Юбилей закончился хорошо, и это уже было маленьким чудом. Свечи задули с первого раза, торт с золотой цифрой доехал целым, никто не поссорился из-за места за столом. Ксения возвращалась домой в самом лёгком настроении, каким её редко удавалось поймать за последние месяцы.
— Ты видела, как она держала нож над этим кремом? — смеялся Артём, поворачивая руль. — Как будто он ей лично что-то должен.
— Ты сам полчаса выравнивал цифру шестьдесят пять, — отозвалась Ксения. — Она у тебя всё время сползала набок, как настроение к вечеру пятницы.
— Зато сфотографировали красиво.
— Красиво, — согласилась она. — Я даже спрятала телефон, чтобы не портить момент.
Дома было тихо, тепло и по-хорошему пусто. Ксения сняла туфли, поставила их ровно, потянулась, покрутила головой. Прихожая пахла ничем, и это было приятно — просто своё жильё, просто вечер, просто конец длинного дня. 😌
— Хорошо, что всё позади, — сказала она. — Ещё бы неделю таких приготовлений — и я бы начала разговаривать с посудой.
— Кстати о неделе, — Артём прошёл в комнату, сел на диван, положил локти на колени. — Есть разговор.
— Начало интригующее. Как в объявлении «отдам котёнка в хорошие руки», где котёнку четыре года и он весит восемь килограммов.
— Погостишь недельку у моей мамы, её после юбилея до сих пор трясёт, — спокойно сообщил муж.
Ксения остановилась посреди комнаты. Она не изменилась в лице, только слегка приподняла брови и подошла ближе, чтобы видеть его глаза. Разговор явно начинался не там, где заканчивался.
— Трясёт? — переспросила она. — Мы её вчера чуть на руках не носили. Она пела. Дважды.
— Пела, а потом посмотрела фотографии, — Артём поморщился. — И поняла, что ей шестьдесят пять. Она сидела до утра и повторяла, что жизнь прошла. Ты вообще способна кому-то сочувствовать?
— Способна. Но сочувствие — это не подписка с автоматическим списанием, — ответила Ксения. — Давай подробности. Почему именно я и почему неделя?
Артём выпрямился, и в его голосе сразу появились те железные нотки, которые он берёг для решённых вопросов. Ксения знала эту интонацию: она означала, что решали без неё, а сообщают ей последней.
— Потому что ты женщина, у тебя это легче получается, — сказал он. — Поговоришь, посидишь рядом, отвлечёшь. Мне ей нечего сказать, я не умею вот это всё.
— Прекрасная логика, — кивнула Ксения. — Ты не умеешь говорить со своей матерью, поэтому говорить с ней поедет человек, с которым она восемь лет общается через тебя, как через переводчика.
— Не преувеличивай, вы нормально общаетесь.
— Мы вежливо общаемся. Это другой вид спорта, — она села в кресло напротив. — И знаешь, вежливость — штука хрупкая. Её легко сломать, если жить в одной квартире и делить одну ванную.
— Неделя — это не «жить», — отмахнулся он.
— Неделя у неё — это не неделя, — сказала Ксения. — Это испытательный срок. Дальше будет: «Ну ты же уже привыкла».
Артём отвёл взгляд, и в этот момент она поняла, что попала точно. Он слишком быстро начал искать телефон, слишком старательно листал что-то на экране, слишком долго молчал для человека, у которого всё честно.
— Артём.
— Что?
— Сколько там на самом деле недель?
— Ты сейчас устроишь скандал из ничего, — резко сказал он. — Как всегда. Я прихожу с нормальным предложением, а получаю допрос.
— Ты приходишь с расписанием моей жизни, — уточнила она. — Расписания я люблю читать до конца. Особенно мелкий шрифт.
Он встал, прошёлся по комнате туда и обратно, и заговорил быстро, глотая слова, будто боялся, что его перебьют.
— Хорошо. Хорошо! Не неделя. Три месяца. Может, четыре. Ей нужен человек рядом, ей страшно, она в себя пришла и увидела старуху в отражении! А эта квартира стоит пустая, пока мы каждый месяц выкидываем деньги на ветер!
— Погоди, — Ксения подняла руку. — Квартира стоит пустая? Мы в ней сидим. Я в ней даже сплю иногда, между делами.
— Ты меня понимаешь прекрасно! Я говорю о деньгах! Сдадим — будет доход. Ты живёшь у моей матери, приносишь пользу, а я…
— А ты? — тихо спросила она.
