Часть первая. Ракушки и планы
Чемодан ещё стоял посреди комнаты, распахнутый, как пасть довольного бегемота. Полина вытряхивала из бокового кармана морской песок и складывала ракушки на подоконник ровным рядком. Десять дней солнца, солёной воды и полного безделья — и всё это ещё держалось в загорелой коже, как остаточное тепло в нагретом камне.
Кирилл вернулся домой в семь, бросил ключи на полку и потянулся так, что хрустнули плечи. Он вышел из отпуска на день раньше жены, и теперь ходил с видом мученика, которому весь мир должен компенсацию.
— Ну как первый день? — Полина повернулась, держа в руке рапану размером с кулак.
— Как понедельник, только хуже. Все делают вид, что работают, а я делаю вид, что мне интересно, — он усмехнулся. — Ты чем занималась?
— Составляла список стройматериалов. Завтра еду за краской, — она кивнула на стену. — Комната, Кирилл. Мы про неё говорили ещё в мае. Ты обещал, что к августу здесь будет не «после ремонта дедушки», а нормальное человеческое жильё.
— Помню, помню.
Он ушёл в ванную, и было слышно, как шумит вода. Полина достала блокнот и подписала сверху: «Комната. Смета». Она любила такие вечера — когда впереди у тебя чистая неделя и понятная задача.
Телефон тренькнул. На экране высветилось: «Тамара Ивановна». Полина взяла трубку, ожидая привычного «как отдохнули, дети».
— Полиночка, здравствуй. Ну что, накупались? — голос свекрови был бодрый, деловитый. — Значит так, я тебя жду. Приезжай завтра, а лучше сегодня, если успеваешь.
— Ждёте? — Полина села на подлокотник. — А по какому поводу праздник?
— Кирилл тебе объяснит. Всё, целую, у меня тут дела.
Гудки. Полина посмотрела на телефон так, как смотрят на человека, который вошёл в чужую квартиру и начал двигать мебель.
Часть вторая. Десять тысяч и чужие обещания
Кирилл вышел из ванной, вытирая голову полотенцем, и наткнулся на взгляд, от которого обычно даже собаки садятся ровнее.
— Что? — сразу напрягся он.
— Мне только что позвонила твоя мать и сообщила, что ждёт меня. Я решила, что выиграла путёвку. Ты не хочешь ничего прокомментировать?
— Ну… — он повесил полотенце на спинку стула. — Она мне утром звонила. Просила, чтобы ты приехала. Она зашивается, Полин. Бабушка после операции, дед тоже не богатырь, отец с рассвета до заката в поле, посевная. Одна женщина на три хозяйства.
— Прекрасная драматургия. Одного не понимаю: почему актрису на главную роль утвердили без её проб?
— Не начинай.
— Я ещё даже не начала, — Полина закрыла блокнот. — Я тебе месяц рассказывала, как проведу остаток отпуска. Ты кивал. Ты даже сам предлагал взять валик подлиннее. А потом взял и пообещал за меня чужую неделю моей жизни. Ничего не смущает?
— Да что тут такого?! — он повысил голос сразу, без разгона, как будто заранее разогрелся в машине. — Мать помощи просит! Первый раз в жизни! А ты со своей краской носишься, как будто без этой стены завтра рухнет мир!
— Стена, между прочим, действительно может рухнуть. В отличие от твоих обещаний, она хотя бы честно предупреждает трещинами.
— Смешно! Очень смешно! — Кирилл заходил по комнате. — Я сам сделаю ремонт, слышишь? Сам! Возьму отгулы и сделаю! А ты прекрати истерику, тебе не идёт!
— У меня нет истерики, у меня инвентаризация, — спокойно сказала Полина. — Считаю, сколько раз за неделю мною распорядились, как складным стулом. Пока два. Утро вечера мудренее.
— Неделю, Полина! Всего неделю! Тебе жалко?
— Мне не жалко времени. Мне странно, что его выдают от моего имени, не спросив. Знаешь, чем помощь отличается от повинности? Помощь предлагают, повинность назначают.
