Вероника загнала машину на своё место у третьего подъезда, дёрнула ручник и не стала глушить двигатель. Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вверх, и на нём всё ещё горело окончание вызова: «Рома, 1 мин. 12 сек.». Минута двенадцать — вот сколько понадобилось мужу, чтобы испортить ей вечер.
Она смотрела на цифры и повторяла про себя его фразу, как повторяют номер вагона, чтобы не забыть. «Извинись перед матерью. Живо. И переведи деньги. Иначе вылетишь из квартиры». Красиво сказано. Особенно про квартиру, доставшуюся ей от бабушки по улице Просвещения, с обоями в мелкий рубчик и трещиной над дверью.
У подъезда стояла живая скульптурная группа. Роман — в куртке нараспашку, руки в карманах, подбородок вперёд. Рядом Регина Павловна в бордовом пальто, с той самой осанкой, которая появляется у людей, уверенных, что им должны. Чуть в стороне — Алла, золовка, с телефоном в руке и лицом человека, который пришёл посмотреть казнь и боится опоздать.
Роман её заметил. Повернул голову, кивнул матери, что-то сказал. Вероника видела это через лобовое стекло, как немое кино, и очень хорошо понимала реплики.
Телефон завибрировал. Инга. Вероника выдохнула и приняла вызов почти с нежностью — как принимают спасательный круг, кинутый мимо, но всё-таки кинутый.
— Ника, ты живая? — весело спросила Инга. — Я тебе с обеда пишу.
— Живая. Сижу в машине во дворе. Провожу тактическую паузу.
— Что случилось-то?
— Ничего особенного, — сказала Вероника. — У подъезда меня ждёт трибунал в составе трёх человек. Свекровь, муж и золовка. Приговор, подозреваю, уже написан.
— За что судят?
— За рассаду.
— За какую рассаду?
— За помидорную, Инга. За перцы, кажется, тоже. Мне утром велели бросить работу и отвезти Регину Павловну на дачу с ящиками. Я сказала «нет».
Инга помолчала. В трубке слышно было, как она чем-то щёлкает.
— Так и сказала — «нет»?
— Так и сказала. Одним словом, без объяснительной записки. У меня, между прочим, приёмка холодильного контура, кто-то же должен следить, чтобы лёд на арене не поплыл.
— И что теперь?
— Теперь мне велено извиниться и перевести деньги за такси, — сказала Вероника. — Компенсация морального ущерба помидорам.
— Ты серьёзно?
— Инга, я тебе клянусь чугунной трубой. Он мне позвонил и выдал: «Извинись перед матерью, живо, и переведи деньги, иначе вылетишь из квартиры».
— Из какой квартиры? — не поняла Инга.
— Вот и я думаю: из какой.
Роман отделился от группы и пошёл в её сторону. Шёл он неторопливо, как идут люди, которые уверены, что им откроют дверь. Вероника посмотрела на него сквозь стекло и почувствовала, как внутри поднимается ровное, тяжёлое, почти приятное раздражение.
— Всё, идёт, — сказала она в трубку. — Начинается вторая серия. В первой серии я утром отказала по телефону, теперь будет очная ставка.
— Держись. Позвони потом.
— Обязательно. Буду вести репортаж с места событий.
Она положила телефон в карман, вышла и закрыла машину. Пиликнул сигнал. Роман остановился в трёх шагах.
— Долго сидишь, — сказал он.
— Дышала. У меня смена восемь часов при минус пяти, я согреваюсь.
— Мать ждёт.
— Я вижу. Могла бы и присесть, там лавочка.
Они пошли к подъезду вместе, но не рядом — она чуть впереди, он на полшага сзади, как конвойный, который стесняется своей должности. Вероника поздоровалась ровно, спокойно, будто идёт с работы в самый обычный вторник.
— Добрый вечер, Регина Павловна. Алла, привет.
Свекровь смерила её взглядом снизу вверх и обратно.
— И это всё? — спросила она. — Больше ничего сказать не хочешь? Извиниться, например.
Вероника сделала честное лицо человека, которому только что предложили извиниться за таяние ледников.
— За что?
— Ты издеваешься?
— Нет, я уточняю. Люблю конкретику.
Роман шагнул вперёд.
— Как за что? — сказал он громко. — Я тебя утром попросил отвезти мать на дачу. У неё рассада, ей нужно было к обеду. Ты что сделала?
