Артём шёл к остановке так, словно асфальт был ему лично должен. Светофор мигал зелёным и гас назло, старушка с тележкой волочилась поперёк дороги назло, и весь этот город, потный и гудящий, существовал исключительно назло Артёму Кислову. В кармане куртки лежала бархатная коробочка, и он сжимал её, как гранату, у которой уже выдернули чеку.
Он работал ледоваром на арене — заливал лёд, выхаживал его слоями, знал про воду больше, чем врачи знают про кровь. Лёд его слушался. Люди — нет, и это раздражало до зубной боли.
— Ну куда ты встал, куда, — процедил он в спину какому-то парню с самокатом. — Тебе колёса выдали, чтобы ты ими тротуар подпирал?
Парень обернулся, но связываться не стал. Артём почувствовал мелкое, гаденькое удовлетворение и пошёл дальше, всматриваясь в подъезжающие автобусы. Влада ехала с работы, из планетария, где сидела под куполом и водила по искусственному небу указкой из света.
Автобус номер восемь выплюнул толпу. Влады не было. Артём выругался про себя и вдруг похолодел: цветы. Он забыл цветы.
— Идиот, — сказал он вслух самому себе. — Кольцо взял, мозги дома оставил.
Он рванул к киоску на углу, чуть не сбив мужчину с пакетом. Продавщица, полная женщина с лицом, на котором навсегда застыло презрение к человечеству, лениво подняла глаза.
— Что желаете?
— Быстро что-нибудь. Красивое. Не похоронное.
— У меня всё красивое, — оскорбилась продавщица. — Хризантемы?
— Я же сказал — не похоронное.
— Молодой человек, вы мне тут не хамите. Розы возьмите, пять штук.
— Пять — это чётное или нечётное?
— Считать не умеете? Нечётное. В школу вернитесь.
— Заворачивайте, — рявкнул Артём и сунул купюру. — И побыстрее, у меня там жизнь решается.
— У всех решается, — буркнула женщина, шурша бумагой. — Один вот тоже решал, потом приходил букет менять. Говорит, не подошёл размер.
Он выхватил цветы и побежал обратно, чувствуя, как розовые шипы прокалывают бумагу и лезут в ладонь. Восемнадцатый автобус уже стоял у остановки, двери шипели. Влада стояла на бордюре, в лёгкой куртке, с растрёпанной чёлкой, и высматривала его в толпе.
— А я думала, ты меня бросил ещё до всего, — засмеялась она и уткнулась носом в цветы. — Ой, живые. Ты сам покупал или отобрал у кого-то?
— Отобрал. У продавщицы. Она сопротивлялась.
— Так и знала.
Она поцеловала его в щёку, и злость на секунду отпустила, как отпускает судорога. Артём взял её за руку, и они пошли вдоль домов, мимо ларьков, мимо орущих детей на площадке.
— Куда мы?
— К реке. Там прогуляемся, и я тебе кое-что скажу.
— Сейчас скажи.
— Рано.
— Ненавижу, когда «рано», — Влада прищурилась. — Это как в планетарии: люди сидят, ждут комету, а я им сорок минут рассказываю про пыль.
***
У реки было ветрено и пусто, только двое рыбаков сидели на камнях с видом людей, которым дома хуже. Влада прижималась к его плечу, зябко втягивала голову. Телефон у неё звякнул — раз, другой, третий.
— Да. Нет. Потом, — сказала она в трубку. — Я сказала: потом.
— Кто?
— Женька. У неё вечный кризис.
— У неё каждый день кризис.
— Она портреты на памятники ретуширует, — фыркнула Влада. — С таким занятием у любого будет кризис. Ей мёртвым улыбки подрисовывают, а живым она их отказывает.
Телефон снова заверещал. Влада отключила звук и демонстративно засунула аппарат поглубже в карман, а сама обняла Артёма за пояс.
— Всё. Я вся твоя, говори.
И тут зазвонил уже его телефон. На экране горело: «Костян». Артём поморщился, но взял — Костя был из тех, кто перезванивает двадцать раз подряд, пока не доведёт до греха.
