🔺— Ты брату дачу отдала 🏡 — вот у него и гостюй, он тебя пусть и веселит,

В тёмной кабине над зрительным залом Полина держала микрофон у губ и говорила ровно, тихо, в самые паузы между репликами актёров: «Она отступает к колонне. Свет становится синим». Незрячие зрители в наушниках видели спектакль её голосом — в этом состояла её работа, тифлокомментатор, человек, который рисует словами то, чего не показать.

Телефон на пульте вибрировал четырнадцатый раз подряд.

— «Он поднимает руку, но не касается её плеча», — договорила Полина и только тогда перевернула трубку.

Тамара Львовна. Восемь пропущенных, шесть сообщений, одно голосовое на минуту сорок.

***

— Я умирала, а ты трубку не брала, — сказала свекровь вместо приветствия.

— Я работала. У меня спектакль до половины десятого.

— Работала она. Слепым сказки рассказывает. Вот у соседки Ниночки дочь — та нотариус, а ты бормочешь в темноте за копейки.

— Тамара Львовна, что случилось? — Полина шла к троллейбусу и считала про себя до пяти.

— Давление. Сто пятьдесят на девяносто. Я лежу пластом.

— Скорую вызвали?

— Зачем скорая, если есть невестка? Привези куриного бульона, только не жирного, я жирное не переношу. И хлеб бездрожжевой, из пекарни на площади, а не картон из супермаркета.

— Через час буду.

— Через сорок минут. У меня сериал в десять, я после десяти не ем.

Полина отключилась и посмотрела на экран так, будто он был лично виноват.

Дома Кирилл сидел над распечатками — схемами холодильных контуров. Он намораживал лёд для арен: слои, температура плиты, соль, кристалл. Люди катались по его работе и не догадывались, что лёд — это инженерия, а не погода.

— Бульон, — сказала Полина, сбрасывая пальто. — Опять «умирала».

— Опять пластом лежит?

— Пластом. Пока я варила, она сходила в аптеку и обсудила с Ниночкой развод у актрисы из телевизора. Час двадцать по телефону, я слышала.

— Полин.

— Что «Полин»? Я тебе четвёртую весну подряд варю ей паровые котлеты. Я знаю её кардиолога лучше, чем свою маму.

— Она пожилой человек.

— Она бодрый человек с прекрасным аппетитом и характером старшины, — отрезала Полина. — Больной человек не таскает из магазина по десять килограммов, чтобы «не переплачивать в доставке».

Кирилл отложил распечатки.

— Я тоже вожу. Я тоже плачу коммуналку.

— Ты платишь, я вожу, а Руслан звонит из-под Мюнхена два раза в год и говорит: «Мамуль, береги себя». И это, представь, ценится выше.

— Он далеко.

— Он далеко удобно устроился, — сказала Полина. — «Далеко» — это профессия у некоторых.

***

Тамара Львовна встретила их в халате с бархатным воротом, свежая, с укладкой.

— Наконец-то. Бульон остыл, наверное.

— Он горячий.

— Значит, ошпарюсь. Ставь. Кирюша, у меня лампочка в коридоре моргает.

— Поменяю.

— И полку в ванной подтяни, шатается. И этот, счёт за воду, там что-то накрутили.

— Я оплатил в четверг.

— Всё равно накрутили. Они там все воры, — свекровь села, придвинула тарелку и вдруг подобрела. — Вы, дети, мои единственные. Кто ещё меня досмотрит? Руслан-то в Германии, у него своя жизнь, ипотека, кредиты эти их немецкие, ужас.

— У нас тоже ипотека, — заметила Полина.

— Ваша ипотека — три остановки от меня. Это не расстояние, это удобство, — Тамара Львовна повела ложкой. — Я не забываю, кто мне носит. Квартира — сыновьям пополам, по-честному. А дача — Кирюше. Я так решила. При тебе говорю, при свидетелях говорю: дача младшему.

— Мам, не надо про наследство.

— Надо. Я хочу, чтоб вы знали, за что стараетесь.

