Глеб вернулся домой в тот час, когда его тут не ждали. Утром на работе случилась авария, прорвало трубу этажом выше рабочих кабинетов, воду перекрыли, а всех развернули по домам без содержания на неделю. Он даже успел порадоваться — редкий выходной посреди суеты.
Ключ повернулся мягко, привычно. В прихожей стояла чужая обувь, слишком большая для жены Алисы. Он поставил сумку у стены и прислушался.
— Ты уверена, что он не заявится? — спросил незнакомый мужской голос из глубины квартиры.
— Расслабься, Денис. Он до вечера как штык на своей работе торчит, — ответила Алиса лениво. — У него там дисциплина, шаг влево — расстрел.
Глеб медленно прошёл в комнату. Двое замерли — жена и человек, которого он смутно помнил по какому-то её корпоративу. Тишина натянулась между ними, как леска, готовая лопнуть.
— Здравствуйте, — сказал Глеб спокойно, даже с лёгкой усмешкой. — Кажется, я не вовремя. Или наоборот — очень вовремя.
— Глеб, это… это не то, что… — начала Алиса и осеклась.
— Только не говори про близнеца-брата и внезапный обморок, — он поднял ладонь. — Денис, правильно? Денис, обувайтесь. Дверь я вам покажу, у меня как раз руки свободны.
Мужчина торопливо собрался, бормоча что-то невнятное, и выскользнул мимо, стараясь не смотреть хозяину в глаза. Щёлкнул замок. В квартире остались только они двое и оглушительная неловкость.
— И это всё? — Алиса нервно рассмеялась. — Ты его просто отпустил? Ни слова, ни крика?
— А чего кричать, — пожал плечами муж. — Крик — это признание, что тебе не всё равно. Мне пока хочется понять, а не выть.
— Ну и понимай на здоровье, — фыркнула она и вздёрнула подбородок. — Устала я, Глеб. С тобой скучно. Дом, дети, кастрюли, «надо экономить». Тоска зелёная.
— Экономить действительно надо, — заметил он мягко. — Двое детей — это не хобби.
— Вот-вот! Дети! — она поморщилась. — Твоя идея. Ты их притащил, ты и носись.
Глеб посмотрел на неё долго. Он всё ещё верил, что за этой бравадой сидит испуганная женщина, которую можно понять.
— Давай без спектакля, — сказал он тихо. — Ты меня не любишь. Это ясно. Но давай по-человечески решим, что дальше.
— По-человечески? — она прищурилась. — Квартира моя. Тут я прописана раньше, ремонт на мне, всё на мне.
— Забирай, — он кивнул. — Мне не жалко стен. Мне жалко другого.
— Чего это?
— Что ты не спросила про детей.
*
Он собрал сумку — быстро, без истерик, кидая внутрь только самое нужное. Ника и Артём ещё не вернулись, и это было к лучшему: он не знал, какими словами объяснить то, чему сам не находил названия.
Когда дети зашли, он присел перед ними на корточки и улыбнулся так, чтобы губы не дрогнули.
— Ну что, отряд, — сказал он бодро. — Папе надо уехать. Дела, командировка.
— Надолго? — Ника нахмурилась не по-детски серьёзно.
— На чуть-чуть. Слушайтесь, зубы чистите, Артём — не тащи кота за хвост.
— Я не таскаю, я его дрессирую, — обиделся мальчишка.
— Дрессировщик, — Глеб потрепал его по макушке. — Я скоро.
Он вышел, унося на себе тяжесть, которую не измерить весами. Сумка в руке казалась невесомой по сравнению с тем, что осталось за дверью. Он ехал к матери, и внутри теплилась простая мысль: уж она-то поймёт.
Тамара Викторовна открыла не сразу. Она стояла в проёме, и смотрела на сына так, будто он пришёл занять денег до зарплаты.
— Ну? — спросила она вместо приветствия. — Чего с сумкой? Опять что-то натворил?
— Можно войти? — улыбнулся Глеб. — Я тебе всё расскажу за чаем.
— Рассказывай на пороге, у меня не проходной двор, — отрезала она. — Что стряслось?
— Алиса. У неё другой. Я ушёл. Насовсем.