— Ну?! — заорала трубка так, что услышала и Влада. — Сказал уже?
— Нет ещё, — сквозь зубы ответил Артём.
Гудки. Костя отключился мгновенно, как человек, довольный собой.
— Что сказал? — Влада отстранилась и посмотрела снизу вверх. — Артём. Что ты должен был сказать?
Он мялся. Речь, которую он репетировал неделю, вылетела из головы вся, до последнего слова, будто её ветром сдуло с реки. Он вытащил коробочку, открыл её и протянул — резко, почти сердито, как протягивают справку в окошко.
— Выходи за меня.
Влада замерла. Взяла коробочку двумя пальцами, повернула к свету — тонкое кольцо с крошечным камешком блеснуло тускло и честно, без пафоса.
— Красивое, — сказала она тихо.
— Ты давай не про кольцо.
— А про что?
— Про ответ.
Она смотрела на камешек долго, слишком долго. Артём слышал, как у него стучит в висках, и ненавидел этот стук.
— Руку и сердце предлагаешь. А взамен что? — вдруг полюбопытствовала она.
— В смысле — что?
— В прямом. Ты мне — руку и сердце. А от меня тебе что нужно?
— Твоё согласие, — сказал он и даже плечами дёрнул от нелепости вопроса. — Всё. Больше ничего.
— Это красиво, но это пустое, — Влада щёлкнула крышечкой коробочки. — Согласие — это подпись. Чернила. Я спрашиваю конкретно: что ты хочешь от меня, кроме слова «да»? Скажи словами.
— Я хочу, чтобы ты была моей женой.
— Это то же самое, только длиннее.
— Влада, ты издеваешься?
— Нет. Я спрашиваю.
Он растерялся, а от растерянности внутри у него всегда включалась злость, как аварийный генератор. Артём смотрел на её спокойное лицо и не понимал, откуда взялась эта чужая женщина, которая устраивает ему экзамен на берегу реки.
— Ты меня, что, на собеседование позвала? Резюме принести? Справку о доходах? Может, ещё рекомендации с прошлого места?
— Не кричи.
— Я не кричу! Я тебя люблю, вот что я хочу. Тебя. Целиком. Что тут непонятного?
Влада ещё раз посмотрела на кольцо. Улыбнулась — тепло, по-настоящему, — и Артём выдохнул, потому что решил: сейчас скажет «да».
Она закрыла коробочку и вложила ему в ладонь.
— Вот когда скажешь, что хочешь взамен, тогда и отвечу.
***
Он стоял, как человек, которому вручили пустой чемодан вместо выигрыша. Вчера они целовались в подъезде так, что соседка сверху кашляла в глазок. Позавчера лежали в одной постели, как муж и жена, и она рисовала пальцем звёзды у него на спине и называла их по именам.
— Что изменилось-то? — спросил он. — За сутки. Что?
— Ничего.
— Значит, я изменился. Плохо стал пахнуть, что ли?
— Прекрати.
— Нет, ты объясни. Я нёс тебе цветы бегом. Я месяц откладывал с ночных смен на это железо. Я стою тут, как дурак, а ты мне — «взамен».
— Артём.
— Что «Артём»? Тридцать два года Артём.
Влада шагнула к нему, взяла за отвороты куртки и поцеловала. Он ответил — холодно, губами, как расписался в получении.
— Не обижайся, — сказала она. — Правда, не надо. Просто подумай, чего ты ждёшь от меня. Не для меня подумай. Для себя.
— Я подумаю. Я тебе целый список составлю. В двух экземплярах.
— Вот и хорошо.
Вечер после этого волочился, как раненый. Они дошли до её дома, обсуждая какую-то ерунду про соседский ремонт и про то, что в планетарии сломался проектор и Юпитер уже вторую неделю висит с трещиной поперёк. Артём кивал, отвечал невпопад и чувствовал себя обворованным.
— Спокойной ночи, — сказала Влада у подъезда.
— Ага. Звёздной.
