Вероника захлопнула багажник, вытерла ладони о джинсы и оглянулась на калитку. Дед Пётр Ильич стоял в резиновых сапогах на босу ногу, в старом кителе поверх футболки, и держал в руке пучок укропа, как будто это был скипетр. За его спиной дымилась труба летней кухни, а на верёвке качались два вафельных полотенца.
— Ты банки-то забрала пустые? — крикнул он.
— Забрала, Пётр Ильич. Шесть штук.
— Семь было.
— Одна у вас с окурками стоит на крыльце. Я её трогать побоялась, вдруг это экспонат.
Дед хмыкнул и потряс укропом. Он был сухой, жилистый, с руками, которыми сорок лет ворочал штурвал речного буксира, и теперь эти руки с тем же упорством ворочали землю. Три года назад он впервые приехал сюда и пропал: сначала на неделю, потом на месяц, потом навсегда.
— В субботу приезжайте, — сказал он. — Баню истоплю. У меня веники дубовые, с прошлого года, злые.
— Я передам.
— Ты не передавай. Ты привези. Передать — это как в море бутылку кинуть.
— Пётр Ильич, вы капитан, вам виднее.
Она села за руль, сдала назад по узкой колее и ещё в зеркале видела, как дед машет укропом. Дорога до города занимала сорок минут, из них двадцать — по разбитой грунтовке, где машина клацала подвеской, как челюстью. Вероника любила эти сорок минут больше, чем всё остальное в неделе.
Телефон зазвонил на выезде на трассу. Свекровь. Лариса Григорьевна умела звонить именно тогда, когда человек только-только начал дышать ровно.
— Ника, ты у отца была? — спросила свекровь вместо «здравствуй».
— Была. Продукты отвезла, кран на кухне подтянула.
— Он там не мёрзнет? Дом-то старый.
— Дом не старый, дом добротный. Мёрзнет он только когда вы звоните.
— Очень остроумно, — сухо сказала Лариса Григорьевна. — Ты знаешь, у меня работа, у меня санаторий, у меня сто двадцать диет в день, я не могу мотаться по грунтовкам.
— Я и не прошу.
— Ты не просишь, ты намекаешь. Это хуже.
Вероника перехватила руль левой рукой, правой поправила зеркало. Она давно научилась разговаривать со свекровью так, будто идёт по льду с полными вёдрами: молча и мелкими шагами.
— Он вас в баню зовёт на выходные, — сказала она. — Всех.
— Нет-нет-нет, — Лариса Григорьевна засмеялась и оборвала себя. — Баня — это дело молодых. Мне после парилки давление скачет так, что я потом двое суток лежу как утопленница. Езжайте с Артёмом.
— Хорошо.
— И вообще, я рада, что папа туда перебрался. Он там при деле, при грядках, при своих помидорах. И квартира не пустует, вы живёте. Всем удобно.
— Всем, — согласилась Вероника.
— Ты каким-то тоном это говоришь.
— Я за рулём, у меня один тон — усталый.
Свекровь ещё что-то сказала про смородину, которую надо обязательно перекопать, и отключилась. Вероника выдохнула и включила поворотник. До дома оставалось десять минут, и она уже прикидывала, что в холодильнике есть куриное филе, а значит, ужин будет.
Телефон зазвонил снова, у самого двора. Ксения.
— Ну? — сказала подруга. — Помирились?
— Ксюш, дай мне хотя бы во двор заехать.
— Заезжай и отвечай.
Вероника припарковалась носом к бордюру, заглушила мотор и откинулась на подголовник.
— Мир шаткий, — сказала она. — Как понтонный мост. Ходить можно, но не бегать и не прыгать.
— То есть неделю не разговаривали, а теперь разговариваете?
— Теперь мы обмениваемся сведениями. «Хлеб кончился». «Я поздно». «Ты видела мою зарядку». Полный роман.
— Господи, — сказала Ксения. — Шесть лет, и «ты видела мою зарядку».
— Дед его в баню зовёт на выходные. Может, там и склеим. У печки люди добрее.