Полина промолчала. Фраза «за что стараетесь» повисла в комнате крючком, на который очень удобно вешать людей.

***

Дача была настоящей, не времянка: кирпичный дом с толстыми стенами, пятнадцать соток, яблони, которые сажал ещё покойный свёкор. Первые два года супруги вкладывали в неё всё, что не съедала ипотека.

Кирилл пробурил скважину — сорок два метра, чистая вода, гидроаккумулятор, зимний слив. Перебрал проводку, потому что старая была алюминиевой лапшой на скрутках. Поставил забор из профлиста по трём сторонам, ворота с приводом.

Полина сделала цветник. Английские розы — семь кустов, каждый по цене приличного пальто, выписанные из питомника, с укрытием на зиму, с подкормкой по графику. Она возилась с ними как с младенцами и разговаривала с ними вслух, потому что привыкла говорить вслух даже с тем, что не отвечает.

Ещё была зона отдыха: помост, навес, качели, гирлянда, мангал на кирпичном постаменте.

— Смотри, как получилось, — сказала она в прошлом августе, когда яблоки уже стучали по крыше навеса.

— Получилось, — кивнул Кирилл.

— Твоя мать сегодня заявила Ниночке, что «сынок с невесткой немножко помогли».

— Пусть говорит.

— Пусть. Но бойлер вешала «немножко» я, придерживая, пока ты сверлил.

— Полин, это будет наше. Она обещала.

— Обещала, — повторила Полина, и в слове было ровно столько веры, сколько бывает в квитанции без печати.

***

Конец мая выдался сухим и жарким. Кирилл перекрывал крышу бани — снял старый рубероид, укладывал битумную черепицу, ругался на гвозди, которые кончались быстрее, чем ряды.

Полина стояла на коленях у роз с ножницами и выщипывала сорняк.

Кроссовер подъехал к воротам в четверть первого. Серебристый, чистый, чужой. Из него вышли трое: мужчина в бледном пиджаке с планшетом, ещё один — в пуховом жилете, несмотря на жару, — и женщина в очках.

— Здравствуйте! — бодро сказал пиджак. — Мы на просмотр. Эдуард, агентство «Ключ-Регион».

— Просмотр чего? — Полина поднялась, отряхивая колени.

— Участка. Пятнадцать соток, дом кирпичный, скважина, баня. Всё по объявлению.

— Вы адресом ошиблись.

— Улица Луговая, семнадцать? — Эдуард развернул планшет. — Не ошибся. Собственник — Тимур Русланович.

Кирилл спускался с крыши так, что лестница скрипела.

— Повторите фамилию собственника.

— Я имён-отчеств не выдумываю, — Эдуард улыбнулся служебной улыбкой. — Тимур Русланович, документы на руках, всё чисто, договор дарения от марта. Продажа по доверенности, собственник за границей.

— Мой племянник, — очень медленно сказал Кирилл. — Двадцать два года. В Германии с рождения.

— Значит, ваш племянник, — согласился риелтор. — Прекрасно, родня. Проходить можно?

— Нельзя, — сказала Полина.

— Простите?

— Нельзя. Вы стоите на моей плитке. Я её укладывала.

Мужчина в жилете переступил с ноги на ногу.

— Мы что-то не то? — спросил он у риелтора.

— Всё то. Семейные нюансы, — отмахнулся Эдуард. — Люди пользовались, привыкли. Бывает.

— Дайте выписку, — потребовал Кирилл.

Эдуард поколебался и повернул экран. Кирилл читал, шевеля губами, и лицо у него становилось таким, каким бывает лёд перед трещиной.

— Второе марта, — произнёс он. — Дарение. Бабушка — внуку.

***

Полина набрала номер свекрови и включила громкую связь. Гудки шли долго.

— Да, деточка, — сладко отозвалась Тамара Львовна. — Вы там на воздухе? Как погодка?

— Погодка отличная, — сказала Полина. — К нам покупатели приехали.