— А я поживу отдельно, — выдохнул Артём. — Мне нужно побыть одному. Я устал. Я хочу почувствовать, что у меня есть своя жизнь, понимаешь? Хоть немного свободы!
Ксения медленно откинулась в кресле. Она смотрела на него внимательно, спокойно, и от этого спокойствия у него дёргалась щека. 😐
— Итак, план, — произнесла она. — Меня — к твоей матери сиделкой и громоотводом. Квартиру — жильцам, деньги — в общий котёл, который почему-то стоит у тебя. Тебя — на свободу, где ты будешь чувствовать свою жизнь. Скажи, а в этой твоей свободе жена вообще предусмотрена? Или она идёт как дополнительная опция за отдельную плату?
— Не переворачивай!
— Я не переворачиваю, я всего лишь читаю вслух то, что ты написал, — сказала Ксения. — Ты, между прочим, забыл одну мелочь. Эта квартира — моя. Дед оставил. Ты в ней гость, которого я очень люблю, но гость.
— Опять ты про свою квартиру! — он сорвался почти на крик. — Восемь лет я это слышу! Мы семь…
— Не надо, — мягко перебила она. — Это слово в таком контексте звучит как купон на скидку.
Он снова сел, потёр колени ладонями, попытался сменить тон на разумный. Получилось плохо: голос всё равно шёл вверх, как закипающая вода.
— Ксюша. Ей шестьдесят пять. Она одна. Ты хочешь, чтобы она сидела и разговаривала со стенами?
— Я хочу, чтобы она разговаривала с сыном, — ответила Ксения. — С родным. Тем самым, который её растил в своём воображении как удобную бабушку и вдруг обнаружил, что она человек со страхом смерти.
— Мне некогда!
— А мне, значит, некогда мне, — сказала она. — Слушай, у меня есть встречное предложение. Ты едешь к матери. На три месяца. Я остаюсь здесь, честно скучаю и раз в неделю привожу вам продукты. Как тебе такая схема?
— Это бред!
— Почему? — она развела руками. — Она твоя. Ты её знаешь тридцать восемь лет. Ты в курсе, какие передачи она смотрит и как она относится к открытым окнам. Я даже не знаю, с какой стороны она спит.
— Потому что мужчина не может…
— Может, — сказала Ксения. — Мужчина может всё, что может человек. Просто иногда ему удобнее назвать это женским.
Артём вскочил, шагнул к ней, и в его лице было столько злости, что она невольно отметила: вот теперь честно, вот теперь без обёртки.
— Ты бессердечная! — выпалил он. — Ты вообще пустая внутри! Тебе на всех наплевать, кроме себя!
— Заметь, — ровно ответила Ксения, — я на всех не наплевала. Я всего лишь отказалась переехать. Разница между «не буду жить с твоей матерью» и «пусть она умирает» примерно как между «не хочу борщ» и «сожгите поле».
Телефон зазвонил в самый неподходящий момент, и Артём схватил его так, будто это была спасательная верёвка. Он включил громкую связь — то ли по привычке, то ли специально, чтобы Ксения услышала правильные слова.
— Артёмушка, ну что, ты поговорил? — раздался голос Людмилы Аркадьевны, дрожащий, надломленный, отработанный до блеска. — Она согласилась?
— Мы обсуждаем, — быстро сказал он.
— Что там обсуждать? — голос окреп на глазах. — Я всю ночь глаз не сомкнула. Я увидела на этих фотографиях чужую женщину. Мне нужен живой человек рядом, а не пустая квартира! Ксения, ты слышишь меня?
— Слышу, Людмила Аркадьевна, — отозвалась Ксения. — С юбилеем вас ещё раз. Торт получился достойный.
— Какой торт! — вскинулась та. — Ты мне про торт, когда у меня жизнь под откос! Ты пойми, у тебя дел никаких, ты дома сидишь со своими стекляшками…
— С витражами не работаю, если вы об этом, — спокойно уточнила Ксения. — И дома я не сижу, я дома работаю. Это как с рыбалкой: сидит человек, а рыба всё равно ловится.
— Не умничай! — резко бросила свекровь. — Тебя просят помочь семье!
— Меня просят переехать и обслуживать, — сказала Ксения. — Это разные просьбы. Первую я бы обсудила, вторую — нет.
— Ты слышишь, Артём?! — голос взлетел. — Она отказывает! Мне! После всего!