Он ждал сочувствия. Он помнил тысячу раз, как мать ворчала на невестку: «холодная», «жадная», «не хозяйка». Но лицо матери исказилось не в его пользу.
— Дурак, — процедила она. — Совсем ума нет?
— Мам…
— Что «мама»?! — голос её взлетел визгливо. — Из-за юбки бабской семью развалил! Да ты знаешь, сколько мужиков терпят и живут?! Молча живут, для вида, и все довольны!
— Для вида? — Глеб не поверил ушам. — Ты предлагаешь мне вернуться и играть в счастливую семью?
— А что такого! Дети же! Приличия! Люди что скажут?! «Тамарин сын брошенный ходит»! Позорище!
*
— Мама, у неё любовник, — повторил он ровно. — В нашей постели. О каких приличиях речь?
— Молчи! — рявкнула она и придвинулась ближе, понизив голос до шипения. — А детей куда денешь, умник? Двоих чужих! Обратно на полку положишь? В приют вернёшь?
— Они не чужие, — сказал Глеб, и в первый раз за вечер в его голосе прорезалась сталь злости. — Они мои. Ника и Артём.
— Твои! — мать коротко, зло хохотнула. — Кровь-то не водица, сынок. Родных бы я приняла. Родным бы и комнату отдала, и последнее. А этих — нет. Не мои они мне, и всё тут.
Глеб медленно опустил сумку на площадку. Он смотрел на женщину, которую знал всю жизнь, и не узнавал ни складки у губ, ни этой холодной жадной прищуренности.
— Значит, «родных бы приняла, а этих — нет», — повторил он тихо. — Спасибо. Хоть честно.
— А ты как думал! — она вцепилась в косяк, будто он собирался силой ворваться. — Я тебя растила не для того, чтоб ты чужих подкидышей нянчил! Возвращайся к жене, кланяйся, проси. Куда ты денешься с двумя нахлебниками?!
— Куда-нибудь денусь.
— Ага, денется он! — она сорвалась на крик, слюна летела с губ. — Без квартиры, без денег, с двумя ртами! Приползёшь ещё, ноги мне целовать будешь, чтоб пустила!
— Не приползу, — сказал Глеб и поднял сумку. — Есть простая мысль: человек несчастен ровно настолько, насколько он жаден. Ты только что это доказала. Всего доброго, мам.
Он развернулся и пошёл вниз. За спиной хлопнула дверь — резко, обиженно, будто это её обидели.
Он просто шёл по лестнице, считая ступени, и на каждой отрезал по кусочку прошлого.
*
Ночь Глеб провёл в дешёвой гостинице, где стены были тонкими, а кровать скрипела на каждом вдохе. Утром он не тянул: подал на развод и начал искать угол, который сможет назвать своим.
Денег хватило лишь на крошечную «однушку» под неподъёмный процент. Он подписал бумаги, понимая, что впрягается в это на годы, и почему-то улыбнулся.
С Алисой он встретился, чтобы решить главное. Она пришла с идеально уложенной причёской и скучающим лицом человека, которого оторвали от важных дел.
— Так, — начала она, глядя куда-то мимо. — Развод я подпишу. Квартира моя, тут вопросов нет.
— Нет вопросов, — согласился он. — Дети.
— А что дети, — она поморщилась. — Забирай на время. Мне сейчас не до них. Устроюсь — заберу. Может быть.
— «На время» — это сколько?
— Ну откуда я знаю! — вспыхнула она. — Что ты душу тянешь! Хочешь — бери, не хочешь — в интернат обратно оформим, там разберутся.
— Беру, — сказал Глеб раньше, чем она договорила. — Сегодня.
— Вот и славно, — Алиса будто выдохнула. — Только на алименты не рассчитывай, у меня самой всё впритык.
— Я и не рассчитывал, — он усмехнулся. — С тобой вообще опасно на что-то рассчитывать.
Он забрал детей в тот же вечер. Ника молчала всю дорогу, крепко держа брата за руку, а Артём то и дело спрашивал, будет ли у них кот.
— Кота заведём, — пообещал Глеб. — Только маленького. Большого дрессировать тяжело.
— Я справлюсь, — важно заявил Артём.
— Верю, — Глеб улыбнулся и подмигнул Нике. — Мы тут все справляемся, правда?
Девочка кивнула, и уголки её губ дрогнули вверх.