— Я? Я услышала и сказала «нет».
— Вот именно! Ты сказала «нет»!
— Замечательно, — кивнула Вероника. — Значит, слух у нас у всех в порядке. Дальше что?
Алла хмыкнула и уставилась в телефон. Она стояла в стороне, но злость от неё шла такая плотная, что можно было ставить палатку и греться.
— Наглая, — сказала свекровь. — Просто наглая. Я стояла с ящиками у подъезда, как… как погорелица. Мне пришлось вызвать такси. С рассадой! Водитель ругался, что земля сыплется.
— Сочувствую водителю.
— Ты мне сочувствуй!
— Регина Павловна, вам я сочувствую тоже. От всей широты души.
Роман взял мать под локоть, будто она вот-вот упадёт, и повернулся к жене.
— Из-за тебя мать потратилась. Тысяча восемьсот. Извинись и переведи деньги.
Вероника посмотрела на него долгую секунду. Потом медленно, аккуратно, чтобы никто не пропустил, сложила фигу и показала ему. Затем повернулась и показала свекрови — так же неспешно, с достоинством, как показывают удостоверение.
— Вот, — сказала она. — Оцените качество. Мать — ваша. Точнее, твоя. Значит, и расходы твои. Так что, мил человек, переведи этой женщине деньги, а меня уволь.
Стало очень тихо. Регина Павловна побелела до цвета своих же ногтей, а потом голос у неё сорвался вверх.
— «Этой женщине»?! Ты слышал? Я для неё — «эта женщина»!
— Я вас как раз пощадила, — сказала Вероника. — Могла бы сказать «гражданка с рассадой».
— Ника! — рявкнул Роман.
— Что «Ника»? Я вам не такси и не грузовая платформа. У меня рабочий день, у меня свои дела, свои планы и свой график, в который вы, кажется, забыли заглянуть. Нужна перевозка — звоните сыну. Или дочери. Вон она стоит, живая, здоровая, с телефоном. Пусть везёт вашу рассаду хоть в Крым.
Алла подняла глаза.
— У меня, между прочим, машина в сервисе.
— А у меня, между прочим, работа.
— Ты вообще берега потеряла, — сказала свекровь.
— Наоборот. Я их наконец нашла и обозначила буйками.
Вероника обошла их и пошла к двери. Ключ, домофон, короткий писк. Она уже взялась за ручку, когда сзади раздался голос свекрови — и адресован он был не ей.
— Рома! Ты зачем меня в это втянул, а? Зачем ты меня сюда притащил? Стой, слушай теперь!
Дверь закрылась мягко, отсекая продолжение. Вероника поднималась пешком, на третий этаж, и считала ступеньки, чтобы не думать о другом.
***
Роман пришёл через десять минут. Разулся, повесил куртку, прошёл в комнату и остановился посередине, как будто искал, куда деть руки.
Вероника переоделась и вышла к нему. Разговор всё равно был неизбежен, а неизбежное лучше встречать в домашних штанах.
— Ну, — сказала она. — Что это было?
— Ты сама всё видела.
— Я видела, как взрослый мужчина организовал матери выезд с ящиками, не поинтересовавшись у водителя. Ты знаешь, что я работаю. Ты знаешь, что машина мне нужна для работы, что я вожу приборы, что у меня замеры. И всё равно потребовал отвезти твою мать на дачу. Ты что же, бессмертный?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Скажи мне, где в твоей голове тот отдел, который решил, что мной можно распоряжаться по телефону, за минуту двенадцать?
Роман сел на подлокотник кресла. Он всё ещё был зол — очень зол, но злость его была растрёпанная, без формы. Он не понимал, куда её девать.
— Я, между прочим, за тебя вступался, — сказал он.
— Когда?
— Когда мать хотела прямо во дворе тебе всё высказать. Я её придержал.
— Ты её притащил, Рома. Ты организовал этот митинг. А потом «придержал». Спасибо, конечно, мой рыцарь.
— Ты могла бы помягче, — сказал он громче. — Ну откажи, ладно, бывает. Но зачем вот так? Зачем при ней фигу? Она это запомнит на всю жизнь.
— Отлично. Значит, память у неё хорошая, и мне не придётся повторять.
— Вместо того чтобы спасибо сказать, что я вообще пытался всё уладить…
— Спасибо, — сказала Вероника. — Ты пытался уладить конфликт, который сам и устроил. Это высший пилотаж, так только пожарные с бензином работают.