— После чего именно? — вежливо поинтересовалась Ксения. — Просто чтобы я знала размер долга. У меня хорошая память, я никому не должна и никому не позволяю выписывать мне счета.
Артём выключил громкую связь так резко, что чуть не выронил телефон. Он ушёл в спальню и говорил там минут пятнадцать — быстро, приглушённо, извиняющимся тоном, который у него включался только для матери. Ксения не подслушивала. Она просто сидела и складывала в голове факты, как складывают детали, чтобы понять, что за механизм собирают у тебя за спиной.
Вернулся он собранным и почти торжественным. Так возвращаются люди, получившие инструкцию.
— Значит так, — объявил Артём. — Жильцы приедут в воскресенье. Смотреть.
— Куда приедут?
— Сюда, — он выдержал паузу. — Пара, спокойные, без животных. Я уже показывал им фотографии.
Ксения встала. Медленно, без резких движений, и от этой медлительности он невольно сделал шаг назад.
— Ты показывал мою квартиру чужим людям, не сказав мне ни слова, — произнесла она. — Артём, это уже не разговор о твоей матери. Это разговор о тебе.
— Я решаю бытовые вопросы! — вспыхнул он. — Кто-то должен думать о деньгах!
— Думать — прекрасно. Но ты не думал, ты распоряжался, — сказала она. — Есть разница между «давай посчитаем» и «я тут всё продал, подпиши».
— Ты вечно всё усложняешь! Нормальные женщины…
— Стоп, — Ксения подняла палец. — Как только в аргументе появляются «нормальные женщины», это значит, что аргументы закончились и в дело пошли декорации.
— Ты сейчас сломаешь всё! — заорал он. — Всё, что я выстраивал!
— Ты выстраивал схему, в которой я — мебель с функцией сочувствия, — ответила она. — Мебель, извини, тоже иногда имеет мнение. Особенно если она хозяйка помещения.
В дверь позвонили ближе к девяти. Вероника вошла, не снимая куртки, окинула взглядом комнату, брата, потом Ксению — и сразу стало ясно, что она приехала не мириться.
— Ну что, семейный совет? — спросила она. — Артём, ты уже сообщил, что берёшь путёвку?
Тишина продлилась ровно два вдоха. Артём открыл ладонь, будто собирался что-то объяснить, и не нашёл слов.
— Какую путёвку? — Ксения повернулась к сестре мужа.
— На двенадцать дней, — сказала Вероника. — Он мне вчера полчаса рассказывал, как устал и как ему нужно перезагрузиться. Один. Оплатил с денег, которые взял с этих ваших жильцов вперёд, за три месяца.
— Вероника! — рявкнул Артём.
— Что «Вероника»? — она сняла куртку и бросила её на подлокотник. — Мне надоело. Мне надоело каждый день слушать, как мать стонет в трубку, что жизнь прошла, и как ты ей поддакиваешь и обещаешь привезти Ксению. Знаете, что он ей сказал? «Не переживай, она приедет, куда ей деваться».
Ксения посмотрела на мужа. Он стоял и дышал, часто, зло, как человек, у которого вырвали из рук готовый чертёж. 😳
— Значит, залог ты уже взял, — сказала она. — За квартиру, которая тебе не принадлежит. И потратил на отдых, в котором меня нет.
— Я имел право! Я вложился в этот ремонт!
— Ты выбирал плитку и один раз ругался с мастером, — ответила Ксения. — За такие подвиги дают благодарность, а не долю. И вообще, милый, у меня к тебе один вопрос. Ты хотел свободы. Свободу тебе никто не запрещал. Зачем для свободы понадобилось сдавать мою квартиру и сдавать в аренду меня?
— Потому что так удобнее! — выкрикнул он. — Всем удобнее! Она успокоится, ты будешь при деле, я отдохну!
— Всем — это тебе, — сказала она. — Ты просто перепутал слова «семья» и «обслуживание».
Вероника достала телефон, нашла нужное, положила на стол экраном вверх, чтобы всем было видно.
— Вот переписка, — сказала она. — Тут он пишет, что «жена посидит у матери до зимы, а дальше по обстоятельствам». Тут пишет, что «мать надо кому-то сбросить, я так больше не могу». Слово «сбросить», Ксюша. Про родную мать.
— Ты за этим приехала? — тихо процедил Артём. — Меня утопить?
