Поезд из Ярославля пришёл раньше расписания на четыре минуты, и Полина восприняла это как личный подарок судьбы. Договор подписали в первый же день, второй ушёл на вежливые улыбки, а третий она себе просто подарила. Перрон был тёплым, сумка лёгкой, и настроение — как в семнадцать лет.
В киоске у выхода она купила коробку эклеров, тех самых, с шоколадной глазурью, которые Глеб называл «моя маленькая слабость». За девять лет брака ей всё ещё нравилось смотреть, как взрослый мужчина радуется коробке с пирожными. Она набрала номер матери прямо на ходу.
— Я вернулась. Ева у тебя как? — спросила Полина, перекладывая коробку в другую руку.
— Живая, весёлая, вчера обстригла кукле чёлку и сказала, что это модно, — отозвалась мать. — Ты когда её заберёшь?
— В субботу. Хочу сегодня Глеба удивить, он думает, я послезавтра.
— Удивишь, — усмехнулась Тамара Витальевна. — Мужчин полезно иногда удивлять.
Полина рассмеялась и пообещала привезти в субботу торт. Она поднялась на свой этаж, достала ключи и открыла дверь как можно тише — хотелось поймать момент. В прихожей стояли чужие босоножки, аккуратно, носками к стене.
Она прошла три шага и остановилась у кухонной двери. Глеб сидел в домашнем халате, локти на столе, напротив — Алиса, соседка сверху, в тонком платье, с забранными наверх волосами. Две чашки, вазочка с печеньем, на белом фарфоре — розовый след помады.
— Почему ты так рано? — опешил муж и качнул чашку так, что кофе плеснуло на скатерть.
— Поезда — вещь коварная, Глеб. Иногда приезжают вовремя, — ответила Полина и поставила коробку с эклерами на подоконник.
— Меня отпустили раньше, у нас там сдвинули всё, — заторопился он. — Ну то есть сначала не сдвинули, а потом сказали, что можно, и я подумал…
— Ты подумал. Это уже событие, — кивнула она. — Алиса, доброе утро. Печенье наше, я вижу.
— Ой, Полиночка, я на минуточку! — соседка вскочила, поправляя платье. — Я шуруповёрт возвращала, ваш же, Глеб давал.
— Шуруповёрт, — повторила Полина ровно. — Он у тебя, наверное, тяжёлый, раз пришлось присесть и выпить кофе.
— Ну ты что начинаешь-то сразу, — вспыхнул Глеб. — Человек помог, человека угостили!
— Я пока ничего не начинала. Я даже сумку не поставила.
Алиса выскользнула в коридор, что-то щебеча про плиту, которую забыла выключить. Дверь щёлкнула. Полина сняла босоножки, вымыла руки и достала эклеры.
— Ешь. Твоя маленькая слабость, — сказала она.
— Спасибо, — буркнул муж, не поднимая глаз.
Ночью она почти уговорила себя, что придумывает лишнее. Человек живёт один этаж выше, муж у неё месяцами на вахтах, соседи помогают друг другу — это нормальная человеческая история. Полина всегда презирала подозрительность и не собиралась превращаться в женщину с лупой.
Утром она собирала бельё в стирку и по привычке проверила карманы джинсов. Монеты, чек из супермаркета, скомканная бумажка. Два билета в кино на прошлую пятницу, вечерний сеанс, места рядом.
— Глеб, — позвала она спокойно. — Подойди, пожалуйста.
— Чего? — он появился в дверях, дожёвывая эклер.
— В пятницу вечером ты звонил мне из офиса и говорил, что тебя завалило отчётами. Я тебя жалела. Я даже сказала подруге: «Мой пашет как проклятый».
— И?
— И вот тебе два билета, ряд шесть. Отчёты, я смотрю, показывали в широком формате.
— Ты что, обыскиваешь мои карманы? — он повысил голос сразу, без разгона.
— Я разбираю стирку. В карманах обычно живут монеты, чеки и внезапная правда, — сказала Полина. — Правду я не заказывала, но она сама выпала.
— Я с Тимуром ходил! На тупую комедию! Всё, довольна?
— Пока не очень. Я в комедиях разбираюсь: смешно должно быть обоим.
— Ты меня в чём-то обвиняешь? — он шагнул ближе. — Приехала и устраиваешь допрос с порога!
— Я задала один вопрос. Если один вопрос для тебя допрос, значит, у тебя очень тревожная биография, — она аккуратно положила билеты на полку. — Ешь спокойно, я тебя не съем.
Он ушёл, хлопнув дверью комнаты. Полина запустила машинку и села на пуф в коридоре, разглядывая царапину на плинтусе, которую они собирались закрасить четыре года.
Вечером они ехали к магазину, и в машине висело странное молчание. Раньше им не хватало дороги, чтобы договорить; теперь хватило двух светофоров, чтобы всё закончилось.
— Ты обиделась? — спросил он на перекрёстке.