Пауза длилась две секунды и стоила четырёх лет.

— Какие покупатели?

— По объявлению. Дача продаётся. Пять миллионов двести, торг уместен, «участок ухожен, вложено с душой». Формулировка ваша?

— Это… это недоразумение.

— Мам, — вмешался Кирилл. — Второе марта. Договор дарения на Тимура. Ты подписала?

— Я… — свекровь вдруг обрела голос. — А что такого?! Это моё имущество! Что хочу, то и делаю!

— Ты обещала дачу мне. При жене, при Ниночке, при всех.

— Мало ли что я говорила! Я мать, я имею право передумать!

— Ты не передумала, — сказал Кирилл. — Ты сделала тайком в марте и молчала до конца мая, пока я тебе крышу бани перекрывал.

— Тимурчику надо! — выкрикнула Тамара Львовна. — Ему на первый взнос не хватает, у них там жильё золотое! Руслан сказал: «Мам, помоги, ты же бабушка». А вы молодые, вы заработаете!

— Мы молодые, — повторила Полина. — Мы, значит, заработаем. А внук из Мюнхена — сиротка бесприданница.

— Не хами мне!

— Я не хамлю. Я комментирую то, что вижу, у меня работа такая.

— Дача моя была!

— Была, — сказал Кирилл. — Теперь она Тимура. Скважина сорок два метра — тоже его. Проводка — его. Забор — его. Розы, которые Полина зимой укрывала с фонариком на лбу, — его.

— Ну и что вы мне сделаете? — с вызовом спросила свекровь. — Я в своём праве!

— Ничего мы тебе не сделаем, — Кирилл смотрел на риелтора, который делал вид, что изучает яблоню. — Абсолютно ничего.

***

Он сбросил вызов и сунул телефон в карман.

— Эдуард, — сказал он. — У вас два часа.

— В смысле?

— В прямом. Мы вывозим своё имущество. Через два часа участок ваш, показывайте кому хотите.

— Позвольте, тут же…

— Тут же ничего. Дом — собственника. Земля — собственника. Всё, что не прикручено к дому намертво, куплено нами, чеки в облаке, платежи по картам, гарантийные талоны на мою фамилию, — Кирилл говорил очень спокойно, и от этого спокойствия покупатель в жилете отступил на шаг. — Хотите поспорить — вызывайте участкового, подождём.

— Не надо участкового, — быстро сказала женщина в очках.

Полина уже несла из дома садовые вилы и мешки.

— Помогай, — бросила она мужу.

Дальше два часа шли как хорошо смонтированное кино. Кирилл снял бойлер — восемьдесят литров, немецкий, повешенный им на анкера. Отсоединил насосную станцию с гидроаккумулятором, слил воду, замотал патрубки скотчем. Выкрутил светильники под навесом.

Вынес шуруповёрты, торцовочную пилу, сварочник, две канистры, генератор, компрессор. Скрутил гирлянду. Разобрал качели — они собирались на болты, он же их и собирал.

Полина копала розы. Она делала это профессионально — с комом, обрезав побеги, обмотав корни мешковиной, смочив, укладывая в вёдра.

— Женщина, ну вы же им навредите, — не выдержала покупательница.

— Им навредили второго марта, — не поднимая головы, сказала Полина. — Я их спасаю.

— Может, оставите пару кустиков? Мы бы ухаживали.

— Нет.

— Почему?

— Потому что они мои. Я их четыре года кормила, поила и укрывала лапником. Как и всю эту семью.

***

Мангал разбирать не стали — постамент был кирпичный. Кирилл забрал только решётку и чугунный казан.

Эдуард нервно ходил вдоль забора и звонил.

— Тимур Русланович, тут ситуация… Родственники демонтируют оборудование… Да, скважина остаётся, а насоса нет… Что значит «как так»? Так.

Он подошёл к Кириллу.

— Собственник просит оставить хотя бы насос. Говорит, вычтет из цены.

— Пусть вычтет.

— Он говорит, вы дядя.

