Вадим поставил свой кожаный портфель на мой письменный стол. Прямо на счета, которые я только что разложила.
— Мам, мы должны поговорить. Серьезно.
Его сестра, Катя, демонстративно отодвинула стул подальше от Маши, моей сиделки.
Воздух в кабинете мгновенно стал другим.
Мой кабинет, всегда пахнущий воском для мебели и старыми книгами, наполнился резким, дорогим парфюмом Кати. Он смешался с холодным запахом табака от Вадима.
— Я слушаю, — сказала я. Мой голос не дрогнул. Я привыкла быть скалой для всех.
Маша стояла у двери, бледная, как бумага. Она со мной уже пять лет. Пять лет, которые эти двое почти не появлялись в этом доме.
— Мы тут посовещались, — начал Вадим, открывая портфель. Он всегда любил «совещаться» за моей спиной.
— Это касается твоего… ну, состояния. И твоего будущего.
Катя нетерпеливо перебила:
— Мама, мы решили сдать тебя в дом престарелых.
Я медленно сняла очки и протерла стекла.
Вот оно. Не «предлагаем», не «давай обсудим». А «сдаем». Как вещь в багаж. Как старый диван, который везут на дачу доживать свой век.
— Ради твоего же блага, — торопливо добавила Катя, поймав мой тяжелый взгляд.
Она не знала. Она еще ничего не знала.
Вадим тут же достал глянцевую, яркую брошюру. Пансионат «Серебряный Век». На картинке улыбались седые старики, похожие на актеров, играющих в гольф на идеальном газоне. От этой фальшивой бодрости меня затошнило.
— Мам, пойми, это единственное логичное решение, — заговорил он своим «разумным» тоном, который я ненавидела. — Мы не можем позволить тебе жить одной.
— Я не одна. Со мной Маша.
Катя громко фыркнула.
— Эта Маша? Мам, прекрати. У нее нет медицинского образования. У тебя давление скачет. А если, не дай бог, что серьезное? Инсульт? Она что сделает?
— Она пять лет делает все, — отрезала я. — Она видела меня в этом доме чаще, чем вы оба вместе взятые.
— Мы работаем, мама! — взвилась Катя. — Мы зарабатываем деньги! В том числе и на твое будущее!
«На свое будущее», — подумала я, глядя на ее новые часы, сверкнувшие на запястье.
— Маша уже не справляется, — методично продолжил Вадим, игнорируя вспышку сестры. — Мы говорили с врачом. Тебе нужен круглосуточный сестринский уход. Профессиональный.
— С врачом? — я прищурилась. — С каким еще врачом? Мой врач, Аркадий Львович, был у меня во вторник. Он сказал, что мои анализы лучше, чем у многих молодых.
Вадим замялся всего на секунду.
— Ну… это был другой специалист. Независимый. Понимаешь, в «Серебряном Веке» есть все. Бассейн. Процедуры. Физиотерапия.
— Это, должно быть, стоит огромных денег, — заметила я.
— Ну… — Катя вдруг отвела взгляд в сторону. — Наследство… то есть, твой дом… он с лихвой покроет расходы. Мы как раз и хотели обсудить… детали.
Ах, вот оно. Детали.
Они уже мысленно продали мой дом. Мой кабинет, где пахло воском. Мою библиотеку.
Маша у двери тихонько всхлипнула. Она все слышала.
— Машенька, принеси нам, пожалуйста, воды, — попросила я ее. Громко и четко.
Я дала ей повод выйти, умыться. Увидев ее слезы, Катя только раздраженно закатила глаза.
— Вечно она ноет. А ты ее защищаешь.
— Она мне как дочь, — сказала я.
Это была чистая правда. Я вспомнила, как два года назад слегла с тяжелейшим гриппом. Катя прислала сообщение: «Мам, не звони, у меня совещание, пей аспирин». А Маша не спала трое суток, меняя мне компрессы и отпаивая бульоном с ложечки.
Катя рассмеялась. Сухо, коротко.
