, оба подтвердили заявление. Вещи его собираю.
Пауза.
— Что?..
— Что слышала.
Гудки.
***
В это самое время Глеб стоял в чужой прихожей на Пролетарской, и на него кричала невысокая женщина со светлым каре.
— Какого лешего ты рассылаешь мои снимки?! Ты вообще соображаешь? Ты понимаешь, что ты натворил?!
— Я никому ничего не рассылал.
— Врёшь! Мне пришло! С подписью «от твоей Миланы»!
— Кому пришло? — тихо спросил Глеб.
Она осеклась. Дёрнула плечом.
— Неважно.
— Кому, Милана?
— Ну… ушёл он. Собрал вещи и ушёл, доволен?
— Кто ушёл?
— Никто!
— Кто. Ушёл.
И понеслось.
Через семь минут они орали друг на друга уже в две глотки, вспоминая всё: и «ты обещал», и «ты клялась, что предохраняешься», и «а ты вообще уверен, что твой», и «а ты уверена, что помнишь, чей». Соседи снизу постучали по батарее.
Милана сидела на пуфике, обхватив колени, и понимала: мужчин было двое, а осталось ноль.
Глеб стоял в дверях в куртке.
***
Вероника утрамбовывала вещи в мешки, когда в дверь позвонили.
На пороге стоял Родион. Он держал руки перед собой, как человек, пришедший к следователю добровольно.
— Ника. Я не оправдываться. Я по делу.
— Заходи. Мешки в комнате.
— Ты извини нас. За всё, — он потоптался. — Я его вчера теребил, теребил… лучше бы не теребил.
— Наоборот. Спасибо, что теребил. Иначе я бы жила с этим ещё год и считала, что у меня хороший брак.
Родион взял два мешка, вынес на площадку, вернулся за третьим. Стоял, мялся.
— Ника. Суббота. Ты приедешь?
— Не знаю, — честно сказала она. — Не обещаю.
— Понял.
— Подожди.
Она ушла в спальню и вынесла коробку в блестящей бумаге, с кривоватым бантом.
— Держи. Это твоему. Я неделю назад купила, самосвал с пультом. Он у вас же по машинам с ума сходит.
Родион посмотрел на коробку и на секунду стал похож на брата — только виноватого по-человечески.
— Ника, ну зачем…
— Затем, что ребёнок ни при чём. Забирай и вези мешки. И знаешь что, Родион.
— Что?
— Скажи ему: пусть не звонит. Ни завтра, ни через месяц, ни через год, когда у него там начнутся бессонные ночи и он вспомнит, как со мной было спокойно.
— Скажу, — тяжело сказал он. — Дурак он. Ты отличная женщина. Куда его понесло — не понимаю.
— Туда, где не считают, — ответила Вероника. — Всё, езжай.
***
Дверь закрылась. Мастер уже сменил замок и уехал, и новые ключи лежали на тумбе, два одинаковых, блестящих. Второй был лишним.
Вероника прошла по квартире. Пустые плечики в шкафу звенели как ксилофон. Стиральная машина стояла с новым фильтром — он всё-таки успел, честный человек.
Она села на диван и посмотрела на кучу мусора в углу: чеки, старая зарядка, наклейка с автосервиса.
Утром она была любящей женой, которая резала морковку кубиком. Днём — жилеткой для подруги. Вечером — злой женой, потом мстительной, потом истеричной, потом просто считающей.
А теперь — свободной женщиной тридцати одного года со своей квартирой, своей работой и подругой по несчастью, которая перекрывает шрамы узорами.
Пять лет коту под хвост, подумала она. Были и хорошие моменты — море, вторая беременность Алины, ночные пельмени, тот дурацкий поход, где Глеб нёс её рюкзак вместе со своим. Всё было.
И всё это перекой с подписью «Наш. Решай».
Подстилкой для изменника она быть не собиралась. Ни за какие пельмени.
Значит, так и должно быть. Одно маленькое подозрение — «кажется, я попал» — и дальше всё посыпалось, как костяшки домино, аккуратно и неотвратимо, костяшка за костяшкой, до последней.
Телефон пиликнул.
Сообщение от Алины: «Ника. Спасибо за подарок. Он его из рук не выпускает, катает по всей квартире и орёт «бибика». Ты держись. Ты у нас железная. И приезжай в субботу, я тебя очень прошу, Глеба не будет».
Вероника прочитала и усмехнулась — коротко, зло и всё-таки по-доброму.
Значит, кому-то сегодня всё же хорошо.
Она встала, взяла второй ключ с тумбы, подержала на ладони и убрала в ящик. Пусть лежит. Мало ли кому она сама решит его отдать.
Только решать теперь будет она.