Он ушёл быстро, не оборачиваясь на её окна. Телефон завибрировал в кармане — Костя, кто же ещё.
— Ну что, когда свадьба? — заорал друг. — Я костюм уже мысленно погладил!
— Костян.
— Мне тамаду искать или сами справимся? У меня есть один, он ещё голубей выпускает…
— Костян.
Пауза. Костя умел слышать не слова, а то, что под ними.
— Отказала? — уже тише спросил он.
— Не отказала.
— Так да или нет?
— Она спросила, что я хочу взамен.
— В смысле — денег?
— В смысле — взамен руки и сердца. Кольцо не взяла. Вернула. Но и «нет» не сказала.
— Слушай, — Костя явно переложил телефон к другому уху, и в трубке зашкворчало, — это же не отказ. Это, наоборот, хорошо. Не отказала — значит, дело живое.
— Спасибо. Утешил.
— Тём…
Гудки.
***
Костя стоял у плиты и лопаткой ворочал картошку, которая уже начинала подгорать по краям, потому что он всё делал слишком горячо и слишком поздно. Алиса подошла сзади, обняла, положила подбородок ему на лопатку.
— Кто звонил?
— Тёма. У них там… — Костя отложил лопатку. — Слушай, что это вообще было?
— Что?
— Влада не взяла кольцо. Спросила, что он хочет получить взамен. Понимаешь? Они жених и невеста практически. У них всё было отлично. И вдруг такая ерунда.
Алиса помолчала. Потом отпустила его и села на табурет — с прямой спиной, как человек, который собирается наносить удар аккуратно.
— А ты мне что дал? — спросила она.
— В смысле?
— В прямом.
— Ты что, тоже? Это заразное, что ли, по воздуху?
— Кость. — Она засмеялась, но глаза не смеялись. — Напоминаю: предложение делала я. Ты полтора года ходил вокруг и мычал. Ты даже кольцо покупал под моим руководством, потому что сам принёс какое-то с черепом.
— Оно было стильное.
— Оно было пиратское. Так вот. Квартира — моя. Машина — моя. Дача — моей матери. Даже диван, на котором ты по субботам умираешь, — мой, я его до тебя покупала. Скажи мне, дорогой: что ты дал мне взамен моей руки и сердца?
Костя открыл рот. Закрыл. На сковородке зашипело и щёлкнуло.
— Любовь, — сказал он наконец.
— Прекрасно, — кивнула Алиса. — Продолжай.
— Что продолжать? Я тебя люблю. Я тебя с крыши снимал, когда у тебя рой ушёл на соседний дом.
— Это ты роями занимаешься, а не я.
— Ну ты мне помогала!
— Я стояла внизу и держала лестницу. Костя, я держала лестницу, а ты мне даже спасибо не сказал, ты сказал: «Не шатай».
Он засмеялся первым, потому что смеяться было легче, чем считать. Алиса тоже махнула рукой, и разговор съехал в шутку, в подгоревшую картошку, в «дай соль, нет, ту, крупную».
Но потом, ночью, Костя лежал и слушал, как в стене шуршит труба, и складывал в уме столбик. Молодая семья, любовь, поддержка, дежурные пельмени по средам. И ни одной строчки, где он что-то принёс, а не взял.
Ему стало не по себе — тяжело и неприятно, как от чужого долга, который вдруг оказался твоим.
***
Наутро он поехал к матери, потому что от таких мыслей полагается ехать к матери. Тамара Игнатьевна встретила его в фартуке, с руками в муке, и сразу сунула ему в зубы кусок теста, чтобы не ныл.
— Чего приехал в среду? Уволили?
— Меня нельзя уволить, я сам по себе.
— Пчёлы разлетелись?
— Мать, я по делу. У Тёмы неприятность.
— У Артёмки? — Тамара Игнатьевна вытерла руки. — Что, разбился? Он же на льду вечно.
— Хуже. Предложение сделал, а невеста спросила, что он хочет взамен. И кольцо не взяла.
— Вот дура.
— Или умная.