— Мам, не смеши. Дочь — это я. А она — прислуга. И пора бы ей знать свое место.
Вадим снова открыл свой портфель, делая вид, что не слышал сестру.
— Катя, не начинай. Мам, давай по-деловому. Мы уже все устроили. Место забронировано. Завтра утром за тобой приедет машина.
Завтра. Утром.
Они не спрашивали. Они ставили перед фактом. Моя жизнь, мой дом, мои вещи — все это уже было аккуратно упаковано в их «логичный» план.
— А Маша? — спросила я, глядя прямо на Вадима.
— А что Маша? — Вадим искренне удивился и пожал плечами. — Мы ее рассчитаем. Щедрое выходное пособие. За счет продажи… ну, ты поняла.
Они уже делили шкуру. И щедро распоряжались моими деньгами.
Я, Елизавета Андреевна, была для них просто статьей расходов. И большим, неудобным источником будущих доходов.
— Вы все очень хорошо продумали, — сказала я.
— Конечно, мама, — Вадим улыбнулся. Впервые за весь вечер. — Мы же твои дети. Мы заботимся о тебе.
В этот момент в кабинет бесшумно вернулась Маша. С подносом, на котором стояли три стакана воды.
Она поставила воду и посмотрела на меня. В ее глазах была паника и отчаяние.
Я ей едва заметно улыбнулась.
И взяла со стола не брошюру пансионата. А тяжелую бордовую папку из нижнего ящика своего стола.
— Что ж, — сказала я, открывая папку. — Раз уж мы заговорили о «деталях», «расходах» и «будущем»… У меня для вас тоже есть новости.
Вадим и Катя переглянулись. Их деловой настрой мгновенно сменился плохо скрываемым, жадным любопытством.
Наверное, они решили, что в папке — завещание. Или дарственная. Что я сломалась и сейчас сама отдам им то, за чем они пришли.
— Что это? — спросил Вадим, пытаясь заглянуть в папку.
— Это тоже касается «расходов», — медленно проговорила я. — Ваших.
Я достала первый лист.
— Катя, милая. Ты просила у меня в прошлом месяце «в долг» триста тысяч. На «развитие бизнеса».
Катя напряглась.
— Мам, это тут при чем? Мы же о твоем здоровье говорим.
— О моем здоровье. Конечно. — Я подвинула ей банковскую выписку. — Вот только эти деньги ушли не на бизнес. Они ушли на погашение твоего автокредита. За ту самую машину, на которой ты сейчас приехала.
Лицо Кати вспыхнуло.
— Ты… ты следишь за мной?
— Ты сама дала Маше номер счета для перевода. А она у меня девочка внимательная. И очень исполнительная.
Вадим посмотрел на сестру с раздражением.
— Кать, ты совсем? Брать у матери на машину и врать про бизнес?
— А ты молчи! — огрызнулась она.
Я достала второй лист.
— Вадим. А это твой «стартап». Который «вот-вот выстрелит». Помнишь, ты просил меня стать соинвестором? Два миллиона. Два года назад.
Я положила перед ним документ о ликвидации его ООО. С многотысячными долгами перед налоговой.
— Фирма закрыта полгода назад, — спокойно констатировала я. — Деньги, как я понимаю, испарились.
— Мама, это не твое дело! — его «разумный» тон треснул. — Это риски! Ты не понимаешь в бизнесе!
— Я понимаю в цифрах. И я понимаю, что вы оба считаете меня не просто старой, а выжившей из ума. Считаете меня своим личным банкоматом, который можно просто сдать в утиль, когда он начнет задавать неудобные вопросы.
Я посмотрела на Машу, которая замерла у стены.
— Машенька, ты боялась, что они выкинут тебя на улицу. Они это и озвучили. «Щедрое выходное пособие».
Маша опустила глаза.
Катя перешла в наступление. Ее лицо исказилось.
— Да что ты привязалась к этой прислуге! Да, мы хотим продать дом! Потому что это наше наследство! Тратить его на сиделку, которая обвела тебя вокруг пальца, мы не собираемся!