— Я сосредоточилась, — сказала она. — Это разные состояния, хотя со стороны похоже.
В субботу приехала Людмила Сергеевна, мать Глеба, с ведром деревенских яблок. Она разложила их на столе, погладила сына по плечу и завела привычную песню про то, каким аккуратным мальчиком он рос.
— У меня Глебушка с детства к порядку приучен, — говорила она. — Всё по полочкам, всё по местам.
— Это заметно, — согласилась Полина. — У него в карманах тоже всё разложено. Даже билеты.
Глеб закашлялся так, что яблоко покатилось со стола.
В понедельник приехала Ксения, единственная подруга, которой Полина доверяла ключи от квартиры и собственные глупости. Она вошла, села на диван и минут пять мяла ремешок сумки, прежде чем заговорить.
— Я, наверное, зря, — начала она. — Но я две недели назад видела Глеба в кафе на Полевой.
— С кем? — Полина не отвела взгляда.
— С вашей соседкой. С Алисой. Он держал её за руку и что-то говорил, а она смеялась.
— Почему ты молчала?
— Потому что боялась ошибиться, — Ксения покраснела. — Вдруг я разрушу семью на пустом месте. Полин, ты только не руби сплеча, ладно? Присмотрись.
— Ксюш, я не рублю сплеча. Я вообще топором не работаю, — Полина села рядом. — Но и терпеть годами я никогда не умела. Я не из тех, кто копит обиды, как банки на балконе.
— Может, там правда ничего.
— Тогда это выяснится за неделю. Правда — она как ремонт: сразу видно, где халтура.
Через два дня они вдвоём с Глебом повезли Еву в летний лагерь. Дочь всю дорогу пела, требовала остановиться у ларька с мороженым и рассказывала, что в отряде будет самой смелой. Полина смеялась и в какой-то момент поймала себя на мысли, что вот сейчас всё почти как раньше.
У ворот дочь убежала к отряду, а Глеб задержался у стойки регистрации. Молодая девушка в жёлтой футболке что-то ему говорила, а он смеялся, расправив плечи, легко и обаятельно, наклоняя голову набок. Именно так он выглядел десять лет назад, когда провожал Полину до подъезда и придумывал поводы задержаться.
— Всё, оформил, — бодро сообщил он, вернувшись. — Алёна её отряд ведёт, нормальная девчонка.
— Ты с ней разговаривал восемь минут, — сказала Полина. — Со мной ты сегодня говорил четыре.
— Ты считаешь? — фыркнул он.
— Я умею считать, у меня это профессиональное, — она открыла дверь машины. — Просто раньше мне не приходилось.
Дома она достала бутылку вина, отложенную на годовщину. Открыла, налила два бокала и поставила один перед мужем.
— Садись. У нас разговор.
— Я слушаю, — Глеб сел, вытянув ноги, с видом человека, которого отвлекают от важного.
— Билеты в кино на пятницу — раз. Кофе с помадой в моё отсутствие — два. Кафе на Полевой, где ты держал Алису за руку, — три, — перечислила Полина спокойно. — Я звонила Тимуру. Он очень удивился, что вы вместе смотрели комедию, потому что он в пятницу был у родителей в Коврове.
— Ты за мной следишь? — Глеб дёрнулся вперёд. — Ты нормальная вообще? Ты мне устраиваешь проверку, как ребёнку!
— Я задавала вопросы. Следят те, кто боится ответа. Мне бояться нечего, — она отпила глоток. — Продолжай, у тебя интересно получается.
— Да ничего не было! Женщина одна, муж на вахте, помочь некому! Я по-человечески поддержал, а ты грязь развела!
— Поддержка бывает разной. Обычно она не требует запирать дверь и врать про завал на работе.
— Ты меня в измене обвиняешь? — он вскочил, голос сорвался вверх. — Ты чем думаешь? У нас дочь! Ты хочешь ребёнка без отца оставить?
— Дочь у нас появилась не вчера, — сказала Полина. — И почему-то в кафе она тебе не мешала.
— Я ради вас пашу! Я в этой квартире всё своими руками сделал! Розетки, ламинат, ванная! — он ткнул пальцем в стену. — Так что не надо мне тут про «моя квартира от бабушки»!
— Так, а вот это уже честный разговор, — она поставила бокал. — Ты волнуешься не за семью, ты волнуешься за квадратные метры. Ламинат я тебе верну, разбирай.
— Ты соображаешь, что несёшь?!
— Я соображаю лучше, чем ты, потому что мне не приходится держать в голове две версии одного вечера, — сказала она. — Врать вообще утомительно, Глеб. Это как таскать чемодан без ручки: бросить жалко, нести неудобно.
— Ничего. Не. Было! — он ударил ладонью по столу.
— Тогда объясни, как женщина, которой ничего не было, ставит босоножки в моей прихожей носками к стене. Так делают те, кто рассчитывает задержаться.