— Я дядя, — согласился Кирилл, укладывая в багажник аккумуляторную болгарку. — И мой подарок племяннику — бесценный опыт. Пусть покупает насос. Хороший стоит как крыло от их немецкой машины.

— Он говорит, некрасиво.

— Красиво — это когда бабушке крышу перекрывают, а бабушка в марте подписывает бумаги, — вмешалась Полина. — Вот это очень красиво. Прямо картина маслом.

Эдуард отошёл.

В половине четвёртого машина осела на рессорах. Ворота Кирилл закрыл сам, аккуратно, и повесил замок — тот самый, который покупал.

— Ключ вам оставить? — спросил он риелтора.

— Оставьте.

— Держите. Он от моего замка, но замок пусть остаётся. Из уважения к яблоням.

Они выехали на трассу. Полина сидела с ведром роз в ногах и держала кусты, чтоб не заваливались.

— Ты как? — спросил Кирилл.

— Злая.

— И я.

— Знаешь, что противнее всего? Не деньги. Деньги — ладно, деньги наживём. Противно, что нас использовали как бесплатную бригаду и всё это время улыбались.

— Она позвонит вечером.

— Она позвонит завтра, — сказала Полина. — Сегодня будет держать паузу и репетировать давление.

***

Свекровь позвонила через сутки. Голос был слабый, с придыханием, отработанный годами.

— Кирюша… Мне плохо. Я всю ночь не спала. Привези суп, куриный, только не жирный.

Кирилл держал телефон одной рукой, второй крутил вентиль на распределительном узле — он был на арене, лёд готовили к детскому турниру.

— Суп?

— Суп. И хлеб бездрожжевой.

— Мам, тебе привезёт суп собственник имущества.

— Какой ещё собственник?

— Тимур Русланович. Ты ему подарила дачу — вот пусть и кормит. Он теперь богатый человек, у него пятнадцать соток и кирпичный дом.

— Он в Германии!

— Знаю. Через два часа лёту. Пусть прилетает с термосом.

— Ты издеваешься над матерью?

— Я излагаю схему, — сказал Кирилл. — Ты брату дачу отдала — вот у него и гостюй, он тебя пусть и веселит.

— Я к нему не поеду, у меня давление…

— А ко мне ты приезжала за супом? Нет, мам. Ты сидела и ждала. Мы возили. Теперь пусть возит тот, кому досталось.

— Так это же… это же внук! Ребёнок!

— Ребёнку двадцать два. Он продаёт участок, чтобы взять квартиру. Взрослее не бывает.

***

Они не бросили её — это было бы слишком просто и слишком похоже на неё.

Они выстроили режим, холодный и точный, как график заморозки плиты.

Звонок в среду вечером, звонок в воскресенье днём. Восемь минут, не больше. «Как самочувствие? Лекарства есть? Давление мерили?»

Продукты — заказ доставкой раз в неделю: крупы, курица, молочное, хлеб, яблоки. Никаких «сгоняй в пекарню на площади». Никаких паровых котлет, слепленных в одиннадцать вечера.

Коммуналку Кирилл оплачивал онлайн, пятнадцатого числа, с уведомлением.

— Ты жестокий, — сказала свекровь в третье воскресенье.

— Я исполнительный.

— Раньше вы приезжали.

— Раньше мы верили.

— Я же извинилась!

— Ты сказала: «Ну что вы, как маленькие». Это не извинение, мам. Это раздражение с ароматизатором.

— Мне лампочку некому поменять!

— Вызови электрика. Три тысячи выезд. Или попроси Тимура — он оплатит, у него теперь оборотные средства.

Полина слушала из соседней комнаты и молчала. Она перестала злиться вслух примерно на десятый день. Розы стояли в вёдрах на лоджии, обрезанные, замотанные, и она поливала их по расписанию, как медсестра в палате.

— Приживутся? — спросил Кирилл.

— Пять из семи — точно. Две под вопросом.

— Это лучше, чем с родственниками.