— У печки люди краснее, а не добрее, — отрезала подруга. — Ты мне так и не сказала, из-за чего вы сцепились в тот раз.
— И не скажу.
— Ника.
— Ксюш, это наше внутреннее. Как в организме: у всех есть селезёнка, но не всем её показывают.
Ксения фыркнула, но отстала. Вероника не врала — она просто не выкладывала подруге всё. Не выкладывала, как Артём три раза подряд спускал зарплату за неделю: сначала на новый чемодан из какого-то технологичного пластика, потом на «дегустационный сет» для собственного портфолио, потом просто на что-то, о чём отчитываться отказался.
Она тянула дом одна. Коммуналку, продукты, ремонт стиральной машины, зимнюю резину, лекарства матери, бензин до дачи. И это бы ещё ничего, если бы Артём хотя бы делал вид, что ему неловко. Он не делал. Он объяснял.
А ещё дважды он не ночевал дома. Первый раз сказал, что заночевал у Руслана, второй раз — что у Руслана же, «мы там до трёх сидели». Руслан был женат, у него было двое детей и жена, которая гостей не выносила физически. Вероника это знала, но проверять не поехала — есть вещи, которые узнаёшь и потом не можешь развидеть.
***
Она открыла дверь своим ключом и сразу увидела в коридоре сумку. Большую, спортивную, с распахнутой пастью. Артём стоял над ней на коленях и укладывал внутрь свёрнутые рубашки — аккуратно, рукав к рукаву, как человек, который очень уважает свои рубашки.
— Опять с ночевкой? — спросила Вероника, не разуваясь, стоя в дверях.
Он поднял голову. И она сразу поняла: он ждал этого вопроса. Не боялся — ждал. Как боксёр ждёт, когда противник откроется.
— Опять, — сказал Артём. — Да, с ночёвкой. Ты меня достала, Ника. Достала со своими счётчиками, со своими подсчётами, со своим лицом следователя.
— Я всего лишь спросила.
— Ты всегда «всего лишь спрашиваешь». А потом два часа лекция про то, кто в этом доме взрослый.
— Потому что в этом доме взрослый один, и он сейчас стоит в куртке и ботинках.
Артём поднялся. Он был высокий, ухоженный, с той аккуратной щетиной, которую подравнивают по линеечке. Водный сомелье — так называлась его должность в ресторане, где он рассказывал гостям про минерализацию, про «мягкую воду с бархатным финишем» и про то, что к рыбе нужна вода с низким содержанием натрия.
— Слушай, — сказал он. — А не проще нам разбежаться?
Вероника не ответила. Она сняла куртку и повесила её на крючок, потому что руки требовали действия.
— Ты слышала? — повторил он громче. — Разойтись. Ра-зой-тись. Пожить отдельно. Навсегда.
— Слышала.
— И?
— И я пытаюсь понять, что не так, — сказала она. — Вслух пытаюсь, ты уж потерпи. Мы ругаемся — да. Я где-то виновата — согласна, я не сахар, я язва и я всё помню. Но давай посчитаем.
Она подняла ладонь и загнула большой палец.
— Первое. Деньги. Ты за полгода принёс в дом сумму, на которую можно купить два колеса. Не машину — два колеса.
— Начинается.
— Второе, — она загнула указательный. — Ремонт крана, счётчики, техосмотр, лекарства — всё я. Ты в это время выбирал себе куртку с мембраной.
— Она мне нужна для работы.
— Третье, — загнула средний. — Ты дважды не ночевал дома и оба раза соврал, потому что у Руслана жена гостей на порог не пускает, а ты этого не проверил.
— Ты за мной следишь?
— Я тебя знаю. Это дешевле слежки, — сказала она и загнула безымянный. — Четвёртое. Ты в этом доме живёшь как постоялец. Хороший постоялец, вежливый. Только вот платит за него кто-то другой.
— Договаривай.
— Договариваю, — Вероника загнула мизинец, и получился кулак. — Ты стал альфонсом, Артём. Просто с квартирой и с мембранной курткой.
Он побледнел так, что щетина стала синей. Слово попало. Оно было маленькое, старомодное, почти смешное — и попало точно.