— Вот я и говорю — дура умная, это самое страшное сочетание.
Костя походил по комнате, потрогал сервант, где стояли одинаковые слоники, оставшиеся ещё от бабки.
— Мать, а вот скажи. Когда отец делал тебе предложение — ты что ему дала взамен?
Тамара Игнатьевна размахнулась и шлёпнула сына по лбу мокрой ладонью. Звонко.
— Тебя родила! Мало, что ли?
— Не мало. Но это потом. А сразу — что?
— Ты у меня совсем без головы? Что даёт женщина? Уют даёт. Дом. Чтобы человек с работы шёл и не тошнило от порога.
— Дальше.
— Ездили мы с ним. В Карелию два раза, на озеро, палатка была, комары — с ладонь. Он мне ноги растирал, я ему спину мазала. Читали вслух по вечерам, потому что телевизор был один на весь подъезд, и то у Кузьминых.
— Дальше, мать.
— Что ты заладил, как дознаватель, — она села, вдруг постаревшая на пару лет. — Смеялись мы. Много смеялись. Он придёт, скажет глупость какую-нибудь, и мы полчаса не можем перестать.
Костя молчал. Он слушал и складывал, и получалось, что почти всё, что она перечислила, было не про быт, а про то другое — что съедается бытом первым, как сахар в чае.
— Значит, романтика, — сказал он.
— Дурак ты, — беззлобно ответила Тамара Игнатьевна. — Это не романтика. Это единственное, что остаётся, когда всё остальное сносят.
***
Вечером Костя вытащил Артёма на набережную и сразу пошёл в атаку, потому что деликатность считал болезнью.
— Значит, так. Я тут провёл, можно сказать, следствие. Ты должен ей чётко сказать, чего ты хочешь. Готов?
— Валяй.
— Записывай, — Костя начал загибать пальцы. — Первое. Дети. Хотя бы двое, иначе один вырастет эгоистом.
— Дальше.
— Второе. Уют в доме. Чтобы не жить в казарме. Третье — постель, чтобы не по расписанию, а по-человечески. Четвёртое — кухня. Не ресторан, но чтобы горячее было. Пятое — рубашки чистые, носки… ну ты понял.
— Понял.
— И шестое. — Костя остановился, и голос у него дрогнул. — Шестое самое главное, и его ни в какой список не влезет. Чтобы уважала. Чтобы тебя поддерживала, когда ты со льдом своим ночами воюешь. Чтобы не в одиночку.
Артём слушал, и у него потихоньку отпускало между лопаток. Ну конечно. Вот же оно всё, простое и понятное, как схема заливки: слой, вода, температура, ещё слой.
— Костян, а чего я растерялся-то? Это же основа. Это же семья и есть.
— Вот! — обрадовался друг. — Звони. Приглашай. Выкладывай. Только не бубни, а по пунктам, женщины любят по пунктам.
— Ты откуда знаешь, что они любят?
— Я женат, — гордо сказал Костя. — Я, можно сказать, полевой исследователь.
Они разошлись, и Артём набрал номер прямо на ходу. Влада ответила не сразу, голос был тусклый.
— Привет.
— Привет. Давай встретимся завтра. Я подумал.
— Хорошо, — сказала она после паузы. — Давай.
***
Женя пришла к Владе с двумя стаканами кофе и с лицом человека, который сейчас будет спасать чужую жизнь без наркоза.
— Ты дура, — сказала она с порога.
— Здравствуй, Жень.
— Здравствуй, дура. Зачем ты задала этот вопрос? Ну зачем?
— Он справедливый.
— Он идиотский! — Женя плюхнулась на диван и содрала крышку со стакана. — Любишь — соглашайся. Не любишь — скажи «нет» и отпусти человека. А ты устроила экзамен по философии.
— Я хочу понимать, куда мы идём.
— В загс вы идёте! В загс, Влада, а не в поход по перевалам. — Женя фыркнула. — Ты имей в виду: за Артёмом Ксюха ходит. Помнишь Ксюху? Из кинотеатра, где плёнку крутят. Она его глазами ест, как пирожок. Ты помедлишь — она его к рукам приберёт за три дня и даже вопросов задавать не станет.