— С родственниками ноль из семи, — сказала Полина. — Так что розы — молодцы.

***

В середине июля дачу продали. Быстро, с дисконтом: покупатели, помятые сценой, требовали скидку за отсутствующее оборудование, и Эдуард выторговывал, как на базаре.

Тимур перевёл деньги себе и внёс первый взнос. Написал бабушке в мессенджере: «Спасибо, ты лучшая, обнимаю, приеду обязательно». Приложил стикер с сердечком.

Приехать он не приехал.

В августе Тамара Львовна слегла всерьёз. Давление подскочило по-настоящему, соседка Нина вызвала скорую, увезли в кардиологию, положили в палату на шестерых.

Оттуда она позвонила старшему сыну.

— Русланчик, сынок, я в больнице…

— Мам, у меня совещание через десять минут. Что случилось?

— Сердце. Мне бы сиделку, хоть на две недели. Или пусть Тимурка прилетит.

— Тимур переезжает. У него ремонт, кухню заказал, ему сейчас не до перелётов.

— Так он же на мои деньги квартиру взял!

— На свои, — спокойно поправил Руслан. — Ты подарила, он распорядился. Всё законно, ты сама хотела.

— Я хотела, чтоб вы были рядом!

— Мам, я в другой стране. У меня работа, ипотека, дети. Найми сиделку, там это копейки по нашим меркам.

— Копейки? У меня пенсия!

— Пусть Кирилл платит. Он рядом.

— Кирилл со мной почти не разговаривает! — крикнула Тамара Львовна, и вся палата обернулась.

— Ну а я-то тут при чём? — сказал Руслан. — Разбирайтесь сами. Мне пора.

***

Он положил трубку, а она осталась сидеть на кровати с телефоном в руке и с очень простой мыслью, которую до этого дня успешно от себя прятала.

Она отдала дачу, чтобы купить внимание любимого сына. Заплатила пятнадцатью сотками и кирпичным домом.

И осталась без обоих.

Кирилл приехал в больницу в четверг, привёз воду, кефир, зарядку для телефона и тапки.

— Посидишь? — спросила она.

— Двадцать минут. У меня смена.

— Русланчик обещал… — начала было она и запнулась.

— Что обещал?

— Ничего.

— Вот и хорошо, — сказал Кирилл. — Пусть обещает дальше, у него хорошо получается. Легко и без затрат.

— Ты злой стал.

— Я стал точный, — он поставил пакет на тумбочку. — Кефир до пятницы. Не пей просроченный.

Он ушёл, а она смотрела на дверь и понимала, что ей никто не хлопнул, не наорал, не устроил сцену. Хуже: с ней говорили вежливо, как с чужой соседкой по подъезду.

***

В октябре она пришла сама. Без звонка, в пальто, с двумя пакетами, из которых торчали батон и упаковка сахара — реквизит гостьи.

Открыла Полина.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, деточка. Кирюша дома?

— Дома.

— Пустишь?

— Пущу, — сказала Полина и посторонилась.

Кирилл вышел в коридор, вытирая руки о полотенце. Он клеил пластиковую модель ледового комбайна — глупое хобби, которое его успокаивало.

— Что-то случилось?

— Случилось, — Тамара Львовна села на банкетку и стала возиться с сумкой. Достала прозрачный файл с бумагами. — Вот.

— Что это?

— Читай.

Кирилл читал долго. Полина стояла рядом, сложив руки, и видела, как у мужа дёргается щека.

— Ты оформила дарственную. На квартиру. На меня.

— Не завещание, — быстро сказала свекровь. — Завещание можно переписать, и вы будете сомневаться. Дарственную — нет. Уже зарегистрировано. Я вчера получила.

— А ты понимаешь, что это значит? — спросила Полина. — Юридически — квартира больше не ваша.

— Понимаю. Я не дура, я в МФЦ три часа сидела и всё выспросила.

— И где вы будете жить?

— Там же и буду, — Тамара Львовна пожала плечами. — Кирюша меня не выгонит. А если выгонит — значит, я такого сына вырастила, туда мне и дорога.