Роман хотел ответить, но у Вероники зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, и лицо у неё изменилось — не смягчилось, а стало собранным.
— Да, мам. Что?
Голос в трубке был торопливый, дрожащий.
— Ника, Муська с самого утра хрипит. Лежит и хрипит. И не ест. Я её глажу, а она даже головы не поднимает.
— Дышит часто?
— Часто. И бок ходуном.
— Так. Ничего не давай ей. Я сейчас приеду.
— Ты не сердись, я бы не звонила…
— Я не сержусь. Собери переноску и полотенце. Я через сорок минут.
Она отключилась и пошла в коридор. Муську она помнила пятнистым котёнком, которого мать принесла в шапке зимой девяносто какого-то года. Пятнистый котёнок дожил до возраста, когда его хрип слышен через телефон.
— Ты куда? — спросил Роман.
— К матери. Кошке плохо.
— Кошке.
— Кошке, — сказала Вероника, застёгивая куртку.
— То есть моей матери ты отказала, а к кошке едешь через весь город.
— Твоей матери, Рома, ничего не угрожало, кроме расходов на такси. И у неё есть двое здоровых детей. У Муськи детей нет, есть только моя мать, у которой давление и нет машины.
— Знаешь, как это выглядит?
— Знаю. Прекрасно выглядит. Как приоритеты.
Дверь щёлкнула. Роман остался стоять в коридоре и смотрел на дверь так, будто она была виновата.
Через минуту он услышал во дворе звук её мотора. А ещё через минуту зазвонил телефон. Алла.
— Не ожидала я от тебя, — начала сестра без «привет». — Стоял и молчал. Просто стоял и молчал, пока твоя жена унижала нашу мать.
— А ты что делала? — огрызнулся Роман. — В тряпочку молчала? Ты рядом стояла. Могла бы рот открыть.
— Я не жена ей.
— И я не адвокат.
— Ты муж! Ты обязан!
— Я обязан, ты не обязана, мать вообще святая. Удобно устроились.
Алла помолчала, потом сменила тон на медовый, который у неё означал разведку.
— И где она сейчас?
— Уехала.
— Куда?
— К тёще, — процедил Роман. — Позвонила тёща, у неё кошка захрипела. Старая, облезлая уже, лет пятнадцать. И жена моя — прыг в машину и поехала. Через весь город.
— Погоди, — оживилась Алла. — Твоя тёща живёт в Заречном, это же сорок минут в одну сторону. Она нашей матери отказала — а сама на другой конец города за кошкой? Вот же наглая!
— Аллочка, у тебя лицо довольное, я по голосу слышу.
— Да пошёл ты.
Через минуту Алла уже докладывала матери. Регина Павловна слушала молча, и с каждым словом молчание становилось твёрже.
— Значит, за котом можно, — сказала она наконец. — А мать мужа — нельзя.
— Мам, она просто нас вычёркивает. Принципиально.
— Она не просто вычёркивает. Она его ломает.
— Кого?
— Ромку. Мне показали фигу — а он стоял и хлопал глазами. Она из него делает подстилку. Хочет, чтобы он ходил под ней по струнке, а всю его родню списала в утиль.
Регина Павловна набрала сына. Она собиралась с духом секунд десять — не потому, что боялась, а потому, что подбирала первую фразу. Первая фраза решает всё.
— Значит, так, — сказала она, когда он ответил. — Меня отвезти не захотела. А за котом в другой конец города — пожалуйста. За котом, Рома. Ты понял?
— Мам, не начинай.
— Я спрашиваю: ты кто в своём доме?
— В смысле?
— В прямом. Ты муж или ты подстилка для постельных утех? Меня унизили при тебе, при твоей сестре, во дворе, где меня все знают. А ты промолчал.
— Я…
— Я двадцать девять лет тебя растила не для того, чтобы мне во дворе фигу показывали.
— Мам!
Пошли гудки.
Роман постоял с телефоном в руке, потом оделся и вышел на улицу. Ему хотелось воздуха, магазина, любого действия, где не надо ни перед кем отчитываться.
По дороге позвонила Вероника.
— Я задержусь, — сказала она коротко.
— Насколько?
— Не знаю. Мы в круглосуточную клинику едем.
— Я, между прочим, есть хочу.