— Ваше? — я подняла бровь. — Катюша, ты, видимо, так торопилась, что забыла основы. Наследство становится «вашим» только после моей смерти. А я, к вашему разочарованию, еще жива.
— Мама, прекрати этот цирк! — вмешался Вадим. Он уже понял, что «по-деловому» не вышло. — Мы действуем в твоих интересах! Ты становишься… рассеянной. Ты тратишь деньги на… — он кивнул на Машу, — …на посторонних людей. Ты забываешь. Врач подтвердил…
— Ах, тот самый «независимый специалист»? — я улыбнулась. — Которого вы наняли? Который должен был дать заключение о моей недееспособности?
Оба замолчали.
Я попала в точку.
Воздух в комнате стал густым. Стало трудно дышать от их неприкрытой, холодной ярости.
— Я так и знала, — я откинулась на спинку кресла. — Вы решили не просто сдать меня в богадельню. Вы решили сначала лишить меня права голоса. Права распоряжаться своим имуществом.
— Это ложь! — выкрикнул Вадим.
— Это правда, — тихо сказала Маша со своего места у двери. — Я слышала, как вы говорили об этом в коридоре. Пока думали, что я на кухне. Вы говорили… про опекунство. И что какой-то нотариус уже «готов» и ждет.
Катя бросила на нее взгляд, полный яда.
— Ах ты… Подслушивала?
— Маша, — остановила я ее. — Спасибо.
Я посмотрела на своих детей. На этих красивых, успешных, тридцатилетних чужих мне людей.
— Вы просчитались, — сказала я. — Вы думали, что я старая, больная и глупая. Вы так торопились поделить все, что даже не удосужились проверить факты.
— О чем ты? — процедил Вадим.
Я достала из бордовой папки последний документ. Свежий, еще пахнущий типографской краской, скрепленный синей лентой.
— Вы говорили о «деталях». О «расходах». О «наследстве». Так вот, вы правы. Пора обсудить детали.
Я положила документ на стол, прямо поверх брошюры «Серебряного Века».
— Этот дом, — я обвела рукой кабинет, — и все, что в нем. Мои счета. Мои акции. Все, что вы так мысленно любили и делили… Вам больше не принадлежит.
Катя непонимающе уставилась на бумагу.
— Что… что это?
— Это, милая моя, — сказала я, наслаждаясь каждым словом, — новое завещание. И договор ренты. Подписанный неделю назад.
Вадим схватил документ. Его пальцы дрожали. Он читал быстро, его лицо становилось белее мела. Он, в отличие от Кати, понимал юридические формулировки.
— «На имя… Марии Егоровны Степановой…» — прошептал он. — «Договор пожизненной ренты с иждивением…»
Он поднял глаза. В них был ужас.
— Ты… Ты все отписала сиделке?
Катя издала какой-то странный, булькающий звук.
— Мама, ты сошла с ума! Ты не могла!
— Могла. И сделала, — твердо ответила я. — В обмен на пожизненный уход. Который Маша мне и так оказывала. В отличие от вас.
Я посмотрела на Машу. Она плакала. Но теперь это были не слезы страха. Это был шок.
— Маша пять лет мыла меня. Кормила меня, когда у меня не было сил ложку держать после операции. Ты, Катя, в это время постила фотографии из Дубая. Маша читала мне вслух, когда вы «были заняты» и не отвечали на звонки. Она стала мне настоящей дочерью. А вы… вы просто пришли делить шкуру.
— Мы отменим это! — взревела Катя. — Мы подадим в суд! Ты невменяемая!
— Попробуйте, — улыбнулась я. — Вот только в этой же папке лежит заключение Аркадия Львовича. И еще двух независимых психиатров, которых я пригласила сама. О том, что я нахожусь в трезвом уме и ясной памяти. Яснее, чем у вас двоих, ослепленных жадностью.
Я встала. Ноги немного дрожали, но я выпрямилась во весь рост.