— Альфонс, значит, — сказал Артём. — А, альфонс! Что, обидно, да? Обломно кормить мужика?
— Обломно кормить мужика, который считает, что делает мне одолжение.
— Ну так больше этого не будет! — он подхватил сумку и рванул молнию. — Всё, расходимся. Ты — туда, — он ткнул пальцем в дверь. — А я — сюда, — и ткнул большим пальцем себе за плечо, в сторону спальни.
Вероника посмотрела на его палец. Потом на дверь. Потом снова на палец.
— Красиво распределил, — сказала она.
— Как есть.
И тут она вдруг почувствовала не боль, а странное облегчение — такое бывает, когда после долгого гнилого зуба наконец берут щипцы. Зачем лечить гангрену, если ногу проще отрезать. Живой останешься, ходить будешь хуже, но будешь.
— Хорошо, — сказала она. — Расходимся.
Артём моргнул. Он явно рассчитывал на другое: на «давай поговорим», на слёзы, на «Артёмчик, ну куда ты на ночь глядя».
— Так просто? — спросил он.
— А что тут сложного? Ты предложил, я согласилась. Мы наконец-то в чём-то совпали.
— Ты пожа… — начал он и осёкся, потому что фраза была слишком затасканной даже для него. — Ладно. Ладно! Отлично.
Он влез в кроссовки, не развязывая шнурков, подхватил сумку и вышел. Дверь он не хлопнул — прикрыл, аккуратно, как воспитанный человек.
А через три секунды Вероника услышала на площадке его голос. Он не отошёл даже на пролёт.
— Всё, — сказал Артём в трубку. — Всё сказал. Достала. Да. Да, сейчас буду.
«Всё сказал». Она стояла в коридоре и повторяла эти два слова. Не «мы поругались», не «я ухожу» — «всё сказал». Отчёт. Значит, был тот, кому он обещал сказать.
Мать когда-то говорила ей: мужик просто так не уходит в пустоту. Он всегда меняет одно на другое — мать на жену, жену на новую женщину. У него всегда есть запасной аэродром, потому что летать без посадочной полосы он не умеет и боится.
Вероника достала телефон и посмотрела на время. Половина девятого. Куриное филе так и лежало в холодильнике.
***
Ксения позвонила через двадцать минут — как будто у неё внутри стоял датчик.
— Ника, я не могу успокоиться. У меня диспетчерская гудит, лифт в двенадцатом доме встал с людьми, а я про тебя думаю.
— Займись лифтом.
— Уже поехала бригада. Говори.
— Артём предложил развестись, — сказала Вероника. — Полчаса назад. Собрал сумку и ушёл.
В трубке стало тихо, только где-то далеко пищала рация.
— Как, — сказала Ксения. Не вопросом, а как будто её ударили под колено. — Ника, шесть лет. Шесть! Мы у вас на новоселье сидели, я тебе шторы помогала вешать. Почему?
— Я не знаю точно.
— Не ври мне.
— Хорошо. Предполагаю: женщина.
— Какая женщина?
— Понятия не имею. Он же не представил её мне в коридоре.
— Ника, ты сейчас шутишь, а я реветь буду.
— Не надо реветь, — сказала Вероника. — Всё к этому шло, честно. Просто оно шло медленно, как товарняк, а сегодня доехало.
— Я приеду.
— Не приезжай. Я хочу побыть одна. Не потому что мне плохо, а потому что мне надо перестроить голову.
— Позвонишь?
— Позвоню.
Ксения положила трубку и осталась сидеть на диване с телефоном в ладонях. Денис вышел из ванной, вытирая полотенцем голову, — большой, коротко стриженный, с полосой загара на шее от ремешка снаряжения.
— Кто? — спросил он.
— Ника.
— И?
— Артём от неё уходит, — сказала Ксения. — Развод. Только что объявил и ушёл с сумкой.
Денис перестал вытирать голову.
— Причина?
— Она думает, что баба.
— Она думает или она знает?