— Соболезную, — сказала она и отключилась.
***
У магазина Роман столкнулся со Стасом. Тот стоял с пакетом и курил, весь такой отдохнувший, лёгкий, разведённый дважды и дважды сошедшийся — с одной и той же женщиной, что придавало ему в его собственных глазах статус специалиста.
— О, Ромыч! Ты чего такой, будто тебя оштрафовали?
— Почти.
— Жена?
— И жена, и мать, и сестра. Полный комплект.
Стас засмеялся, не открывая рта, и постучал сигаретой о край урны.
— Знакомая история. Слушай, я тебе честно скажу: эти месяцы, пока я один живу, — как глоток воздуха. Реально. Просыпаюсь — тихо. Прихожу — тихо. Никто мне не рассказывает, куда я не туда поставил ботинки.
— Ты же вроде сходиться собирался.
— Собираюсь. Но пока — отдыхаю. У всех нервы улеглись, представляешь? Она мне даже сообщения нормальные пишет, без восклицательных знаков.
— Понятно.
— А вообще бабы все истеричные, — сказал Стас с видом человека, который открыл закон природы. — Им бы только главной стать. Хоть в мелочи. Вот у меня было: я говорю — покупаем плитку серую. Она — бежевую. Я говорю — серую, я плачу. Она — бежевую, я живу. И всё, война на три недели. При чём тут плитка? Ни при чём. Тут вопрос: кто в доме главный.
— И кто победил?
— Плитка бежевая, — вздохнул Стас. — Но я не сдался, я просто отступил на подготовленные позиции.
— Мощно.
— Ты вот скажи: у тебя из-за чего?
— Мать попросил отвезти на дачу. Жена отказала. Я потребовал извиниться. Она мне фигу показала. При матери.
Стас присвистнул.
— Ого. Это тебе не бежевая плитка. Это уже флаг над рейхстагом.
— Вот и я о чём.
— Ну ты держись. Главное — не сдавай позиции… — начал Стас, но у него зазвонил телефон, он глянул на экран и мгновенно погас лицом. — О, это моя. Всё, я побежал, а то она не любит, когда долго не беру.
И убежал. Специалист.
Роман купил пельмени, дома сварил их, съел прямо из кастрюли, стоя, и не почувствовал ничего, кроме тяжести. Пельмени были как пельмени. Победа не наступила.
Вероника вернулась в начале двенадцатого. Устало сняла куртку, повесила, прошла.
— Ну как? — спросил он нейтрально.
— Возили к ветеринару. Кровь взяли на анализ, сердце слушали. Завтра надо на УЗИ везти.
— Ну да, — сказал Роман. — На кошку у тебя время есть. На мою мать нет.
Вероника посмотрела на него без злости — как смотрят на человека, который в третий раз рассказывает один и тот же анекдот.
— Рома, давай я объясню один раз, спокойно. Мать твоя. Значит, ты решаешь её вопросы. Если тебе будет реально трудно — я помогу. Приболеет, надо в больницу, надо срочно — скажи, я поеду и повезу. Но я не расписание, которое можно менять голосом.
— Скользко у тебя выходит.
— Это не скользко. Это границы.
Тренькнул его телефон. Роман глянул на экран — коротко, мельком — и тут же сунул аппарат в карман, слишком быстро, слишком плотно, как прячут не телефон, а что-то живое.
Вероника это увидела. Она вообще замечала мелкие изменения: работа приучила видеть, где на идеальном льду появляется чуть заметная волна.
— Что, опять любовница беспокоит? — сказала она с усмешкой, почти лениво.
Роман взорвался мгновенно, как сухая ветка.
— Ничего умнее придумать не могла? Ничего умнее, да? Тебе что, весело?!
Вероника замолчала. Она смотрела на него секунды три и за эти три секунды успела пересчитать всё: скорость, громкость, карман, взгляд.
— Как зовут? — спросила она тихо.
— Что?
— Как её зовут, спрашиваю.
— Ты вообще… — Роман задохнулся, махнул рукой и ушёл в комнату.
Он сел на кровать, прижал ладони к коленям и попытался думать. Откуда? Откуда она узнала? Он был аккуратен. Он был идеально аккуратен.
Телефон пиликнул ещё раз. Роман зажал кнопку и выключил его совсем.