Он остановился. Челюсть двигалась, будто он жевал ответ и тот не жевался.
Полина взяла телефон и набрала Владу, сестру Кирилла. Гудок, второй, третий.
— Влада, привет. Слушай, у вас там мать зашивается, бабушка после операции. Ты когда приедешь?
— Ой, Полин, у меня такая ситуация сейчас… — голос стал вязким. — Вообще никак. Совсем никак.
— То есть ехать должна невестка, а дочь может помахать платочком?
Гудки. Второй раз за вечер её отключили, как утюг.
— Ты чего ей звонишь?! — Кирилл дёрнулся так, что задел стул. — Кто тебя просил?! Позоришь меня!
— Тебя позорит не мой звонок, а твоя арифметика. У матери двое детей. Почему в уравнении помощи только я?
— Потому что ты в отпуске!
— Отпуск — не место, куда сдают человека на хранение, — Полина посмотрела на часы. — Половина одиннадцатого. Я устала спорить с воздухом.
И тут Кирилл сделал то, чего она не ждала. Достал бумажник, отсчитал купюры и протянул ей.
— Вот. Десять тысяч. На бензин, на продукты, на что хочешь.
Полина посмотрела на деньги, потом на мужа. Кирилл, который умел торговаться за скидку в двести рублей на автомойке, вдруг сделался щедр, как купец на ярмарке.
— С чего такая широта души? Ты в лотерею выиграл?
— Просто. Чтобы ты не думала, что тебя эксплуатируют.
— Хорошая логика: чтобы человек не думал, что его продают, дай ему процент от сделки, — она взяла деньги и убрала в сумку. — Ладно. Завтра поеду.
Кирилл выдохнул слишком быстро. Так выдыхают не победители, а те, кому дали отсрочку.
Часть третья. Огород и лишние вопросы
Дорога заняла два часа с небольшим. Полина вела ровно, без нервов, и говорила по громкой связи с Асей, младшей сестрой.
— Он меня буквально выставил из дома, — рассказывала Полина. — Ласково так. С премией.
— Погоди, — оживилась Ася. — Он тебе дал денег? Сам? Кирилл?
— Десять тысяч.
— Полина, — сестра сделала паузу, как в передаче перед именем победителя. — Это не деньги на бензин. Это откупные. Мужчина, который считает каждую сотню, платит только за одно — за отсутствие.
— Ася, не ищи заговор там, где может быть обычная бессовестность.
— Одно другому не мешает. Ты просто посмотри там внимательно, ладно?
— Посмотрю. Я вообще люблю смотреть. Особенно на людей, которые уверены, что их не видно.
Дом Тамары Ивановны стоял на краю посёлка, за синим забором. Полина открыла калитку и остановилась.
В огороде, между грядок, копошились двое. Бабушка Нина Петровна — та самая, «после операции» — уверенно тянула сорняк, а дед Гриша подвязывал помидоры и что-то ей выговаривал про неправильные колышки.
— Полиночка! — Нина Петровна разогнулась легко, как девушка. — Приехала! Умница какая!
— Здравствуйте. А вам разве можно наклоняться?
— Так я уж месяц как огурец. Врач сказал: двигайся, Нина, не залёживайся.
— Отличный врач, — сказала Полина. — Полностью с ним согласна.
Тамара Ивановна вышла на крыльцо, вытирая руки, — румяная, бодрая, в чистом фартуке. За её спиной на плите что-то деловито булькало.
— Ну наконец-то! — она обняла невестку. — Вот и славно, вот и хорошо. Завтра с утра и начнём.
— Что начнём?
— Как что? Ремонт! — свекровь распахнула дверь в чулан.
Там стояли, аккуратно составленные, четыре банки краски, мешки со шпаклёвкой, грунтовка, валики, малярная лента, новые плинтусы. Всё было куплено заранее, с запасом, с любовью к делу.
Полина смотрела на этот склад.
— Обстоятельно подготовились.
— А то! Я ж понимаю, ты рукастая, у тебя глаз хороший. Вдвоём за неделю управимся.