— Ника точно знает только то, что он несколько месяцев спускал зарплату на себя, а она тащила всё. И дважды не ночевал дома, — Ксения посмотрела на мужа. — Дэн, мне так её жалко, что аж злость берёт. Она же нормальная. Она же вкалывает.
— Знаю.
— Лучше бы ты был у Ники мужем, — сказала Ксения. — А не этот… козёл в мембранной куртке.
Денис перекинул полотенце через плечо.
— Ну так ещё не поздно, — сказал он. — Поменяемся местами. Я к ней, ты к нему. Ему как раз жильё нужно.
Ксения медленно повернула голову.
— Ты сейчас пошутил.
— Я твою же шутку вернул. С процентами.
— Мою шутку можно, а твою — нельзя.
— Это как? — спросил Денис.
— А вот так. Женская логика, читай инструкцию, — Ксения встала и ушла на балкон, обиженно выпрямив спину.
Денис постоял, посмотрел на закрытую балконную дверь и полез в шкаф за ветровкой. Он работал спасателем-кинологом: восемь лет вытаскивал людей из-под завалов, из леса, из воды, и привык, что если человек уходит под лёд, кто-то должен хотя бы крикнуть ему направление.
Артёма он знал давно. Не любил, но знал.
Денис вышел во двор, дошёл до детской площадки и набрал номер.
— Слушаю, — сказал Артём.
— Это Денис. Ты где?
— Иду.
— Куда?
— По адресу.
— Артём, — сказал Денис. — Я по-мужски спрашиваю. Что у вас случилось?
— А ты уже в курсе, — усмехнулся Артём. — Ника твоей жене нажаловалась. Быстро, да? Полчаса — и весь город.
— Она не жаловалась. Она сказала факт.
— Факт такой: разводимся. Мне надоело. Шесть лет мне объясняли, как я живу неправильно.
— А правильно — это как?
— Правильно — это когда тебя не считают, — сказал Артём. — Не пересчитывают, как мелочь в кармане.
— Понял, — сказал Денис. — И у тебя, конечно, никого нет.
— Есть, — легко ответил Артём. — Зачем врать. Есть женщина. Алиса.
Денис остановился.
— Алиса, — повторил он.
— Что, знакомое имя?
— Не сказал бы. Она откуда?
— Работает в соляной пещере. Администратором. Слышал про такое? Люди приходят, дышат солью, платят деньги.
— Слышал, — сказал Денис. — Волосы тёмные, короткая стрижка, маленькая, лет тридцати?
Артём помолчал секунду.
— Тридцать два. Ты откуда её знаешь?
— Мы туда собаку возили. Не в пещеру, в соседний кабинет, там ветеринарный вход, — сказал Денис. — Живёт на съёмной, где-то у путепровода?
— На съёмной, да, — Артём начал раздражаться. — Ты чего меня допрашиваешь? Ты сейчас скажешь, что вы там с ней роман крутили?
— Нет. Я просто уточняю, — сказал Денис. — Она разведённая.
— Разведённая. И что? Я тоже теперь буду разведённый.
Денис посмотрел на качели, которые кто-то оставил раскачанными.
— Артём, — сказал он. — А про сына она тебе говорила?
Пауза длилась дольше, чем нужно.
— Что за бред, — сказал Артём. — Какой сын.
— Обычный. Пять лет. Мальчик.
— Ты путаешь.
— Может, и путаю, — согласился Денис. — Я же её видел один раз.
— Один раз видел, а знаешь, сколько ребёнку лет?
— Он с ней был.
Артём засопел в трубку.
— Ну и что, — сказал он наконец. — Ну ребёнок. Он у бабушки живёт, наверное. Она говорила что-то про свою мать в области.
— Значит, всё-таки говорила.
— Слушай, — Артём завёлся. — Ты мне кто? Отец? Совесть? Иди свою жену воспитывай.
— Дело твоё, — спокойно сказал Денис. — Только готовься: сюрпризы впереди. Они у таких историй всегда впереди, никогда сзади.
— Спасибо, буду ждать с цветами.