— Так что, дети мои… Машина завтра, говорите? Она вам не понадобится. Ни завтра. Ни когда-либо еще. А теперь — уходите.
Вадим молча смотрел на документ. Он понял. Он понял, что договор ренты оспорить практически невозможно. Это не завещание. Это сделка, совершенная при жизни.
Катя же бросилась ко мне.
— Мама! Ты не можешь! Я твоя дочь! Ты сломаешь мне жизнь!
— Свою жизнь ты сломала сама, — сказала я. — В тот момент, когда решила, что мать можно «сдать».
Я повернулась к Маше.
— Машенька, проводи, пожалуйста, моих… гостей.
Маша, вытирая слезы, подошла и широко открыла дверь кабинета.
Катя смотрела то на меня, то на Машу. В ее глазах смешались ярость, неверие и паника.
— Ты еще пожалеешь об этом, старая дура… — прошипела она.
— Я жалею только об одном, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Что не сделала этого на пять лет раньше.
Вадим наконец оторвал взгляд от бумаг. Его лицо было неподвижным, как маска.
Он схватил Катю за локоть.
— Катя, пошли. Здесь больше нечего делать.
— Я никуда не пойду! — она вырвала руку. — Это мой дом! Половина этого дома — моя!
— Уже нет, — холодно сказал Вадим. Он смотрел не на меня, а на Машу. — Она нас сделала. По-умному.
Он бросил на стол глянцевую брошюру «Серебряного Века».
— Ты, — он ткнул пальцем в Машу, — ты воровка. Ты ее обработала.
Маша вздрогнула, но не отступила от двери.
— Я Елизавету Андреевну люблю, — тихо, но твердо сказала она.
— Любишь! — рассмеялась Катя. — Ты любишь ее деньги! Ее дом! Ты будешь гореть в аду за это, тварь!
— Перестань, — процедил Вадим. Он силой потащил сестру к выходу из кабинета. — Ты только позоришься.
— Она поплатится! Я всем расскажу, как эта приживалка обманула старую…
Грохот входной двери прервал ее вопли.
Они ушли.
Воздух в кабинете еще дрожал от их криков. Резкий, чужой запах парфюма Кати все еще висел в воздухе, смешавшись с запахом злости и табака.
Маша стояла, прислонившись спиной к дверному косяку. Она сползла по нему и села прямо на пол, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись.
Я постояла немного, приходя в себя. Ноги гудели. Вся эта сцена отняла у меня, кажется, остаток сил.
Я медленно обошла стол и подошла к ней.
— Машенька.
Она подняла на меня заплаканное лицо.
— Елизавета Андреевна… я… я не знала… Про завещание… я…
— Я знаю, что ты не знала, — сказала я. — Иначе бы ты не плакала сейчас от страха, что я на тебя подумаю. Вставай.
Я протянула ей руку. Она уцепилась за нее, как утопающая. Я помогла ей подняться.
— Они… они такие… — прошептала она.
— Они такие, какие есть, — сказала я. — Закрой, пожалуйста, дверь кабинета. На защелку.
Маша кивнула и повернула ключ в замке.
Тихий щелчок прозвучал громче, чем крики Кати.
Он отрезал.
Я вернулась к своему креслу и тяжело опустилась в него.
Вот и все. Сражение, о котором я знала, но которое боялась начинать, закончилось.
Маша подошла ко мне, все еще всхлипывая.
— Елизавета Андреевна… вам… вам плохо? Может, воды? Или лекарство?
Я посмотрела на нее. На эту худенькую женщину, которая пять лет терпела мои перепады настроения, которая меняла мне белье, когда я не могла встать, и которая только что выдержала такой удар.
— Нет, Маша. Мне… хорошо. — Я похлопала ее по руке. — Мне давно не было так… правильно.
Она смотрела на меня, и слезы снова покатились у нее из глаз.
— Ну, хватит, — сказала я. — Ревешь, как будто кого-то похоронила. А мы, кажется, наоборот, только-только жить начинаем.
