Открываю глаза в половине девятого, и первое, что слышу, — пронзительный свист из клетки. Мотя, моя серая корелла с рыжими щеками, знает только три слова, и все они про еду. Сегодня мне шестьдесят, и эта цифра лежит на груди, как кошка, которую не прогонишь.
Я не тороплюсь вставать. За окном над крышами Костромы кружится первый ноябрьский снег, мелкий и несерьёзный. Даю себе слово, что сегодня ни одна кастрюля в этом доме не загремит.
— Мотя, ты хоть помнишь, какой сегодня день? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте.
— Каша! Каша! Мотя хор-р-роший! — орёт попугай и стучит клювом по кормушке.
— Хороший, хороший. Только корыстный, как все мужчины, которых я знала.
Насыпаю ему просо, ставлю турку на плиту и думаю о своём. Сорок лет я была буфетом на ножках. Подай, нарежь, разогрей, улыбнись. Хватит, честное слово.
Телефон начинает вибрировать на подоконнике. Звонит Полина, моя единственная дочь.
— Мамуль, с юбилеем тебя! — голос у неё звонкий, как в детстве. — Ты не передумала? Может, всё-таки соберёмся?
— Поля, я тебе в среду всё сказала. Никого не зову. Ни застолий, ни тостов, ни «а помнишь».
— Мам, ну шестьдесят же… Бабушка Зина обидится.
— Твоя бабушка Зина мне уже восемь лет как бывшая свекровь, — напоминаю я и наливаю кофе. — И обижается она с девяносто первого года, без перерывов на обед.
Полина смеётся, но я слышу в её смехе осторожность. Она всегда боялась конфликтов, вся в меня. Только я научилась этому слишком поздно.
— Ты помнишь, как я на папины именины три дня студень варила? — спрашиваю я. — А на Восьмое марта сама себе торт пекла, потому что вы с отцом «не умели»?
— Помню, — тихо отвечает дочь. — И как бабушка проверяла пальцем пыль на серванте, тоже помню.
— Вот. А на мою серебряную свадьбу твой отец пригласил своих сослуживцев из автошколы, и я до двух ночи мыла фужеры. Хочу один раз в жизни отпраздновать так, как мне нравится. В пижаме и с булочкой.
— Ты права, мамочка. Отдыхай. Мы со Стасом вечером, может, заглянем на минутку. Если разрешишь.
— Вам разрешаю. Вы — не гости, вы — свои.
Кладу трубку и открываю приложение кондитерской «Сдобная лавка» на Советской. Заказываю четыре слойки с вишней и две ватрушки с творогом. Курьер обещает быть к одиннадцати, и я чувствую, что этот день принадлежит мне.
В десять сорок раздаётся звонок в дверь. Я решаю, что курьер приехал раньше, и бегу открывать прямо в своей фланелевой пижаме в клеточку. Распахиваю дверь и замираю, будто наткнулась на стену.
На площадке стоит целая делегация. Впереди — Валерий, мой бывший муж, в кожаной кепке и с букетом бордовых роз. За его спиной — Зинаида Павловна, его мать, восьмидесяти пяти лет, в каракулевой шапке, словно на парад собралась.
— Нинок, с шестидесятилетием! — гремит Валерий и протискивается в прихожую. — Мы подумали, чего тебе одной куковать?
— Мы не предупреждали, потому что ты бы отговорилась, — сообщает Жанна, его младшая сестра, и тоже шагает внутрь. — Знаю я тебя, хитрая лиса.
За Жанной плетётся её дочь Кристина, шестнадцати лет, не отрывая глаз от телефона. Наушники у неё в ушах, жвачка во рту. Она даже не здоровается.
— Вот, держи, это от меня, — Жанна суёт мне в руки коробку. — Подсвечник, медный, под старину. А то у тебя в квартире атмосфера как в районной поликлинике. Никакого уюта.
— Спасибо, Жанна, — говорю я, и голос у меня звучит деревянно.
— А это коньяк, армянский, пять звёзд, — Валерий ставит бутылку на тумбочку для обуви. — Помнишь, мы такой на твоё сорокалетие пили? Ты тогда ещё холодец с хреном делала, пальчики оближешь.