— Пусть прибирает.
— Ага, конечно, — Женя прищурилась. — Ты сейчас героиню изображаешь, а потом ночами выть будешь. Я тебя знаю.
— Жень, я не игру затеяла.
— Ты затеяла именно игру, только правил не сказала. Это худший вид, между прочим.
Влада собиралась медленно, застёгивала куртку и думала, что подруга, наверное, права, и от этого злилась ещё сильнее. Не на Женю. На всех сразу.
***
Мороженое таяло быстрее, чем они успевали говорить. Артём шёл рядом, и рука его в кармане нащупывала коробочку, и он всё никак не решался её достать — как будто в кармане была не бархатная штука, а живая мышь.
— Я подумал, — начал он.
— Слушаю.
— Я хочу детей. Двоих. Хочу, чтобы дома было чисто и тепло, чтобы не как в подсобке. Хочу нормальной еды, а не хлопьев в полночь. Хочу, чтобы рубашки не воняли складом. Хочу, чтобы ты меня уважала. Чтобы поддерживала, когда я приползаю после ночной заливки и не могу разогнуться.
Влада слушала внимательно, не перебивая, и лизала мороженое. Он даже сбился от её внимательности — как будто ему разрешили выговориться и тем самым обезоружили.
— Всё правильно говоришь, — сказала она наконец.
— Тогда зачем эти вопросы? — не выдержал он. — Влада, ну зачем? Что за допрос? Я не подсудимый.
— Ты не подсудимый.
— А ощущение такое.
Она остановилась у парапета, выбросила остаток вафли голубям и повернулась к нему.
— Смотри. Любовь — это, по сути, химия. Гормоны. Ты сейчас охаешь, ахаешь, бегаешь за цветами, у тебя глаза блестят. Пройдёт года три, фон выровняется — и что тогда? С чем мы останемся?
— Ты сейчас про мои чувства говоришь, как про сломанный градусник.
— Я говорю честно.
— Честно? — Артём хмыкнул. — Это не честно, это цинично. Моя любовь не пройдёт. Она вечная.
— Ничего вечного нет, — спокойно сказала Влада. — Ни одной звезды. Я на работе каждый день гашу над людьми целые созвездия, которых уже миллион лет как не существует, а они всё сидят и любуются. Поэтому я и спрашиваю: ради чего? Куда мы идём и с чем.
— Ты меня не любишь.
— Не начинай.
— Нет, я начну! — он повысил голос, и голуби взлетели. — Ты играешься. Все эти твои вопросы — это придирка. Красивая упаковка для слова «нет». Так и скажи: не буду твоей женой. Скажи прямо, я мужик, я переживу.
— Артём.
— Что?
— То, что ты перечислил, — это быт, — сказала Влада, и голос у неё стал тихим и твёрдым, как лёд после ночи. — Дети, рубашки, еда, дом. Это всё нужно. Но это может любая. А что ещё?
— Что «ещё»?! — заорал он. — Что тебе ещё надо? Ты человека наизнанку выворачиваешь и требуешь того, чего нет!
— Я не тороплю.
Вот эта фраза его и добила. Она стояла и не торопила, спокойная, как экзаменатор, у которого впереди ещё двадцать таких же.
Артём выдернул из кармана коробочку, открыл, вытряхнул кольцо на ладонь. Посмотрел на него секунду — и, размахнувшись, зашвырнул в кусты у парапета.
— Не хочешь — и не надо! Я от чистого сердца. Просто сказала бы «нет», и всё, по-человечески!
Он замер, тяжело дыша, и ждал. Ждал, что она сейчас бросится к нему, схватит за руки, разревётся, расцелует и наконец скажет своё «да».
Влада молча пошла к кустам. Присела, отвела мокрые ветки, поворошила листья. Нашла кольцо — оно закатилось под корень — и вытерла его о рукав.
Когда она выпрямилась, Артёма уже не было.