***

Кирилл положил бумаги на тумбу.

— Забери.

— Что?

— Забери обратно, если можно. Или не забирай, дело твоё. Только не думай, что этим ты что-то закрыла.

— Я хотела как лучше!

— Ты хотела откупиться. Второй раз за год, — сказал он. — Сначала дачей от Руслана, теперь квартирой от меня. У тебя всё через квадратные метры.

— А через что мне ещё? — вдруг громко спросила она. — Чем мне ещё-то? Здоровьем? Красотой? Умом? У меня из активов две комнаты и характер!

— Словами.

— Какими?

— Простыми. «Кирилл, я поступила подло». «Полина, я тебя четыре года использовала и ни разу не сказала спасибо».

Тамара Львовна замолчала. Она смотрела в пол, на свои старые лакированные туфли, которые надела к бумагам, как на праздник.

— Я поступила подло, — сказала она наконец. — Я подписала за вашей спиной. Я знала, что вы туда вкладываете. Я слышала, как ты, Полина, зимой ездила на электричке укрывать эти свои кусты, и я думала — ну и хорошо, ну и пусть, участок дороже станет.

— Дороже стал, — согласилась Полина. — На двести тысяч, наверное. Тимуру пригодилось.

— Я думала, Руслан оценит. Что он скажет: «Мама у нас золото». Что приедет.

— Приехал?

— Нет.

— И не приедет, — сказал Кирилл. — Он приедет на похороны, если билеты будут недорогие.

***

Свекровь подняла голову.

— Ты меня простишь?

— Не сегодня.

— А когда?

— Не знаю, — честно ответил он. — Дело не в метрах, мам. Дело в том, что ты нас предала и четыре месяца думала, что мы поскандалим и забудем. Мы не забудем.

— Тогда зачем ты меня в дом пустил?

— Потому что мать у меня одна, — Кирилл сказал это без нежности, буднично, как замеряют температуру. — Второй не выдали. Разбирать тебя на детали поздно.

Полина ушла на кухню и вернулась с чашками.

— Садитесь. Раздевайтесь. У нас есть сушки и творожная запеканка.

— Не жирная?

— Жирная, — сказала Полина. — Как ваша совесть.

Тамара Львовна усмехнулась и стала расстёгивать пальто.

Они просидели до ночи. Говорили обо всём — про кардиолога, про Нину, у которой сын развёлся, про арену, где Кирилл вторую неделю ловил протечку в контуре, про театр, где Полина комментировала балет и не знала, как описать голосом фуэте.

— И как ты описала?

— «Она крутится на одной ноге, тридцать два раза, будто вкручивается в сцену».

— Хорошо, — одобрила свекровь. — Ты умеешь. Я тебя недооценивала.

— Вы меня не оценивали вообще. Это разные бухгалтерии.

***

Зиму прожили в перемирии. Не в дружбе — в перемирии, которое иногда прочнее.

Полина возила её к врачу раз в месяц, но теперь свекровь сама записывалась, сама собирала документы и сама несла сумку.

В феврале Тамара Львовна впервые за много лет приготовила что-то не для себя: слепила пельмени, полтора килограмма, и вручила сыну пакет из морозилки.

— На, ешьте. Только не разварите.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не искупаю. Я просто налепила.

Розы на лоджии перезимовали чудом. Полина утеплила вёдра пенопластом, обмотала фольгированным утеплителем, поставила термометр и следила за ним, как за больным ребёнком.

В марте на побегах проклюнулись красные почки. Все пять кустов. Даже те две, что были под вопросом, — выжили обе.

— Семь из семи, — сказала Полина мужу.

— Значит, надо землю.

— Значит, надо кредит.

Они взяли потребительский, добавили накопления, влезли в цифры и в апреле купили десять соток в посёлке по другой дороге — пустое поле с колышками, электричеством по границе и дорогой, отсыпанной щебнем.

***

— Дурь, — сказала Тамара Львовна, когда услышала. — Опять вкладываться.