Вероника осталась одна. Стояла, опершись о край стола, и раскладывала произошедшее по полкам: отказ, звонок, фига, взгляд в телефон, вспышка. Такая вспышка не бывает от пустого места. Такая вспышка бывает, когда попали.
Её собственный телефон зазвонил. Жанна.
— Ника, привет! — голос у Жанны был звонкий, деловой, немножко нарочитый. — Слушай, я по завтрашнему графику… а Рома дома?
Вероника медленно улыбнулась. Пазл сложился с щелчком, как замок морозильной камеры.
— Дома, — сказала она. — Только у твоего любовника настроение сегодня не романтичное. Он занят: ест пельмени и защищает мать. Ему не до тебя.
Пауза длилась долго.
— Ты… какого чёрта? — выдавила Жанна.
Гудки.
***
Жанна сидела на кухне у себя дома и смотрела на телефон, как на предмет, который её укусил. В голове у неё крутилось одно слово, и слово это было «козёл».
Всё рассказал. Взял и рассказал. Значит, поругались, и он в порыве раскаяния всё выложил. А Вероника ей не просто подруга. Вероника — её начальница. И к её мужу Артёму Вероника относится хорошо, они на дни рождения ходят, Артём ей раз в год чинит машину бесплатно.
Мысль об Артёме была самой холодной. Если Артём узнает — конец. Не скандал, не слёзы, а именно конец, потому что Артём умеет уходить молча.
Она набрала Романа. Он не брал долго, потом взял.
— Что надо? — рявкнул он.
Он в этот момент переодевался и одновременно искал наушники, разгребая ящик тумбочки.
— Что ты ей наболтал?
— Кому?
— Жене своей, кому! Что ты ей рассказал?
— Ничего я ей не говорил, — сказал Роман. — С чего ты взяла?
— С того, что она мне сейчас в трубку сказала: «у твоего любовника настроение не романтичное». Дословно! Или ты рассказал, подлец, или она баба умная и уже всё знает!
Роман поднял голову.
В дверях стояла Вероника. Стояла ровно, руки опущены, и смотрела на него совершенно спокойно. Она слышала только одну его фразу — «ничего я ей не говорил» — но этого хватало: остальное собиралось само, как собирается лёд по первому слою.
Он побледнел. Сказал в трубку какую-то нелепицу — «я перезвоню, я в подъезде» — и выключил телефон полностью, будто это могло что-то отменить.
— Ну, — сказала Вероника. — А теперь давай по пунктам. Каков твой план на будущее?
— В смысле?
— В прямом. Ты человек с планом, я это сегодня во дворе видела. У тебя даже сумма была — тысяча восемьсот. Излагай.
Роман облизнул губы.
— План… умыться. Руки помыть. И чаю.
Вероника кивнула.
— Хорошо. Я поняла. Ты решил держать меня за дурочку.
Она повернулась и вышла. Роман остался сидеть на кровати с наушниками в кулаке, и по спине у него пошёл холодный пот, ровный, как со шланга.
Через минуту из соседней комнаты он услышал её голос — громкий, весёлый, специально громкий.
— Инга, привет! Слушай, у меня новость. У Ромы, оказывается, любовница! Нет, не шучу. Представляешь, какая прелесть?
Пауза. Роман перестал дышать.
— Да ничего я не выдумываю. Есть любовница, живая, тёплая, с телефоном. Нет, имени не знаю, я же не следователь… Ой, ну какая разница. Просто хотела с тобой поделиться радостью.
Инга на том конце провода долго молчала.
— Ника, ты как? — спросила она наконец.
— Прекрасно. Правда прекрасно.
— Ты уверена?
— Инга, я двадцать лет работаю со льдом. Я по звуку слышу, где трещина. Тут звенит на весь каток.
Они попрощались. Инга посидела минуты три, а потом сделала то, что делают все Инги мира: набрала общую знакомую.
— Жанка, привет! Ты сидишь? Держись за стул. Димка… тьфу, Ромка Никин загулял!
— Что? — сказал голос Жанны.
— Загулял, говорю! Всё, пусть заказывает себе гроб на колёсиках, — засмеялась Инга старой детсадовской шуткой. — Ой, ну ты представляешь? Ника мне сама сказала. Смеётся, между прочим.
— А… кто? — спросила Жанна очень аккуратно.
— Да не знает она кто! Говорит, имени нет. Найдёт — расскажет.
— Ага. Ясно. Слушай, у меня тут вода закипела.