***
Он шёл быстро, и злость несла его лучше любого транспорта. Его унизили. Его выставили дураком, поигрались, прикрываясь любовью, а потом ещё и заставили ползать за кольцом — нет, ползала она, но это ничего не меняло.
Телефон завибрировал. «Влада». Он не взял.
Ещё раз. И ещё. На четвёртый он остановился посреди тротуара, ткнул в экран и внёс её номер в чёрный список — коротко, как отрезал провод.
— Вот так, — сказал он вслух. — Поговорили.
***
Влада вернулась домой поздно, тише воды. Нина Афанасьевна сидела с вязанием, поверх которого лежали очки, и подняла голову.
— Женька твоя звонила пять раз. Потеряла тебя.
— Потом наберу.
— Влад.
— Что, мам?
— Ты чего такая? — Нина Афанасьевна отложила спицы. — Поругались с Артёмом?
Влада села прямо в куртке и вдруг заплакала — некрасиво, зло, кусая губы, чтобы не выть в голос.
— Ну вот, — вздохнула мать. — Всё заживёт. Любовь всё прощает.
— А что такое любовь, мам?
— Здрасьте. В двадцать восемь лет спрашиваешь.
— Я не спрашиваю. Я проверяю.
Нина Афанасьевна пожала плечами и начала загибать пальцы — точно так же, как в другом конце города это делал Костя, только счёт у неё шёл иначе.
— Уважение. Доверие. Чтоб смеяться вместе, а не по очереди. Чтоб книжку читать и одному вслух, а другой слушает. Чтоб он тебе спину тёр, а ты ему борщ солила по его вкусу, а не по своему. Чтобы копейки считать вдвоём и не грызться. Чтоб ты ради него от чего-то отказалась, и он ради тебя — тоже.
— Вот, — сказала Влада. — Вот это.
— Что «это»?
— А он мне — про чистое бельё и горячее на плите.
Мать посмотрела на неё долго, ничего не ответила и снова взялась за спицы. Влада ушла к себе и до полуночи набирала один и тот же номер, слушая одно и то же короткое сообщение о недоступности абонента.
Кольцо лежало на подоконнике и тускло блестело, как чужой зуб.
***
Женя ворвалась к ней утром, в выходной, минуя все двери и приличия, и застала Владу в постели.
— Ты чего лежишь?! У меня из-за тебя сердце сейчас выскочит! Я тебе двадцать раз звонила!
— Спала.
— Спала она. Рассказывай.
Влада села, обхватив колени, и рассказала всё: и про список из шести пунктов, и про гормоны, и про то, как он швырнул кольцо в кусты и ушёл. Женя слушала с открытым ртом.
— Покажи.
Влада кивнула на подоконник. Женя схватила кольцо, повертела, посмотрела на просвет.
— И что на него нашло? Вопрос был элементарный. Что ты хочешь взамен? Уж точно не котлеты и пелёнки!
— Он думает, что именно их.
— Он не думает, в том-то и беда. — Женя швырнула кольцо обратно на подоконник. — Дурак он психованный. Вместо того чтобы сесть и поговорить, устроил истерику и сбежал.
— Он не сбежал.
— Именно сбежал! — Женя ткнула пальцем в воздух. — Вот она, его сущность. Первая же сложная фраза — и он в кусты. Точнее, кольцо в кусты, а сам — за угол. Трус он, Влада. Обыкновенный трус.
— Трус, — согласилась Влада. — Но любимый трус.
— Тьфу на тебя.
Женя ушла через час, обозвав её на прощание слепой курицей. Влада вымыла посуду, вытерла руки и снова набрала номер. Абонент был всё так же недоступен, и это было даже забавно: человек умудрился обидеться на вопрос и вычеркнуть её быстрее, чем вычёркивают из очереди.
***
Прошла неделя.
Она звонила, наверное, раз сто. Можно было позвонить с чужого телефона, с Жениного, с материного, из автомата, если бы они ещё остались, — но это значило бы прийти к нему с повинной, как будто она в чём-то виновата.