— Теперь в своё, — ответил Кирилл. — Выписка на нас двоих. Долевая.

— А если разведётесь?

— Мам.

— Что «мам»? Я жизнь прожила, я знаю, как бывает.

— Ты знаешь, как бывает, когда подписываешь тайком, — сказал Кирилл. — Про остальное ты не знаешь.

Свекровь поджала губы, но промолчала. Она вообще стала чаще молчать — и это шло ей больше, чем сериалы.

В мае Полина высадила розы в открытый грунт. Выбрала место у будущей террасы, выкопала ямы полметра, заправила, полила, поставила таблички с сортами.

Кирилл притащил вагончик-бытовку, подвёл времянку, поставил бак для воды. Скважину заказали на осень.

— Домик где будем ставить? — спросил он.

— Не гони. Сначала поймём, где солнце утром.

— Логично.

— И где я поставлю стол. Стол — главное. Дом можно двигать вокруг стола.

***

В июне они привезли Тамару Львовну.

Она вышла из машины, огляделась на пустое поле, бытовку, семь кустов и колышки с натянутой бечёвкой.

— И это всё?

— Это начало, — сказала Полина.

— У Руслана в Баварии дом двести метров.

— У Руслана всё двести метров, кроме совести, — заметил Кирилл.

Свекровь фыркнула, но подошла к розам и наклонилась.

— Живые.

— Живучие. Как некоторые.

— Ты про меня?

— Я про кусты, Тамара Львовна. Но сходство есть.

Они разложили складной стол, сели, разобрали пакет с едой. Тамара Львовна командовала, где ставить дом: «Окна на восток, чтоб утром светло, а спать — в тень». Кирилл отмечал колышками. Полина спорила про террасу.

— Тут будет два на четыре.

— Мало! — возмущалась свекровь. — Куда гостей сажать?

— Каких гостей?

— Ну… Нину. И меня.

— Вы не гость, — сказала Полина. — Вы штатная единица.

***

Телефон Кирилла зазвонил во втором часу. На экране — «Руслан».

— Смотри-ка, — сказал он. — Живой.

— Не бери.

— Возьму. Интересно же.

Он нажал и включил громкую связь, положив трубку на стол между тарелками.

— Да.

— Кирилл, привет, — голос старшего брата был натянутый, как леска. — Ты в курсе, что у меня вчера был день рождения?

— В курсе.

— И?

— И поздравляю. Всего наилучшего.

— Ты серьёзно? Ни ты, ни мать не позвонили. Ни одного сообщения! Я весь день ждал!

— Мы тоже ждали, — сказал Кирилл. — Второго марта прошлого года. Не дождались.

— Опять эта дача! Слушай, сколько можно? Ей нужно было помочь внуку, она помогла! Это её имущество!

— Совершенно верно.

— Кстати! — Руслан перешёл на тон прокурора. — Мне тут сорока принесла интересное. Я звонил Нине Петровне, и она проговорилась. Мать оформила на тебя квартиру. Дарственную. Это правда?

— Правда.

— Ты в своём уме?! Квартира должна была делиться пополам! Это отцовская квартира, между прочим!

— Это мамина квартира, приватизированная на неё в две тысячи первом, — Кирилл говорил медленно, чтобы каждая цифра дошла через границы. — Она распорядилась своим имуществом. Ты же сам объяснял, помнишь? «Всё законно, ты сама хотела».

— Это другое!

— Это то же самое. Только с другой стороны стола.

— Ты её обработал! Ты сидел у неё над душой и капал!

— Я привозил кефир, — сказал Кирилл. — Обрабатывал её ты. Через сына, у которого ремонт и кухня в рассрочку.

***

— Дай мне мать! — рявкнул Руслан. — Я знаю, что вы вместе, я слышу.

Тамара Львовна отложила вилку, вытерла пальцы салфеткой и подвинула телефон к себе.

— Ну?

— Мам! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня лишила наследства!