Жанна отложила телефон и уставилась в стену. Уже и Инга знает. Уже весь мир знает. А Роман говорил, что ничего не рассказывал.
Значит, врал. Значит, слил её, а теперь строит невинного. Подлец. Настоящий подлец.
И самое главное — если знает Инга, значит, завтра будет знать половина катка. А послезавтра — Артём.
Жанна не спала до четырёх. К четырём у неё созрел план, который ей самой казался гениальным, потому что был честным. Она решила прийти к Веронике первой. Покаяться. Взять всю вину. Попросить только об одном.
***
Утром Вероника приехала на арену к семи. Ночная заливка прошла нормально, температура плиты держалась, зеркало было ровное. Она обошла бортики, ткнула пирометром в трёх точках, записала цифры и поднялась к себе.
В половине десятого в кабинет постучали. Вошла Жанна. Лицо у неё было тщательно накрашенное и от этого ещё более несчастное.
— Ника, — сказала она с порога. — Я пришла сказать. Я виновата.
Вероника подняла голову от журнала.
— В чём?
— Не удержалась я, — Жанна прижала ладони к груди. — Переспала я с Ромой. Один раз… ну, не один. Не важно. Я виновата, я знаю, я готова понести любое наказание.
В кабинете стало очень тихо. Вероника медленно закрыла журнал.
Вчера всё это было подозрением. Злой шуткой, вырвавшейся на раздражении. Она даже собиралась сегодня извиниться перед Жанной — так, между делом, «прости, вчера сорвалась, наговорила глупостей». Она даже фразу придумала.
— Значит, правда, — сказала Вероника.
— Я не отпираюсь! Я сразу пришла, сама! Я честная!
— Честная.
Жанну понесло. Она заговорила быстро, взахлёб, как говорят люди, которым кажется, что скорость речи заменяет смысл. Что это было наваждение. Что он ей звонил первый. Что она сопротивлялась. Что она всё удалила. Почти всё.
— Вот, смотри, — она вдруг достала телефон и стала тыкать пальцем. — Я тебе даже покажу, чтобы ты знала, что я ничего не скрываю. Я скину, честно, всё скину.
Телефон Вероники тренькнул. Один раз, второй, третий.
Она открыла. На фотографиях была Жанна — почти без всего, с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, уверенных, что снимок останется только у двоих. И Роман. Её Роман, с его родинкой под лопаткой, которую Вероника знала наизусть.
— Зачем ты мне это прислала? — тихо спросила Вероника.
— Чтобы честно! — выпалила Жанна. — Чтобы ты видела, что я не вру! Ника, я приму любое наказание, любое, только… — она сглотнула. — Только мужу моему не говори. Артёму. Пожалуйста. Он не переживёт.
— Не переживёт, — повторила Вероника.
— Мы же подруги! — сказала Жанна.
И вот тут Веронику пробило по-настоящему. Не от фотографий — от этих трёх слов, сказанных с искренним, почти детским нажимом.
Она молча выдвинула ящик стола, достала чистый лист бумаги и положила его перед Жанной. Ровно на середину столешницы.
— Что это? — спросила Жанна.
— Бумага.
— Ника…
— Пиши.
— Что писать-то?
— По собственному. По личным мотивам. Мотивы у тебя, я смотрю, очень личные.
Жанна побледнела сквозь пудру.
— Ты меня увольняешь?
— Я тебе даю возможность уйти самой. Разница есть, поверь.
— Ты не имеешь…
— Ручка вон, синяя. Пиши, пока я добрая. У меня доброта, как лёд: держится ровно до плюс одного.
Жанна писала долго, дважды переписывала, потому что рука прыгала. Вероника не помогала и не мешала. Она смотрела в стену над её головой и считала про себя от ста до нуля.
Через час Жанна вышла из офисного здания с пакетом, в котором лежали кружка, две пары сменных перчаток и рамка с фотографией Артёма. Она шла к остановке и ругалась про себя — беззвучно, старательно, длинными предложениями. Виноват Роман. Всё он. Разболтал жене, слил, не смог удержать язык. Лишь бы Артём не узнал. Лишь бы не узнал.
Вероника осталась одна в кабинете. Она положила телефон перед собой и открыла снимки ещё раз. Смотрела долго, спокойно, как смотрят техническую документацию.