— Не пойду, — сказала она сама себе на седьмой день. — Не буду унижаться.
И странным образом стало легче. Расстались — и хорошо. Не сложилось до свадьбы — значит, не сложилось бы и после, а после было бы дороже.
Оставалось кольцо. Оно лежало на подоконнике и раздражало, как заноза, которую видно, но не подцепить.
***
Ксюшу она нашла у кинотеатра, где та в перерывах выходила покурить на служебное крыльцо и вечно жаловалась, что плёнка старая, а зрители молодые и им всё равно.
— Привет.
— О. Влада. — Ксюша насторожилась. — Ты ко мне?
— К тебе. Возьми.
Влада протянула кольцо на раскрытой ладони. Ксюша не взяла.
— Это что?
— Это Артёма. Отдай ему, пожалуйста. У меня он в чёрном списке, у тебя, я думаю, нет.
— Вы расстались? — быстро спросила Ксюша, и в голосе у неё дёрнулась плохо спрятанная радость.
— Мы даже не начинали как следует.
Ксюша всё-таки взяла кольцо, зажала в кулаке, потом сунула в карман джинсов.
— Слушай, а почему я? Отдай Костику, он же его друг.
— Костик начнёт мирить. А ты не начнёшь.
— Логично, — усмехнулась Ксюша. — Ладно. Передам.
Влада ушла, и впервые за эти дни у неё было ощущение, что она вынесла из дома тяжёлый ненужный шкаф.
***
Артём пришёл в кафе с видом человека, которого оторвали от важных дел, хотя дел у него не было никаких — вторые сутки он лежал на диване и переваривал обиду.
— Ну?
— Здравствуй, Тём. — Ксюша сияла. — Кофе будешь?
— Я не пью после шести. Говори.
Она положила на стол кулак и разжала. Кольцо звякнуло о столешницу.
— Просили передать.
Артём смотрел на него секунд десять. В голове у него что-то щёлкнуло — не мысль даже, а какой-то дурной рефлекс обиженного мужчины, которому нужно немедленно доказать миру, что он не отвергнут.
Он взял кольцо, повертел и вдруг протянул его через стол.
— Выходи за меня.
Ксюша замерла. Улыбка на её лице стояла ещё пару секунд, как здание, которому уже подорвали фундамент, а потом медленно поехала вниз.
— Что?
— Что слышала. Ты же меня любишь. Ты мне ещё в прошлом месяце писала. Ну вот. Я свободен.
— Артём.
— Что?
— Это то самое кольцо, — тихо сказала она. — Помолвочное. Которое ты покупал ей. Которое она тебе вернула.
— И что? Металл как металл.
Ксюша встала. Взяла кольцо со стола, посмотрела на него, потом на Артёма — и ударила его по щеке, коротко и очень сильно, всей ладонью.
Кольцо вылетело у неё из пальцев и куда-то улетело — не звякнув, не покатившись, просто исчезло.
— Ты… — задохнулась она. — Ты одну невесту на другую меняешь на ходу, даже кольцо не поменял! Ты хоть понимаешь, кто ты после этого?
— Ксюш!
— Не подходи ко мне.
Она вышла, задев плечом стойку, и хлопнула стеклянной дверью так, что колокольчик над ней захлебнулся.
Артём сидел. Щека горела. Люди за соседними столиками очень старательно смотрели в свои телефоны, и от этой их старательности было хуже, чем от прямых взглядов.
— Что не так-то? — сказал он вслух в пустоту. — Я же предложение сделал. Она сама в любви признавалась. Что изменилось?
Ему стало стыдно — впервые за всю неделю по-настоящему стыдно, и стыд был мутный, тяжёлый, как вода со дна. Он бросил на стол деньги за кофе, который не заказывал, и вышел.
***
На улице он вспомнил про кольцо.
Артём вернулся, обшарил глазами пол у столика, извинился, полез под соседний стул. Официантка смотрела на него сверху вниз, скрестив ложку с вилкой, и молчала выразительно.
— Тут кольцо не пролетало?