Артём сбросил вызов и остановился под фонарём в двух домах от нужного подъезда. Внутри у него всё горело — не от стыда, а от злости. Ему было противно, что его обсуждают. Что Ника кому-то сказала. Что Денис звонит с этим своим спасательским голосом.
«Если знает Денис — через день узнает мать, — подумал он. — А раз так, чего тянуть».
Он сел на скамейку у чужого подъезда, вытащил телефон и открыл портал госуслуг. Форма заявления на расторжение брака открылась быстро, как будто ждала. Он ткнул «взаимное согласие», проверил данные, поставил галочки и нажал «отправить».
Потом посидел ещё немного, чувствуя себя человеком, который принял мужское решение.
***
Вероника сидела на полу в коридоре, привалившись спиной к тумбе, когда телефон пискнул. Уведомление. «Поступило заявление о расторжении брака. Требуется ваше подтверждение».
Она прочитала. Посмотрела на время: девять сорок одна. Он ушёл в половине девятого.
— Быстро, — сказала она вслух. — Даже за хлебом так не бегал.
Она подумала: а что, собственно, тянуть. Он решил. Он не слушает. Он тратит деньги на себя и объясняет это тонкой душевной организацией. Он хамит. Он ставит палец в сторону двери. Такие мужчины не останавливаются на пальце — рано или поздно палец превращается в кулак.
Вероника подтвердила.
Потом встала, прошла в спальню и вытащила из-под кровати большой чемодан из технологичного пластика — тот самый, за который была отдана целая зарплата. Открыла шкаф.
Она укладывала быстро и без злорадства: рубашки стопкой, свитера рулонами, обувь в пакет, бритву и пенку в косметичку, зарядки в наружный карман. Даже носки скатала попарно. Через сорок минут чемодан был полон и застёгнут, и Вероника выкатила его в коридор, к двери.
А в квартире у путепровода Артём стоял у окна кухни и смотрел в телефон.
— Всё, — сказал он. — Подтверждено.
— Что подтверждено? — Алиса вышла из комнаты в халате, с полотенцем на голове.
— Расторжение. Она подтвердила заявление.
— Уже?
— Уже. Через час, — он усмехнулся. — Даже приятно. Хоть в чём-то расторопная.
Алиса подошла и заглянула в экран.
— Ты серьёзно вот так, через приложение? — сказала она. — Как пиццу заказал.
— А как надо? Голубя послать?
— Не знаю. Как-то это… — она поправила полотенце. — Ладно. Оставайся, поздно уже.
— Не могу, — Артём начал натягивать джемпер. — Мне надо закончить начатое.
— Что закончить?
— Квартирный вопрос.
Алиса скрестила руки на груди и тут же опустила их.
— Утром съезди.
— Нет.
— Тём, десять вечера.
— Именно поэтому. Утром человек просыпается умный, а ночью — сговорчивый, — сказал он. — Я быстро. Часа полтора.
— А если она скандал?
— Пусть. Я в своём праве.
Он поцеловал её в висок, скорее обозначил, чем поцеловал, и вышел. В лифте посмотрел на себя в зеркало, поправил воротник и остался доволен.
***
В дверь позвонили в двадцать три ноль пять. Вероника открыла сразу — она сидела в коридоре на пуфике и ждала.
Артём вошёл хозяином. Ботинки не снял, прошёл на два шага вглубь и остановился, оценивая обстановку.
— Умница, — сказал он. — Не стала тянуть с подтверждением. Уважаю.
— Стараюсь.
— Теперь по делу, — он сунул руки в карманы. — Квартира за мной, давай тихо и мирно. Она дедова, дед — мой дед, я его единственный внук. Ты тут прописана не была, вещей у тебя немного. Истерику не устраивай, я не изверг: даю тебе день. Ну, два. Соберёшься спокойно, вывезешь, я даже машину помогу нанять.
Вероника молча встала. Взялась за ручку чемодана, развернула его и толкнула вперёд — так, что он проехал по ламинату и ткнулся колёсами Артёму в носок ботинка.
Артём посмотрел вниз. Потом на неё. И засмеялся.
— Ой, милочка, — сказал он. — Перепутала. Это тебе за дверь, а не мне. Ты, видимо, не поняла, чей это дом.