— Помню, Валера. Я его три дня варила, а ты съел половину и уснул в кресле, и спасибо не сказал.
Он хохочет, будто я рассказала анекдот. Зинаида Павловна молча снимает сапоги, ставит их точно по центру коврика и проходит в кухню. Подарка у неё в руках нет, зато есть сумка, а в сумке что-то подозрительно позвякивает.
— Бабуль, а чего тётя Нина в пижаме? — вдруг спрашивает Кристина, вынув один наушник. — Она болеет, что ли?
— Она, детка, распустилась, — сухо отвечает Зинаида Павловна с кухни. — После развода женщины часто себя запускают. Я сорок лет в школе завучем отработала, я этот типаж знаю.
Внутри у меня поднимается горячая волна. Я помню это чувство: оно всегда приходило за полчаса до того, как я начинала улыбаться и резать салат. Сейчас мне хочется распахнуть дверь и выставить всех на лестницу.
— Зинаида Павловна, я никого не ждала, — говорю я, заходя на кухню. — Сегодня мой выходной. От всего.
— Нина, не начинай, — машет рукой Валерий. — Развелись — и ладно, мы же люди культурные. Не чужие. Мама специально из Нерехты приехала, на электричке тряслась.
— А мы с утра не завтракали, — добавляет Жанна, открывая мой холодильник без спроса. — Рассчитывали на твой стол. Ты же всегда так накрываешь, что потом неделю на диете сидишь.
— Каша! Каша! — вопит из комнаты Мотя.
— Даже птица голодная, — хмыкает Зинаида Павловна. — Что ж тут, вообще никто не ест?
Снова звонок в дверь. На пороге — молоденький курьер в жёлтой куртке, с бумажным пакетом «Сдобной лавки». Я расписываюсь в его телефоне, и в этот момент из-за моего плеча высовывается Кристина.
— О, мам, тётя Нина нам доставку заказала! — радостно кричит она. — Я же говорила, что она не жадная!
Пакет у меня из рук забирают раньше, чем я успеваю закрыть дверь. Через минуту четыре слойки и две ватрушки исчезают на тарелке посреди гостиной. Я стою в коридоре и смотрю на пустую бумагу с вишнёвым пятном.
«Ну вот, Нина Аркадьевна, — думаю я. — Шестьдесят лет. Ты заведовала аптекой, ты ругалась с поставщиками и налоговой, ты одна выплатила ипотеку. А тебя опять поставили к плите, и ты опять молчишь».
Руки сами тянутся к холодильнику. Достаю колбасу, сыр, банку огурцов. Ставлю вариться картошку, потому что так привыкла, потому что сорок лет так было. Будто это не мой юбилей, а чужие поминки, на которых я наёмная повариха.
— Нинуль, ты не спеши, — заглядывает на кухню Зинаида Павловна. — Мы в зале посидим, телевизор посмотрим. Как накроешь — кликни.
— И переоденься, ради бога, — добавляет Жанна, жуя мою ватрушку. — В синее платье, которое с брошкой. Ты в нём хоть на человека похожа.
— У меня нет синего платья, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Я отдала его в фонд пять лет назад.
— Ну и зря. Я бы забрала.
Из гостиной доносится пение. Валерий затягивает своё любимое «Ой, мороз, мороз», Жанна подхватывает, фальшиво и громко. Мотя начинает свистеть, пытаясь их перекричать. В моей квартире стоит шум, как на свадьбе в деревенском клубе.
Я режу огурцы и думаю о том, что сорок лет назад тоже резала огурцы, только на свадебный стол. Тогда Валерий обещал, что я буду королевой. Королевой я так и не стала, зато стала отличной хозяйкой.
— Нин, а помнишь, как у Жанкиной свахи юбилей был? — кричит Валерий из комнаты. — В «Волжском плёсе», с ведущим и фейерверком!
— Помню, Валера. Её муж туда полмашины продал.
— Вот! А тут стыдно сказать: сосиски да картошка, — вздыхает Жанна, появляясь в дверях. — Нинка, я не со зла, ты не дуйся. Просто колонку подключи, а? Мы караоке хотим. Валерка не умеет с этим блютусом.