— У нас много чего пролетает, — сказала она. — Ищите.
Он вышел на крыльцо, спустился по ступенькам и начал искать снаружи — потому что дверь была открыта, а рука у Ксюши была лёгкая и злая. Он опустился на четвереньки у бордюра, у самой лужи, оставшейся с ночи, и шарил пальцами по мокрому асфальту.
Мимо, звеня подшипниками, проехала девочка лет семи на самокате. Проехала — и затормозила.
В луже что-то блестело.
Девочка присела, выудила блестящее двумя пальцами, подняла к свету и завизжала на всю улицу:
— Ма-а-ам! Смотри! Я сокровище нашла!
Артём дёрнулся, вскочил и рванул за ней.
— Стой! Девочка! Это моё!
Он поскользнулся на мокром бордюре, взмахнул руками, как человек, у которого отняли равновесие вместе с достоинством, и рухнул — коленями и локтями прямо в жижу.
Когда он поднялся, отплёвываясь, самоката уже не было. Ни девочки, ни матери, ни сокровища — только длинный мокрый след на асфальте, который сворачивал за угол.
***
Он стоял посреди улицы, грязный, с горящей щекой, и в нём поднималось знакомое, привычное, спасительное.
— Ну спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе, Влада.
Всё сходилось. Это она задала свой дурацкий вопрос. Она не взяла кольцо. Она вернула его через Ксюшу, чужими руками, как посылку. Из-за неё он получил по лицу от той, что ещё вчера писала ему по три сообщения в час. Из-за неё он ползал по луже, как последний нищий.
— Не задала бы вопрос — были бы уже расписаны, — бормотал он, отряхивая колени и размазывая грязь. — Ничего я не хотел взамен. Ничего! Хотел, чтоб женой была. Разве этого мало?
Он шёл и раздувал свою правоту, и правота грела не хуже водки. Только на середине моста, когда ветер ударил в мокрую спину, ему пришла мысль — короткая и мерзкая, как укол.
Он предложил кольцо другой через восемь дней. Восемь дней. Вечная любовь.
Артём отогнал эту мысль, как отгоняют осу, и пошёл быстрее.
***
Влада стояла у перекрёстка, ждала зелёного и злилась на светофор, потому что тот, кажется, работал только для машин.
Начался дождик — мелкий, наглый, из тех, которые сначала притворяются пылью, а потом промачивают до нитки. Зонта у неё не было.
И вдруг над головой стало сухо.
— Если по пути — идёмте, — сказал молодой человек. Он держал большой зонт, слегка потрёпанный, с ручкой из настоящего дерева.
— А если не по пути? — прищурилась Влада.
— Всё равно идёмте.
Она посмотрела на него. Обычный. Мокрые ботинки, под мышкой длинный свёрток, из которого торчали рейки и цветная бумага.
— Что это у вас?
— Змей. Воздушный. Делаю на заказ, — сказал он и почему-то смутился. — Сегодня доставка.
— В дождь?
— Змей ждёт. Ему всё равно.
Они пошли, и он ни о чём не спрашивал: ни как зовут, ни куда, ни почему у неё такое лицо. У магазина она остановилась.
— Мне сюда. Спасибо.
— Не за что.
Он кивнул, повернулся и ушёл под своим зонтом, унося змея, и не оставил ни номера, ни имени — ничего.
Влада стояла у входа, и ей было легко — впервые за всю эту паршивую неделю по-настоящему легко.
— Всё равно идёмте, — повторила она вслух и засмеялась. — Надо же. Вот и весь ответ.
***
А в это самое время Артём отмывал куртку под краном и складывал в голове длинный, обстоятельный список обид, где первой строкой шла Влада, второй — Ксюша, третьей — девочка на самокате, а четвёртой — весь остальной мир.
Себя в этом списке не было. Ни одной строчкой.
И потому семья, которая почти уже начиналась — с цветов, с кольца, с двух детей, которых он успел придумать, — теперь висела на волоске, а волосок этот держал человек, который до сих пор не понял ни одного заданного ему вопроса.