— Это ты не понял, — сказала Вероника. — Сядь.
— Я постою.
— Стой. Так даже лучше падать, — она сложила руки. — Итак. Квартира принадлежала Петру Ильичу. Это ты знаешь.
— Знаю, спасибо.
— Пётр Ильич три года назад впервые приехал на дачу моей матери. Влюбился в неё, как в женщину. И остался.
— Дальше.
— Моя мать на дачу не ездит третий год, у неё колени. Дача стояла бы пустая. И вот два взрослых человека — мой дед по нашей общей линии и твой родной — сели и подумали. Головой. Что бывает редко.
— Ника, короче.
— Короче — так короче, — она загнула большой палец. — Первое. В апреле они провели обмен. Не устно, не «по-родственному», а сделку. Мать продала ему дачу. Он продал ей квартиру. Обе сделки прошли через регистрацию. Оба довольны.
Артём смотрел на неё, и на его лице ещё держалась усмешка, но она уже съезжала набок.
— Второе, — Вероника загнула указательный. — Собственник этой квартиры — Тамара Викторовна. Моя мать. Твоя, между прочим, теперь уже бывшая тёща.
— Ты врёшь.
— Третье, — она загнула средний. — Мы живём здесь по её разрешению. Устному. Она разрешила дочери. Про зятя разговора не было.
— Ты врёшь! — повторил Артём громче.
— Четвёртое, — загнула безымянный. — Тебе никто не сказал не из вредности. Тебе сказали. Дед в мае за столом говорил: «Всё, теперь я хозяин дачи по-настоящему». Ты тогда ответил: «Красиво, деда» — и уткнулся в телефон.
— Это была шутка про грядки!
— Пятое, — Вероника сжала кулак. — Не веришь — позвони деду. Прямо сейчас. Он не спит, он до полуночи телевизор смотрит.
Артём выхватил телефон. Пальцы попали не туда, он выругался — сдержанно, без грязи — и наконец нашёл номер.
— Деда! — сказал он. — Не спишь? Слушай, вопрос. Квартира твоя… ну, наша, в которой мы живём. Она ведь на тебе?
В трубке долго и обстоятельно говорили. Вероника видела, как у Артёма меняется лицо: сначала оно было напряжённым, потом стало недоумевающим, а потом просто пустым.
— То есть как продал, — сказал он. — Кому продал… Тамаре Викторовне? Ты серьёзно?.. А дача… А, дача теперь твоя… Ага. Ага. Нет, я не кричу. Я не кричу, деда!.. А почему мне никто…
Он послушал ещё.
— В мае, — сказал он. — За столом. Ну да. Помню, конечно, помню.
Дед что-то спросил.
— Нет, в баню в субботу не приеду, — сказал Артём и отключился.
Он опустил руку с телефоном. Постоял. Потом поднял глаза.
— Ты знала, — сказал он.
— Знала.
— И молчала?
— Я не молчала. Я не отчитывалась, — сказала Вероника. — Ты никогда не спрашивал, потому что был уверен, что тебе всё положено по факту рождения. У тебя вся жизнь так: вода дорогая, куртка мембранная, квартира дедова, жена рабочая.
— Это подло.
— Подло — это когда предупредили, а человек не услышал, — сказала она. — А то, что случилось, называется «невнимательность».
Артём шагнул к ней.
— Отдай ключ, — быстро сказала Вероника, и, пока он не понял, сунула руку в карман его куртки и вытащила связку. Ключ от квартиры был на отдельном кольце, с брелоком в виде рыбки — она сама его когда-то купила.
— Ты чего? Отдай!
— Не отдам. Он не твой.
Она распахнула входную дверь настежь. Потом взялась за чемодан и выкатила его на площадку — тот загрохотал колёсами по порогу.
— Ника…
— На выход, — сказала она.
— Подожди. Стой. Давай спокойно поговорим, — Артём вдруг сменил тон, и это получилось так фальшиво, что стало почти жалко. — Мы же с тобой шесть лет. Ну погорячились оба. Заявление можно отозвать, там срок есть.