Я молчу. Я смотрю на кипящую кастрюлю и считаю пузыри. Если досчитаю до ста, наверное, смогу улыбнуться.
— Чего молчишь-то? — не унимается Жанна. — Обиделась? Ну вот, вечно с тобой так.
И тут в дверь звонят в третий раз. Длинно, настойчиво, по-хозяйски.
Открываю — на пороге Полина и её муж Станислав. Стас — высокий, плечистый, спасатель МЧС, с вечно спокойным лицом человека, который вытаскивал людей из горящих домов. В руках у него большая коробка с медовиком и пакет мандаринов.
— Мамочка, с днём рождения! — Полина обнимает меня и тут же отстраняется. — Мам… Что тут творится? Ты же говорила…
— Они сами пришли, — шепчу я.
Полина заглядывает в гостиную, потом в кухню. Видит гору грязной посуды в раковине, кипящую картошку, мою пижаму с пятном от масла на рукаве. Глаза у неё становятся круглыми, совсем детскими.
— Полинка! Стасик! — кричит Валерий, не вставая с дивана. — Дочь, хоть ты матери скажи: ну какой юбилей без нормального стола? Мы голодные сидим, как беспризорники!
— И пусть хоть волосы уложит, — вставляет Жанна. — А то перед гостями неловко. Шестьдесят лет, а выглядит на все семьдесят.
Стас молча ставит медовик на тумбочку и смотрит на меня. Взгляд у него внимательный, как на вызове. Потом он берёт меня за плечо и мягко разворачивает к себе.
— Нина Аркадьевна, фартук снимай, — говорит он негромко, но так, что спорить не хочется. — Всё. Смена окончена.
— Стасик, да ладно, — бормочу я. — Я сейчас картошку дотолку, ещё селёдочку под шубой надо, и утку в духовку… Она уже почти оттаяла.
Голос у меня предательски срывается. Я вдруг понимаю, что сейчас расплачусь прямо над кастрюлей. От жалости к себе, к той девочке, которая сорок лет подряд стояла у плиты.
— Утку? — Стас поднимает бровь. — Нет, Нина Аркадьевна. Утки сегодня не будет.
Он выходит в коридор, становится в дверях гостиной и окидывает компанию взглядом. Так, наверное, он смотрит на завалы. Спокойно, оценивающе, без суеты.
— Значит, так, уважаемые, — объявляет он. — Вы пришли без приглашения. Это ваше право, дверь вам открыли. Но меню сегодня будет такое: чай, медовик и мандарины.
— Это как это? — Зинаида Павловна выпрямляется в кресле. — А горячее?
— Горячее — это чай, — невозмутимо отвечает Стас. — Если кто-то хочет утку, утка в морозилке. Рецепт в интернете. Плита свободна, ножи в ящике слева.
— Стас! — Валерий вскакивает. — Ты как с тёщей обращаешься? Она же сама хотела!
— Она хотела лежать в пижаме и есть слойки, — отрезает Стас. — Слойки, насколько я вижу, сожрала ваша Кристина. Значит, лежать в пижаме она будет. Это я обеспечу.
— Ну и зятёк тебе достался, — шипит Зинаида Павловна, глядя на меня. — Ни стыда, ни уважения к старшим. Нина, ты что, позволишь ему так с нами?
Я стою в дверях кухни, держу в руках мокрое полотенце. Смотрю на эту женщину, которая сорок лет учила меня правильно складывать салфетки. Смотрю на Валерия, который ни разу не помыл за собой тарелку. И вдруг мне становится смешно.
— Позволю, Зинаида Павловна, — говорю я и бросаю полотенце на стул. — Больше того, я его поддерживаю. Стасик, ты умница.
— Нина! — ахает Жанна.
— Слушайте все, — я снимаю фартук и вешаю его на крючок. — У Нины Аркадьевны сегодня юбилей. Нина Аркадьевна сегодня — гостья. Самая главная гостья. А кого это не устраивает, тот знает, где выход.