— Управимся, — согласилась Полина. — Только уточню один момент. Кирилл сказал, что вы зашиваетесь: бабушка лежачая, дед еле ходит, вы на разрыв.
Тамара Ивановна на секунду сбилась.
— Ну… я говорила, что тяжело мне. Тяжело же!
— Тяжело — понятие широкое. Тяжело бывает и от того, что валик самой держать неохота.
— Полиночка, ты чего? — свекровь заулыбалась быстро-быстро. — Я ж по-родственному.
— По-родственному — это когда спрашивают. А когда сообщают — это уже разнарядка.
Она не стала взрываться. Разложила сумку в комнате, вышла к старикам, помогла донести ведро, посмеялась над дедовыми колышками. Внутри у неё щёлкало, как счётчик такси, но лицо оставалось приветливым.
За обедом Полина вслух строила планы: сначала снять старую краску, потом шпаклёвка, потом два слоя, цвет лучше тёплый, песочный, чтобы вечером было уютно.
— Вот повезло-то Кирюше, — умилялась Нина Петровна. — Отзывчивая какая.
— Я очень отзывчивая, — согласилась Полина. — Особенно когда откликаюсь на то, чего мне не говорили.
К вечеру она набрала мужа.
— Ну как там? — голос Кирилла был бодрым, даже слишком.
— Тяжело, — вздохнула Полина в трубку. — Твоя мать еле на ногах держится. Стариков поднимать надо, кормить, стирать. Останусь на неделю, как ты и просил.
— Вот и умница! — обрадовался он. — Я знал, что ты поймёшь.
— Я вообще понятливая. Иногда даже раньше, чем нужно, — сказала она. — Ты дома?
— Дома. Один. Скучаю.
— Не скучай. Одиночество — вещь полезная, оно многое проявляет.
Она отключилась и постояла минуту. Потом заглянула на веранду.
— Тамара Ивановна, я до областного магазина съезжу, там аптека рядом. Бабушке пластыри возьму и себе кое-что.
— Так я дам денег!
— Не нужно. У меня как раз есть, — Полина улыбнулась. — Целых десять тысяч. Подарочные.
Часть четвёртая. Дверь, лак и чужие туфли
Всю дорогу она ругала себя. Пятьдесят минут трассы и один внутренний монолог: «Ты глупая, Полина. Ты едешь проверять человека, с которым неделю назад ходила по набережной. Тебе будет стыдно».
Она поставила машину во дворе, не под окнами, а за трансформаторной будкой. Поднялась пешком, на четвёртый. Ключ вошёл мягко, замок открылся без звука.
В прихожей стояли чужие босоножки — светлые, на тонком каблуке, с пряжкой в виде листа. Полина знала эти босоножки. Она видела их в мае, на дне рождения, где сама сидела за столом и передавала салат.
Из кухни доносились голоса и смешки. Полина сняла кроссовки — не из вежливости, а чтобы не мешать — и прошла по коридору.
Жанна стояла у стола в тонком халате, чужом, знакомом до последней пуговицы. Кирилл сидел на табурете в трусах и подпирал щёку ладонью.
Три секунды тишины были очень длинными.
— Полина! — Кирилл вскочил, табурет качнулся. — Это… ты почему… ты же…
— Я же в деревне, — согласилась она. — Ставлю подпорки под твою легенду. Ты продолжай, я не отвлекаю.
— Полина, всё не так!
— Разумеется. Всё гораздо проще. Жанна, здравствуй. Халат тебе великоват в плечах.
Любовница прижала руки к груди и открыла было рот, но Полина уже вышла в коридор и достала телефон. Она нашла контакт «Родион, муж Жанны» — с того самого дня рождения, когда они обменивались номерами из-за общих планов на шашлыки.
— Родион, добрый вечер. Это Полина. Слушай внимательно и не перебивай.
— Полина?
— Твоя жена сейчас у меня дома. В моём халате. С моим мужем. Он в трусах, она в халате, оба в отличном настроении. Адрес ты знаешь, ты нам мангал привозил.
В трубке стало очень тихо. Потом Родион сказал одно слово: «Еду».