Ей хотелось прямо сейчас набрать Артёма. Пальцы уже нашли номер в контактах — «Артём Жаннин, шиномонтаж». Одно нажатие, и чужая семья складывается, как палатка.
Но чего она этим добьётся? Развалит ещё один дом. Правда, Жанна сделала ровно это — развалила её дом, без всяких сомнений и без нажатия кнопки.
Вероника убрала палец с экрана. Не потому, что пожалела. Потому что не хотела быть похожей.
Зато она открыла другой контакт. «Регина Павловна». Выбрала три фотографии — самые красноречивые — и отправила без единого слова. Пусть свекровь полюбуется на сыночка. На того самого, за которого вчера требовали извинений и тысячу восемьсот.
Она ждала звонка. Минуту, десять, полчаса, час. Свекровь не звонила. Алла тоже.
Регина Павловна в это время сидела у себя, глядя на экран телефона. Она знала, кто прислал. Она знала, зачем. И знала, что это значит: развод. Не ссора, не «поругались и помирились», а именно развод, с бумагами, с квартирным вопросом и с внуками, которых теперь не будет.
Она набрала сына. Голос у неё был ровный, деревянный.
— Ромочка. Я твою комнату приберу.
— Что? — не понял он. — Какую комнату?
— Твою. Детскую. Диван там старый, продавленный, но тебе сойдёт. Первое время.
— Мам, ты о чём вообще?
— О фотографиях, — сказала Регина Павловна. — Мне их прислала твоя жена. Три штуки. С девицей.
Роман задохнулся.
— Мам…
— Молчи. Слушай. У тебя два пути. Первый: ты идёшь и валяешься у неё в ногах. Валяешься, слышишь? Не разговариваешь, не объясняешь — валяешься и вымаливаешь. Может, простит.
— А второй?
— А второй — собираешь вещи. Диван я протру.
— Мам, но ты же вчера сама…
— Вчера я была дурой, — сказала она. — Я думала, она тебя ломает. А ты, оказывается, сам сломался. Мне вчера фигу показали — обидно. А сегодня мне стыдно. Это, знаешь, разные весовые категории.
Гудки.
Роман сидел на скамейке у автобусной остановки, и до него доходило медленно, слоями. Мать сдала. Сестра молчит. Работа — через неделю новый объект, шлюзы, а он не может даже вдохнуть нормально.
Он набрал Жанну. «Абонент недоступен». Набрал ещё раз — то же самое. Она его заблокировала за десять минут до этого, аккуратно и навсегда, вместе с перепиской и фотографиями в облаке.
Он набрал жену. Гудков не было вообще. Заблокирован.
Он сидел ещё минут пять и смотрел на свои руки. Потом внутри у него поднялось знакомое, спасительное, злое упрямство: если тебя выгоняют — уйди сам. Если тебя бросают — брось первым. Это была единственная позиция, на которую он умел отступать.
Он открыл приложение госуслуг и подал заявление на развод. Всё оказалось просто: пара нажатий, подтверждение, «заявление отправлено». Никакого грома.
Он положил телефон на скамейку рядом и подумал, что всё это началось с рассады.
Вероника в это время была ещё на работе. Она только что сняла со стола их семейную фотографию — та, где они на набережной, он в дурацкой панаме, она смеётся, обоим по двадцать восемь.
Она держала рамку и перебирала цепочку: сначала просьба отвезти свекровь. Потом требование извиниться и перевести деньги. Потом фига. Потом его взгляд на телефон — короткий, слишком быстрый. Потом её злая шутка, толкнувшая первую костяшку домино.
Всё рухнуло за сутки. Ровно за сутки, от звонка в машине до листа бумаги на столе.
Что лучше — жить в неведении или знать правду? Она честно взвесила оба варианта, как взвешивают показания двух приборов. Неведение — это когда ты годами ходишь по льду, под которым промоина, и радуешься, какое ровное зеркало.
Лучше знать. Даже если знание значит, что брак обречён.
Телефон подмигнул уведомлением: «Поступило заявление о расторжении брака. Требуется ваше подтверждение».
Вероника усмехнулась — коротко, желчно, без веселья. Успел первым. Конечно. Это же так важно — успеть первым.
Она достала из ящика только что убранную фотографию, посмотрела на панаму, на смеющуюся себя, и опустила рамку в мусорную корзину под столом. Стекло тихо стукнуло о жестяное дно.
Потом открыла приложение и нажала «Подтвердить».