Он замолчал, тяжело дыша. И вдруг заговорил тише, торопливо, глотая окончания:
— Полин, ну хорошо, я, может, где-то перегнул. Ну поболтали, ну сходили. Мужчина же не железный. Но я тебе не изменял, слышишь? По-настоящему — не было ничего!
— Знаешь, что забавно? — Полина посмотрела на него почти с интересом. — Ты сейчас торгуешься, как на рынке: гнилое яблоко за половину цены. Только я не покупаю.
— И что теперь? — он побледнел. — Выгонишь? Я твой муж!
— У тебя сутки на сборы. Квартира бабушкина, документы в порядке, ключи оставишь на полке.
— Ты пожа… — он осёкся под её взглядом.
— Договаривай, я запишу. Обещания надо фиксировать.
Он ушёл через час, набив две сумки и оставив открытым шкаф. В дверях обернулся, будто ждал, что она позовёт. Полина закрыла дверь и поехала к матери.
Тамара Витальевна ничего не спрашивала. Она молча накрыла на стол, поставила тарелку с борщом и села напротив.
— Ешь. Потом скажешь, если захочешь.
— Мы разводимся, — сказала Полина.
— Понятно, — мать кивнула. — Двадцать лет назад твой отец однажды пришёл под утро. И я простила. Ради семьи, ради тебя, ради стен.
— Ты никогда не рассказывала.
— И жалела до самой его смерти, — Тамара Витальевна разгладила скатерть. — Не потому, что он был плохой. Потому что я себя тогда предала, а это не лечится. Я тебе не советую ничего. Просто знай, как бывает.
Полина вернулась домой ночью, легла и уснула сразу.
Утром начались звонки с незнакомых номеров. Она не брала. Под дверью появились розы в целлофане, и она отнесла их соседке с первого этажа, у которой был день рождения.
Глеб дежурил у подъезда. Он ловил её у машины, шёл рядом и говорил, говорил.
— Полин, давай без резких движений. Мы взрослые люди.
— Взрослые люди отвечают за поступки, а не бегают за бывшими жёнами по двору.
— Я не бывший!
— Юридически — пока нет. Фактически — с той пятницы, ряд шесть.
— Ты жестокая стала.
— Я стала честной. Просто на фоне вранья честность выглядит как удар, — она открыла машину. — Отойди, пожалуйста, у меня дела.
Он писал длинные сообщения по ночам. Она не читала и не отвечала: спорить с человеком, который врёт даже себе, — это как объяснять зеркалу, что оно кривое.
В конце недели пришла Людмила Сергеевна. Без яблок, без песен про золотого мальчика.
— Я не скандалить, — сказала она сразу, останавливаясь в коридоре. — Я знаю всё. Он мне сам рассказал, когда деваться стало некуда.
— Проходите.
— Я его растила, я его и виню, — женщина села на край стула. — Полина, я тебя прошу об одном. Не лишай меня Евы. Я ей бабушка. Я против тебя ни слова не скажу, никогда.
— Людмила Сергеевна, я с вами не воюю, — ответила Полина. — Вы хорошая бабушка. Ева ездит к вам летом и будет ездить. Ребёнок не разменная монета, я в эти игры не играю.
— Спасибо, — та опустила голову. — Я думала, ты меня выгонишь.
— За что? За то, что ваш сын не справился со своим характером? Это его счёт, не ваш.
Ева вернулась из лагеря загорелая, с ободранными коленками и полным рюкзаком камешков. Она обняла мать, вывалила ракушки на пол и вдруг замерла.
— А папа где? Он же обещал приехать за мной.
— Папа теперь живёт отдельно, солнышко, — Полина села перед ней на корточки. — Мы с ним больше не будем жить вместе. Но он остаётся твоим папой навсегда, и он тебя любит.
— Это из-за меня?
— Нет. Это только из-за взрослых, и ты тут ни при чём совсем. Ты — самое лучшее, что у нас с ним получилось.
Ночью, когда дочь уснула, Полина сидела на полу у дивана, перебирая старые снимки. Свадьба, роддом, Глеб с крохотным свёртком на руках, красный от слёз и счастья. Она честно искала момент, когда всё сломалось, и не находила — кажется, трещина шла долго и тихо, как по стеклу.
Впереди был развод, бумаги, раздел вещей и неудобные разговоры. Страха больше не было, и это оказалось приятнее, чем она думала.
А Глеб в это время сидел в съёмной квартире и грыз себя за каждый шаг. Он проклинал ту минуту, когда позволил себе улыбнуться соседке дольше положенного, и тут же оправдывался: ведь ничего же не было, ведь он не изменял, ну подумаешь — мысли, мысли-то не считаются. Он повторял это по кругу, как заклинание, и никак не мог понять, почему от этого не становится легче ни на грамм.
Утром он снова стоял у подъезда. Полина прошла мимо с дочерью за руку и даже не повернула головы — не из злости, а потому что действительно спешила.