Кирилл вылетел в коридор и попытался вырвать телефон. Полина отступила на полшага, взяла с полки баллончик лака для волос и коротко нажала. Струя ударила ему в лицо.
— Ай! Ты чего?! Глаза! — он согнулся, тёр веки. — Ты ненормальная!
— Я аккуратная. У меня в руках чужая правда, а ты тянешь к ней потные руки, — она убрала телефон в задний карман. — И причёска у тебя теперь фиксированная. Держится сутки.
Жанна выскочила из кухни, белая как побелка.
— Что ты наделала?! Он же меня… он же… — она заметалась. — Где мои вещи?!
— Вещи я забираю, — Полина спокойно собрала со стула платье, сумочку, подхватила босоножки с пряжкой. — Отдам лично в руки. Твой муж сказал, что уже выехал. Пунктуальный человек, я всегда его уважала.
— Отдай! — Жанна дёрнулась к ней.
— Отдам. Внизу.
— Полина, стой! — Кирилл, красный, полуслепой, схватился за косяк. — Мы поговорим! Сейчас всё объясню! Она сама пришла! Она сама навязалась!
— Ты сейчас переводишь стрелки со скоростью, которой позавидовал бы вокзальный диспетчер, — сказала Полина. — Побудь тут. Проветрись.
Она вышла, спустилась и села на лавочку у подъезда, положив рядом чужое платье и босоножки. Через тридцать минут во двор въехала серая машина.
Родион вышел, посмотрел на вещи, потом на Полину.
— Точно?
— Точно. Я не сидела бы с догадкой.
— Спасибо, что позвонила, — он взял платье. — Я думал, у нас всё нормально. Мы в июне полы перестилали. Вместе выбирали.
— Полы — это хорошо, — сказала Полина. — Жалко, что не они предают.
Он ушёл наверх. Через пятнадцать минут из подъезда выскочила Жанна — в халате, босиком, со слезами, размазанными по лицу. За ней спокойно вышел Родион, положил вещи на капот и открыл дверь машины.
Полина поднялась к себе. Кирилл сидел на пуфике в прихожей. Под левой скулой у него наливался красный след.
— Слушай, — начал он хрипло. — Я всё объясню. Я не хотел. Я…
— Объяснения не нужны, — Полина сняла с плеча сумку. — Мне нужен факт, а он у меня уже есть, в трусах и с лаком на бровях.
— Полина…
— Теперь короткая сводка новостей, — она говорила ровно. — Твоя бабушка сегодня пропалывала грядки быстрее меня. Твой дед подвязал двадцать кустов и сказал, что молодёжь ленивая. Твоя мать сварила борщ, испекла хлеб и приготовила мне четыре банки краски, мешки шпаклёвки и новые плинтусы. Никто там не умирает. Меня отправили не помогать, а работать. И ты это знал, потому что тебе нужна была пустая квартира.
Кирилл молчал.
— Поэтому сейчас ты собираешь вещи и уходишь. Поговорим позже.
— Позже? — он вцепился в это слово, как в поручень. — Хорошо. Хорошо, позже. Я всё понимаю, тебе нужно остыть.
— Мне нужно проветрить квартиру.
Он собирался быстро, суетливо, спрашивал, брать ли зарядку, и сам себе отвечал. В дверях обернулся:
— Полин, ну ты же не…
— Аккуратнее на дороге, — сказала она. — Темнеет.
Часть пятая. Утро без него
Полина набрала свекровь в половине десятого ночи. Та ответила мгновенно — видно, не спала.
— Полиночка! Ты где?! Я вся извелась, ночь на дворе!
— Я в городе, Тамара Ивановна. Приехала домой и застала Кирилла с женщиной. С ней сейчас разбирается её муж. А я подала на развод.
— Как… подожди, как подала?
Гудки.
Кирилл добрался до посёлка к часу ночи. Он ехал и репетировал: скажу, что приехал порадовать, что соскучился по родне, что помогу с посевной. В доме горел свет, и это его успокоило.
Он вошёл — и понял, что зашёл не в дом, а в помещение с очень плотной тишиной.