— Нельзя, — сказала Вероника. — Не потому что закон. Потому что я не хочу.
— Ты меня из-за квартиры выставляешь?
— Я тебя выставляю из-за пальца, — сказала она. — Ты сегодня показал пальцем: ты — туда, я — сюда. Я запомнила направление.
Она взяла его за рукав и потянула. Артём был выше и тяжелее, но человек, которого выгоняют, всегда весит меньше, чем человек, который выгоняет. Он оказался на площадке рядом с чемоданом и сам не понял как.
— Спасибо тебе, кстати, — сказала Вероника, держась за ручку двери.
— За что?
— За мужской поступок. Ты первый раз за шесть лет что-то сделал сам, без напоминаний. Заявление подал. Я оценила.
— Ты…
Дверь закрылась.
***
На площадке горела лампа, и от неё падал жёлтый круг. Артём стоял в этом круге с чемоданом и не мог заставить себя нажать кнопку лифта.
Злость подступала волнами, и каждая волна находила себе виноватого.
Дед. Старый упрямый капитан, который на восьмом десятке полез ковыряться в земле и переписал городскую квартиру на чужую женщину ради шести соток с помидорами. И ведь сказал за столом. Один раз. Между супом и вторым.
Мать. Лариса Григорьевна, которая наверняка всё знала и промолчала, потому что ей так было удобнее: отец при грядках, сын при жилье, никаких хлопот, никаких грунтовок, сто двадцать диет в день.
Денис. Ходячая спасательная служба. «Сюрпризы впереди». Знал ведь. Не про квартиру — про ребёнка. И сказал так, чтобы посадить занозу.
Но главная была она. Вероника. Молчала, улыбалась, чинила краны, возила деду продукты — и всё это время под ней лежал фундамент, а под ним — ничего. Он верил, что квартира дедова, а значит, по умолчанию его. Он на этом стоял, как на полу.
Телефон зазвонил. Мать.
— Артём, ты дома? — сказала Лариса Григорьевна. — Мне тут Ника звонила, звала в баню к деду. Я, конечно, отказалась, мне после парилки плохо. А вы поедете?
— Нет, — сказал Артём.
— Почему? Отец обидится.
— Потому что мы развелись, — сказал он. — Сегодня. И она меня выставила за дверь. Я стою на площадке с чемоданом.
Трубка задохнулась.
— Как развелись? Артём! Что значит — развелись?!
— Значит, что заявление подано и подтверждено.
— Кем подано?!
— Мной.
— Тобой?! — Лариса Григорьевна повысила голос так, что стало слышно эхо в её коридоре. — Ты с ума сошёл? А жить где? А квартира?
— А квартира, мать, теперь у Тамары Викторовны, — сказал Артём. — Дед в апреле обменял. Ты, конечно, не знала.
Пауза была короткая, но красноречивая.
— Ну… он что-то говорил, — сказала свекровь. — Про дачу. Я не вникала, у меня работа.
— Ясно, — сказал Артём. — Всё, я не могу говорить.
— Артём! Артём, а ты куда сейчас?! Ко мне?!
Он отключился.
К матери он не собирался. У матери была однокомнатная, диван и её вечное «сними ботинки, я только вымыла». К матери он поедет через неделю, когда закончатся деньги.
Пришло сообщение от Алисы: «Ну как ты там? Всё нормально? Я не сплю».
Артём смотрел на экран и думал, что бы такое написать. «Развёлся». Это правда. «Стою на лестничной площадке с чемоданом, без квартиры, без прописки, без плана». Тоже правда, но такую правду женщинам не пишут — по крайней мере, в первый месяц.
Он вдруг ясно понял простую вещь: если бы он знал, что квартира не дедова, он бы никогда, ни за что не подал заявление. Он бы терпел лекции, счётчики, «ты видел мою зарядку», он бы даже, может, взял вторую смену. Потому что жить на съёмной, платить за чужие стены и слушать ночью чужой лифт — это не для него.
Всё уже было сделано. И виновата в этом, по его мнению, была только Вероника.
Он набрал ответ: «Всё решилось. Еду к тебе».