— Я приехала, чтобы больше не быть в этом соучастницей, — отрезала Вероника. — Мать я люблю. Но я не собираюсь помогать тебе делать из чужого человека прислугу, чтобы ты уехал греться. И, кстати, ей нужны не сиделки. Ей нужно, чтобы сын хоть раз в неделю приехал и посидел с ней два часа без телефона в руках.
— Я работаю!
— Ты уклоняешься, — сказала Ксения. — Это тоже занятие, но денег не приносит.
Артём резко развернулся к ней, и голос его сорвался в высокий, некрасивый крик.
— Да что ты вообще о себе думаешь?! Кто ты без меня?! Ты одна останешься, поняла? Никому ты не нужна со своим характером!
— Артём, — Ксения даже не повысила тон. — Ты сейчас угрожаешь мне одиночеством, стоя в квартире, откуда я тебя могу попросить выйти в течение вечера. У тебя, я бы сказала, слабая позиция для угроз.
Он замолчал. Вероника хмыкнула и села, положив ногу на ногу, как зритель, которому наконец показали хорошую сцену.
Ксения прошла к столу, взяла лист бумаги — тот самый, где утром был список продуктов, — перевернула и написала три строки. Потом положила лист перед мужем.
— Читай.
— Что это? — он скривился.
— Условия. Первое: деньги, которые ты взял вперёд, ты возвращаешь этим людям завтра. С извинениями. Никаких жильцов в моей квартире не будет.
— Ты не имеешь…
— Имею, — сказала она. — Второе: к матери ты едешь сам. Не на три месяца — можешь на выходные, каждые. И привозишь ей не сочувствие в кредит, а себя живого. Я готова приезжать в гости, помогать с врачами, привозить продукты, разговаривать. Помогать — да. Переселяться — нет.
— А третье? — глухо спросил он.
— Третье, — Ксения посмотрела ему в глаза. — Ты решаешь, нужна ли тебе свобода от меня. Если нужна — бери, я даже дверь придержу. Но если ты выбираешь свободу, ты выбираешь её без моей квартиры, без моих сил и без меня в качестве обслуживающего персонала. Свобода — она не в комплекте с удобствами.
— Ты меня ставишь перед выбором? — прошипел он.
— Тебя? Нет, — она покачала головой. — Ты сам себя поставил. Три раза за один вечер. Я всего лишь озвучила счёт.
Артём взял лист, смял его в кулаке, потом медленно разжал пальцы и положил обратно на стол. Смятый, но целый.
— И ты не будешь ничего терпеть, — сказал он почти с обидой. — Ты никогда ничего не терпела.
— Верно, — согласилась Ксения. — Терпение — плохая валюта. Оно всегда обесценивается ровно в тот момент, когда ты хочешь им расплатиться. Я уважаю твою мать, уважаю Веронику, уважала тебя. Но уважение — это не право лезть в мою жизнь обеими руками.
Вероника поднялась, взяла куртку, у порога обернулась.
— Ксюша, я ей сама позвоню, — сказала она. — И скажу правду. Про залог, про путёвку, про «куда она денется». Пусть слышит, кого воспитывала.
— Не надо про «воспитывала», — устало ответила Ксения. — Ей и так сейчас тяжело. Просто скажи, что я приеду в среду. Без чемодана. Посидим, поговорим, посмотрим её альбомы. Она любит альбомы.
— Ты серьёзно поедешь? — Артём поднял голову.
— Поеду, — кивнула она. — Потому что мне не жалко двух часов для человека, которому страшно. Мне жалко восьми лет для человека, который считает меня расходным материалом.
Дверь за Вероникой закрылась. В комнате остались двое, смятый лист на столе и очень громкое, очень ясное молчание, которое ни один из них не спешил заполнять.
— Ксюша, — сказал наконец Артём. — И что теперь?
— Теперь ты звонишь этим людям, — ответила она. — А потом матери. Сам. И говоришь, что приедешь в субботу. Один. Без меня в качестве подарка.
— А мы? — он сглотнул. — Мы-то как?
— Мы, — она посмотрела на него долго и без злости. — Мы висим на одной нитке, Артём. Я эту нитку не рвала, её натягивал ты. Хочешь проверить, выдержит ли — проверяй. Только помни: нитка не обязана.
Он потянулся к телефону, и рука у него была неуверенная, как у школьника перед экзаменом, который он сам себе назначил. Ксения села в кресло, положила ладони на подлокотники и приготовилась слушать. Впереди был длинный вечер, и заканчиваться он собирался совсем не так, как утром планировал её муж. 🕯️