— Ну здравствуйте, — бодро сказал он. — А я вот решил сюрприз.
— Кобель, — сказала бабушка Нина Петровна, не поднимая глаз от вязания.
— Дурак, — уточнил дед Гриша. — Причём молодой дурак, а это самый неизлечимый сорт.
— Дебил, — подвела итог Тамара Ивановна и положила руки на стол. — Ты жену куда отправил? Ко мне. А сам кого домой привёл? Тебе тридцать четыре, а ума как у щенка на цепи.
— Мать, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю. Полина подала на развод.
— Что? — Кирилл засмеялся, но смех вышел кривой. — Она сказала «поговорим позже».
— Она поговорит. С тобой — позже, а с документами — сразу.
Он вытащил телефон, ткнул в приложение. Заявление было подано. Дата, время, статус. Всё чётко, как расписание электрички.
— Она… она даже не подождала…
— А чего ждать? — Нина Петровна отложила спицы. — Пока ты второй халат купишь?
Спать ему не постелили. Он вышел во двор, сел в машину, откинул сиденье и всю ночь провёл с самим собой — компания оказалась отвратительной.
Сначала он ругал себя: додумался же привести её домой, чтобы не платить за съём, экономный какой, сэкономил на всю оставшуюся жизнь. Потом стало легче — виновата Жанна: сама липла, сама звонила, сама предложила. Потом виновата мать: не могла проследить, где невестка, не удержала, не позвонила вовремя.
А под утро главным виновником стала Полина. Значит, подозревала. Значит, знала. Прикинулась овечкой, поехала, наплела про больную бабушку, а сама поставила капкан и села ждать. Расчётливая. Холодная. Специально.
Он повторял это, пока не поверил, потому что верить в это было легче, чем в собственное отражение.
А Полина в это время спала. Утром она встала, открыла окна, вымыла полы и выкинула халат в мусорный контейнер во дворе — без театральности, просто вынесла ненужную вещь.
Позвонила Ася.
— Ну?
— Ты была права насчёт откупных, — сказала Полина. — Правда, он не рассчитал курс. Десять тысяч за квартиру, машину и мою свободу — это, конечно, инфляция.
— Ты как?
— Злая. Мы неделю назад в море заходили за руку. Это, знаешь, слегка мешает пищеварению.
— Плакать будешь?
— Уже нет, — Полина посмотрела на ряд ракушек на подоконнике. — Всё, что делается, делается к лучшему. Значит, так и должно было быть. Квартира моя, машина моя, голова на месте. А Кирилл не стоит того, чтобы я тратила на него ночи.
— Жёсткая ты.
— Не жёсткая. Просто я никогда не терпела годами, поэтому мне нечего разгребать. Долги по обидам не накапливались.
Днём ей позвонила Тамара Ивановна. Голос был осевший, тихий.
— Полина… Ты прости меня. Я ведь правда хотела кухню сделать. Я думала, ты обрадуешься.
— Я бы обрадовалась, если бы вы спросили. Просьба — это подарок, Тамара Ивановна. А назначение — это счёт.
— Я поняла. Поздно поняла.
— Понимать никогда не поздно, — сказала Полина. — Это единственное, что не портится.
— Ты нас теперь возненавидишь?
— Нет. Мне ненависть неудобно носить, она тяжёлая и не по фигуре, — Полина помолчала. — Передайте Нине Петровне, что колышки для помидоров надо ставить с северной стороны, я вчера деду говорила, он спорил. И скажите, что осенью я приеду, если позовёте. Не к вам мириться, а к ним. Они мне ничего плохого не сделали.
В трубке шмыгнули носом.
— Приезжай. Позовём. По-человечески.
Полина отключилась, взяла блокнот и открыла страницу «Комната. Смета». Строчки были написаны ещё той, отпускной рукой — уверенной, счастливой, ничего не подозревающей.
Она перевернула лист и написала сверху заново: «Комната. Смета. Цвет — песочный».
Потом добавила ниже, аккуратно, без нажима: «Валик длинный. Куплю сама».