Она засмеялась сквозь слезы.
Я откинулась на спинку кресла.
— Ты знаешь… я, кажется, ужасно проголодалась.
Маша тут же вытерла глаза.
— Сию минуту! Я вам… что-нибудь легкое? Йогурт?
— Нет, — сказала я. — Сделай-ка мне омлет. С большим количеством сыра. И, пожалуйста, свари горячего какао.
— Какао? — она удивленно улыбнулась. Я не просила его уже пару лет.
— Да. Самого сладкого.
— Уже бегу, Елизавета Андреевна!
Она выпорхнула из кабинета.
Я осталась одна.
Я посмотрела на свой стол. На бумаги. На банковские выписки.
И на глянцевую брошюру «Серебряного Века», которую Вадим так и оставил лежать. «Ради твоего же блага».
Я взяла ее в руки. Посмотрела на фальшивые улыбки нарисованных стариков.
Я медленно, с наслаждением, разорвала ее пополам.
Потом еще раз. И еще.
И бросила обрывки в корзину для бумаг.
Из кухни доносился легкий стук венчика — Маша взбивала яйца. И скоро потянулся тонкий, теплый, уютный аромат ванили.
«Завтра, — подумала я, закрывая глаза. — Завтра нужно будет позвонить Аркадию Львовичу. Поблагодарить».
А сегодня можно просто отдохнуть. В своем собственном доме.
Прошло три месяца.
За окном кабинета валил густой, тяжелый снег. Он ложился на ветки старой ели, и в комнате было по-зимнему светло и спокойно.
Резкий запах парфюма Кати давно выветрился. Теперь в кабинете снова пахло воском, книгами и чуть слышно — ванилью. Маша полюбила какао и часто варила его по вечерам.
Я сидела в своем кресле, укрытая пледом, который Маша мне связала. Не тем, старым, а новым, мягким, как облако.
Маша сидела напротив, в кресле поменьше, и читала мне вслух. Не по обязанности, а просто потому, что нам обеим нравился этот роман.
Внезапно зазвонил телефон.
Мы не ждали звонков. Аркадий Львович всегда звонил по утрам, а больше нам, по сути, никто и не был нужен.
Маша отложила книгу и пошла к аппарату, стоявшему на столике у двери.
— Слушаю, — сказала она.
Я наблюдала за ней. Она слушала несколько секунд, и ее лицо медленно изменилось. Не испуг, как в тот вечер. А скорее… брезгливость. И жалость.
Она прикрыла трубку ладонью и посмотрела на меня.
— Елизавета Андреевна… — тихо сказала она. — Это Катерина.
Я кивнула.
— Что она хочет?
— Она… плачет, — Маша понизила голос до шепота. — Говорит, что Вадим влез в какие-то огромные долги и скрывается. А у нее… у нее банк забрал машину за неуплату. Ту самую.
Я молчала.
— Она… она просит не у вас, — торопливо добавила Маша. — Она просит у меня. «В долг». Говорит: «Ты же теперь богатая, тебе ничего не стоит помочь сестре».
Сестре.
Катя не могла просто попросить. Ей нужно было унизить и попытаться манипулировать. Даже сейчас.
Я смотрела на Машу. На эту женщину, которая по документам была хозяйкой моего дома. Которая могла бы сейчас сделать что угодно.
Я видела, как в ней борется природная доброта и приобретенный опыт.
— Что мне ей сказать? — спросила Маша.
Я не стала ей приказывать. Я просто пожала плечами.
— Решай сама, Маша. Ты хозяйка.
Маша смотрела на меня еще секунду. Потом она глубоко вздохнула, и в ее взгляде появилась та же твердость, что была у меня в тот вечер.
Она убрала ладонь от трубки.
— Катерина? — ее голос прозвучал ровно и холодно. — Нет. Мы не можем вам помочь.
Она послушала еще мгновение. Видимо, на том конце провода начались проклятия.
— Пожалуйста, не звоните больше по этому номеру, — сказала Маша.