*
Новая жизнь оказалась тесной, шумной и настоящей. Однушка вмещала три раскладных места, гору тетрадей, коробку с игрушками и одного крошечного полосатого кота по имени Пельмень.
Глеб брал любую подработку, возвращался поздно, но всегда успевал к главному ритуалу — сказке на ночь.
— Пап, а мама к нам приедет? — спросил однажды Артём, натягивая одеяло до носа.
— Как получится, дружок, — Глеб постарался ответить честно, но мягко. — У взрослых бывает так, что дороги расходятся.
— А ты не разойдёшься? — тихо спросила Ника из своего угла.
— Я? — он фыркнул. — Куда я денусь от такой банды. Вы меня без сказки не отпустите, я проверял.
— Проверял, — хихикнул Артём.
Дети постепенно оттаивали. Ника снова стала смеяться, Артём завёл дневник наблюдений за котом, а по выходным они втроём варили жуткие эксперименты, которые гордо называли «суп».
Алиса не звонила. Ни через неделю, ни через месяц. «Время» тянулось, и всем в маленькой квартире становилось всё очевиднее: оно уже давно стало «навсегда».
Однажды она всё же набрала.
— Слушай, — сказала она без «здравствуй». — Тут документы какие-то на детей нужны, из соцопеки дёргают. Ты сам всё сделай, а? Мне некогда.
— Сделаю, — ответил Глеб. — Я всё сделаю. Я, знаешь ли, уже привык всё делать сам.
— Вот и хорошо, — она помолчала. — Как они там?
— Живые, весёлые, зубастые, — он усмехнулся. — Пельменя дрессируют.
— Кого?
— Неважно. Ты не запомнишь.
*
Прошёл год. Тамара Викторовна сидела в своей опустевшей квартире, где было идеально чисто и оглушительно тихо. Она набирала сына в третий раз за вечер, и в третий раз в трубке звучали гудки, обрывающиеся сбросом.
— Ну возьми, возьми, паршивец, — бормотала она, вцепившись в телефон. — Мать звонит, не кто-нибудь.
Наконец пришло короткое сообщение: «У нас всё хорошо. Не нужно звонить.»
Она читала эти слова и не верила. Как это — «не нужно»? Она же мать. Она же права была тогда, разве нет? Она хотела как лучше, для приличия, для людей.
— Дура старая, — прошептала она в пустоту. — Ну что тебе стоило пустить его на порог? Чаю налить? Промолчать про этих детей?
Она вспомнила его лицо на площадке — спокойное, чужое, взрослое. Вспомнила, как захлопнула дверь, уверенная, что он вернётся. Не приполз.
— Родных бы приняла… — повторила она свои же слова. — А оказалось, у меня и был родной. Один. И тот с сумкой ушёл.
Телефон в её руке молчал. В соседней комнате стояли нетронутые коробки с чем-то «на потом», с сервизами «для гостей», с деньгами «на чёрный день». Всё было на месте. Не было только тех, ради кого это копилось.
В то же время в другом конце города Алиса сидела одна в своей просторной квартире. Денис давно исчез, следующий тоже. Мужчины менялись как вахтовики, отработал, ушел. Тишина здесь была ещё гуще.
Она открыла старые фотографии в телефоне — Ника с щербатой улыбкой, Артём в шапке набекрень, Глеб, обнимающий обоих. Она смотрела и не могла вспомнить, в какой именно день перестала считать их своими.
— Я же могла позвонить, — сказала она вслух, будто кто-то мог возразить. — Могла приехать. Могла хоть раз спросить по-человечески.
Ведь именно она не могла иметь детей и настояла на том, чтобы взять приёмных. Набрала номер Глеба. Длинные гудки. Потом — короткое сообщение, как отрезанный ломоть: «Не звони. У детей есть всё, что нужно. Тебя в этом списке нет.»
— Как же так вышло, — прошептала она, глядя на погасший экран. — Всё же было. Дом, муж, дети. Я сама всё раздала, отдала, вычеркнула. Своими руками. И теперь у меня стены, и больше ничего, кроме стен. Дура. Какая же я дура.
Она сжала телефон в ладони и повторяла одно и то же, будто заведённая, будто ещё можно было отмотать назад: как так получилось, что было всё — и не осталось ничего.