Иду в гостиную, ложусь на диван, укрываюсь пледом. Прямо в пижаме, с пятном на рукаве. Кристина фыркает в кулак, Жанна открывает рот и забывает его закрыть.
— Мотя хор-р-роший! — радостно сообщает попугай.
— Хороший, Мотенька, — отвечаю я. — Сегодня все хорошие, кто меня не трогает.
Полина тем временем ставит чайник, Стас нарезает медовик ровными кусками. Он делает это так, будто всю жизнь работал кондитером. Дочь доводит до ума мой недорезанный салат с огурцами, раскладывает мандарины в вазу.
— Мам, тебе чай с бергамотом или с мятой? — спрашивает Полина, заглядывая в комнату.
— С мятой, доченька. И три ложки сахара. Сегодня можно.
— Ну знаете, — Зинаида Павловна поднимается, опираясь на подлокотник. — Я на электричке из Нерехты ехала. Думала, накормят по-человечески.
— Вас накормят по-человечески, — отвечает Стас из кухни. — Медовик моя мама пекла, у неё в Галиче за ним очередь из соседей. Чай свежий. Мандарины абхазские. Если мало, могу хлеба нарезать, тут буханка целая. Резать?
Стол получается скромный, но вовсе не пустой. Медовик, мандарины, салат, сыр, колбаса, огурцы. Гости едят молча, переглядываются, будто их обманули на рынке. Я впервые за много лет сижу во главе стола и ничего не подаю.
— Поздравляем, Нина, — бормочет Валерий, поднимая чашку с чаем вместо коньяка. — Здоровья тебе. И это… характера поменьше.
— Наоборот, Валера. Характера побольше. Я его сорок лет копила.
Через сорок минут гости начинают собираться. Зинаида Павловна достаёт из сумки свои позвякивающие стеклянные контейнеры, растерянно смотрит на стол. Забирать нечего: ни утки, ни холодца, ни шубы.
— Это вы что, остатки хотели взять? — простодушно спрашивает Кристина.
— Помолчи, — краснеет Жанна и тянет дочь в прихожую.
Зинаида Павловна убирает пустые контейнеры обратно. Её лицо в этот момент я запомню надолго. Это лицо завуча, у которой ученица впервые сдала экзамен без её подсказки.
— Подсвечник себе оставь, — говорит Жанна уже в дверях. — Может, хоть что-то у тебя изменится.
— Уже изменилось, Жанночка, — улыбаюсь я. — Спасибо, что заглянули. Звоните заранее. А то в следующий раз и чаю не налью.
Дверь за ними закрывается. В квартире становится тихо, только Мотя шуршит в клетке. Полина начинает собирать чашки, а Стас уже закатывает рукава над раковиной.
— Ребята, оставьте, — прошу я. — Вы и так меня спасли. Я сама всё вымою, честно.
— Нина Аркадьевна, — Стас поворачивается, с тарелкой в руке. — Я на работе людей из пожаров выношу. Неужели думаешь, что с твоими тарелками не справлюсь? Иди к Полине. Она там кое-что приготовила.
Иду в комнату. Полина сидит на диване и держит в руках бутылку розового игристого и коробку бельгийских конфет. Улыбается заговорщически, как в детстве, когда прятала от меня двойку.
— Мы это в багажнике держали, — шепчет она. — Стас сказал: если там табор — гостям не показывать. Это только для тебя. Можем оставить на вечер, если ты устала от людей.
— Я устала от гостей, доченька, — говорю я и сажусь рядом. — А вы — не гости. Вы мои. Открывай.
Стас приходит из кухни, вытирая руки о полотенце. Полина разливает игристое по бокалам, Мотя свистит какую-то свою мелодию. Снег за окном становится крупнее, ложится на подоконник пушистыми хлопьями.
— За именинницу, — говорит Стас. — Которая наконец-то в пижаме.
— За именинницу, — повторяет Полина и обнимает меня.
Я смотрю на них, и в горле теплеет. Шестьдесят лет. Иногда хватает одного человека рядом, чтобы вспомнить: праздник — это не обязанность, а право. И отказаться от чужих ожиданий можно в любом возрасте, даже если всю жизнь все привыкли получать от тебя только «да».