И медленно, не бросая, а аккуратно положила трубку на рычаг.
Она вернулась в кресло. Руки ее слегка дрожали.
— Я… я правильно?
— Ты сделала так, как сделала бы дочь, — тихо сказала я.
Я протянула ей руку. Она взяла мою ладонь в свои, и ее руки тут же согрелись.
— На чем мы там остановились, милая?
Маша взяла книгу.
— Глава десятая. Героиня только что получила письмо…
— Ах, да, — кивнула я. — Читай.
Она начала читать.
А за окном падал снег, укрывая землю чистым, белым покровом. И в этом доме, в моем доме, было очень спокойно.
Прошел почти год.
Мое здоровье, на удивление, стало крепче. Аркадий Львович шутил, что «спокойствие — лучшее лекарство». Мы с Машей жили мирно. Я снова начала понемногу выходить в сад, опираясь на ее руку.
Катя больше не звонила. Вадим исчез. Я почти поверила, что кошмар закончился.
Был сухой, золотой октябрь. Я сидела в гостиной у окна, разбирая старые письма.
Маша пошла в аптеку за моим лекарством от давления. «Я быстро, Елизавета Андреевна, только забрать заказ».
Она всегда была быстрой.
Но прошел час.
Потом полтора.
Я начала волноваться. Позвонила ей на мобильный. Длинные гудки, потом сброс.
Сердце заколотилось. Я позвонила еще раз. И еще.
Телефон зазвонил у меня в руке. Неизвестный номер.
Я ответила, пальцы дрожали.
— Маша?
— Здравствуй, мама.
Вадим.
Его «разумный» голос был таким же спокойным, как и год назад. Но теперь от этого спокойствия веяло могилой.
— Где Маша? — выдохнула я.
— Маша с нами. С Катей. Они сейчас… беседуют.
Я услышала на том конце провода приглушенный женский крик. И звук удара.
— Что вы делаете? — закричала я.
— Катя немного… не в себе, — все так же ровно пояснил Вадим. — Она потеряла все. Она винит Машу. Она считает, что Маша должна вернуть ей то, что украла.
— Это я ей все дала! Вы не имеете права!
— Мы имеем право. Мы — семья. А она — никто.
Я слышала, как Катя на том конце провода кричит: «Подписывай, тварь! Подписывай!»
— Что вам нужно, Вадим? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ты же умная женщина, мама. Ты все понимаешь. Договор ренты можно расторгнуть. По обоюдному согласию. Нотариус уже здесь. Ждет только подписи Маши.
— Она не подпишет…
— О, она подпишет, — в голосе Вадима проскользнула сталь. — Катя очень убедительна, когда доведена до отчаяния. Вопрос в другом. Что сделаешь ты.
— Я…
— У тебя есть выбор. Ты можешь прямо сейчас позвонить в полицию. Они приедут, начнут поиски. Но, боюсь, Машу они найдут не сразу. И не совсем… целой. Катя очень злится.
Я вцепилась в телефон.
— Или… — продолжил он. — Ты можешь просто сидеть и ждать.
— Ждать чего?
— Ждать, когда мы приедем. Мы с Катей. Чтобы обсудить «детали». Твоего будущего.
Он сделал паузу.
— Маша все подпишет, мама. Она уже почти согласилась. Она передаст нам дом. И тогда… мы вернемся. И нам снова понадобится твоя помощь.
— Какая?
— Чтобы ты подтвердила нотариусу, что на Машу не давили. Что это было ее добровольное решение… ради твоего же блага. Чтобы ты не волновалась.
Он снова выдержал паузу.
— Подумай, мама. У тебя есть час. А у Маши… у нее этого часа может и не быть, если Катя не получит то, что хочет.
В трубке раздались короткие гудки.
Я опустила телефон.
Я посмотрела в окно. На садовой дорожке не было корзины с бельем. Был чистый, золотой октябрь.
Но в моем доме снова пахло страхом.
Я была одна. И я поняла, что у меня нет выбора.