— Я тебе прошлой весной подарила пятнадцать соток и кирпичный дом, — ответила она. — Через Тимура. Ты их продал за четыре дня и даже фотографию сада мне не прислал.

— Это Тимуру!

— Тимур — твой сын. Ты сказал: «Мам, помоги». Я помогла. Это была твоя половина. Ты её получил и потратил.

— Так нельзя считать!

— А как считать? — свекровь повысила голос, и в этом голосе не было ни давления, ни придыхания. — Я считаю просто, я всю жизнь на кассе в столовой сидела, у меня арифметика простая. Дача — тебе. Квартира — младшему. Всё поровну, только твоё ты уже съел.

— Ты меня вычеркнула!

— Я тебе позвонила из больницы в августе. Помнишь, что ты ответил?

Пауза.

— Я был на совещании.

— Ты был на совещании, — повторила она. — Восемь минут я плакала в коридоре у процедурной. Меня Нина под руку водила в туалет. Сиделку мне нанимал Кирюша, из своих, потому что у меня пенсия, а у тебя совещание.

— Мам, не драматизируй.

— Я не драматизирую. Я подвожу итог.

***

— И что теперь? — зло спросил Руслан. — Ты меня из семьи выписала?

— Ты сам себя выписал. Двадцать лет назад билетом в одну сторону и звонками по праздникам.

— Я звонил!

— Ты отчитывался, — сказала Тамара Львовна. — Это разные жанры.

— Мам, послушай. Я поговорю с юристом. Дарственную можно оспорить. Есть основания — возраст, состояние здоровья, влияние заинтересованных лиц…

— Оспаривай, — она даже не дрогнула. — Только имей в виду: я перед сделкой сходила к психиатру и взяла справку. И нотариус вёл видеозапись. Мне в МФЦ хорошая девочка подсказала.

— Ты… ты специально?!

— Я специально, — подтвердила свекровь. — Я, Русланчик, дура была один раз. Повторять не планирую.

— То есть я вам никто?

— Ты мне сын. Позвони на мой день рождения — я тебя послушаю. Приедешь — накормлю. Но управлять мной ты больше не будешь.

— Через сына управлял, — вставил Кирилл. — Изящно, надо признать.

— Помолчи! — крикнул Руслан. — Мам, мы должны это обсудить нормально! Я возьму отпуск, прилечу в сентябре, сядем…

***

Тамара Львовна посмотрела на стол, на бечёвку между колышками, на семь кустов у будущей террасы, где уже раскрылись первые бутоны — плотные, тяжёлые, кремово-розовые.

— Прилетай, — сказала она. — Только предупреди заранее, у меня может быть занято.

— Чем занято?! — задохнулся старший сын. — Чем ты можешь быть занята?!

— У нас стройка, — объяснила она терпеливо, как объясняют человеку с плохой связью. — Мы дом ставим. Окнами на восток, я решила. Полина террасу расширяет до трёх метров, я настояла. Кирюша скважину заказал на сентябрь, сорок метров, будет вода. И розы. Их семь, они после переезда прижились, все до одной.

— Мам, я про деньги говорю, про квартиру!

— А я про жизнь говорю. У меня семья, сын, невестка, дача и розы. Не отвлекай.

Она нажала на красный кружок сама — она научилась этому за зиму — и подвинула телефон обратно к Кириллу.

Некоторое время все молчали. Потом Полина взяла нож и разрезала пирог на три части.

— Крайняя вам, — сказала она. — С яблоками.

— С какими яблоками?

— С магазинными, — Полина пожала плечами. — Свои будут года через четыре. Я в октябре сажаю две штуки.

— Четыре года — это долго, — сказала Тамара Львовна.

— Долго, — согласилась Полина. — Но мы никуда не спешим. Мы теперь на своём.

***

Кирилл встал, отряхнул колени и пошёл к колышкам — перевязывать бечёвку под террасу. Свекровь двинулась следом, командуя на ходу:

— Правее! Ещё правее! Тут у тебя дверь будет, ты что, боком ходить собрался?