И, укатывая чемодан к лифту, впервые за вечер подумал о том, что у Алисы, кажется, действительно есть сын. Пять лет. Мальчик.
***
Вероника заперла дверь и постояла с ключом в кулаке. Потом прошла в комнату, села на диван и набрала Ксению.
— Ну?! — заорала подруга. — Ну что?! Как ты там?!
— Развелись, — сказала Вероника. — Муж покинул место постоянной дислокации. Теперь в бегах.
— Что?
— Уехал. С чемоданом. С полным.
— Ника, ты можешь по-человечески? — Ксения почти всхлипнула. — Я третий час места себе не нахожу, а ты как военная сводка!
— По-человечески: он вернулся ночью, объявил, что квартира его, и предложил мне два дня на сборы.
— А ты?
— А я объяснила, что квартира моей матери. С апреля.
Ксения замолчала.
— Как — твоей матери?
— Так. Дед с ней поменялся: она ему дачу, он ей квартиру. Всё по закону, всё через регистрацию.
— И он не знал?!
— Он слышал, — сказала Вероника. — Слышал и не услышал. Это разные вещи… — она осеклась и усмехнулась. — В общем, он позвонил деду, дед подтвердил. И тогда я открыла дверь.
— И он ушёл?
— Ушёл. Я, честно говоря, немного помогла.
— Господи, — сказала Ксения. — Ника. Ты сейчас плакать будешь?
— Нет.
— Точно?
— Ксюш, у меня сегодня был день, в котором я пять раз загибала пальцы, — сказала Вероника. — На слёзы просто не осталось программы.
— Я приеду.
— Не сегодня. Завтра.
Ксения помолчала.
— Дэн с ним разговаривал, — сказала она. — Я не хотела говорить, но раз уж… У Артёма женщина. Алиса. Администратор в соляной пещере.
— Пусть дышит солью, — сказала Вероника. — Полезно для дыхательных путей.
— Ты железная.
— Я не железная. Я просто наконец выспалась вперёд.
Они попрощались. Вероника посидела ещё минуту, потом посмотрела на часы: полночь без десяти. Дед не спит, дед смотрит телевизор.
— Пётр Ильич, — сказала она, когда трубку сняли. — Не разбудила?
— Меня разбудить — это надо буксиром, — сказал дед. — Ну что, доигрались? Он мне тут звонил, орал.
— Доигрались. Простите.
— Ты-то за что извиняешься? — рассердился дед. — Я его сам не пойму. Тридцать лет мужику, а ума как у чайки: где кинули — там и кричит.
Вероника усмехнулась.
— Пётр Ильич, а можно я в субботу приеду? Одна. Или с подругой.
— В смысле — можно? — возмутился дед. — Ты чего это, разрешения спрашиваешь? Приезжай, конечно! Веники есть, дубовые, злые. Печь я с обеда затоплю.
— А вам не будет неловко? Всё-таки я теперь бывшая…
— Кому бывшая? Ему бывшая, — отрезал Пётр Ильич. — А мне ты кто? Ты мне человек, который каждую неделю по грунтовке трясётся с сумками. Я, знаешь, различаю.
— Спасибо.
— Ты подругу-то бери, — сказал дед. — И мужа её бери, у меня дров много, пусть колет. А я вас, если что, сам попарю. Я парю так, что люди новыми выходят.
— Пётр Ильич!
— А что, — довольно сказал дед. — Я капитан. У меня рука лёгкая.
Вероника положила трубку и вдруг поняла, что улыбается. Париться она будет только с Ксенией, и никакого капитана к вениками не подпустит — но сказать об этом можно и в субботу.
Она прошла по коридору, подняла с пола валявшийся пакет, повесила куртку ровнее и щёлкнула выключателем в прихожей.
Было обидно, что шесть лет закончились вот так — за один вечер, чемоданом по ламинату. Но это всё равно было лучше, чем ещё шесть лет считать чужие траты и делать вид, что понтонный мост — это мост.
В субботу будет баня, злые дубовые веники и дед, который различает людей.
А остальное — как-нибудь потом.
