Лифт дёрнулся на седьмом и поехал вверх с обиженным скрипом, будто и он десять дней отдыхал без них. Родион держал два чемодана, Ксения — пакет с ракушками, которые обещала выбросить ещё в поезде. На её плече темнела полоска от лямки купальника, и это было приятнее любой награды.
— Признайся, ты всё-таки взяла камень с той косы, — сказал Родион.
— Три. И один довольно наглый, еле в сумку влез.
— Мы пять лет копили не на камни.
— Мы пять лет копили на право везти домой камни и никому не объяснять зачем.
Дверь квартиры открылась легче обычного — не была заперта на верхний замок. Из глубины коридора ударил звук: телевизор орал так, что дрожала полка с обувью. Ксения остановилась на пороге и не стала снимать сандалии.
— Родион.
— Слышу.
— Я не про звук.
— Я тоже.
На полу лежали крошки, налипшая грязь и раздавленный кусок чего-то бывшего съедобным. В прихожей на крючке висела чужая ветровка. Из комнаты доносились отрывистые вопли игровой перестрелки.
Они прошли по коридору, как по чужому дому. В большой комнате, развалившись на диване и закинув ноги на журнальный столик, сидел Никита. В руках геймпад, рядом — блюдце с окурками и три полупустых пакета из магазина у дома.
— О, вернулись, — сказал Никита, не отрывая пальцев от кнопок. — Быстро вы.
— Десять дней, — ответил Родион. — По календарю обычно так и бывает.
— Да я не в претензии.
— Ты не в претензии. Прекрасно. Я, знаешь, тоже не в претензии — я в изумлении.
Ксения выключила телевизор. Стало слышно, как в кухне капает вода — кто-то не закрыл кран, и мойка была забита кастрюлей с недоеденным варевом, покрытым плёнкой.
— Никита, у меня один вопрос, короткий, — начал Родион. — Как ты сюда попал? Через вентиляцию?
— Ключ дала мать. Полить растения, приглядеть за квартирой.
— У нас два растения. Оба искусственные.
— Значит, приглядеть.
— Приглядел ты грандиозно. Особенно за холодильником — по нему видно, что ты дежурил не отходя.
Никита наконец сел ровно, и в его лице не было ни капли смущения — только раздражение, что прервали.
— Слушай, не начинай. Я тут пока живу. Уйду, когда сочту нужным.
— Сочтёшь нужным, — повторил Родион с интонацией, с какой читают состав дешёвой колбасы. — Какая формулировка. Ты в этой квартире сколько дней пробыл, девять?
— Восемь.
— За восемь дней ты успел стать её совладельцем? Поздравляю, документы, наверное, где-то под пакетами.
— Ты чего завёлся-то? Подчистим, разберёмся.
— Подчистим, — кивнул Родион. — Замечательное «мы». В нём всегда так удобно спрятаться, когда за собой не помыл даже ложку.
Ксения стояла у стены, сложив ладони, и молчала. Она умела молчать так, что мужчины начинали говорить лишнее.
— Ксюш, ну скажи ему, — Никита развёл руками. — Я же не чужой. Я брат.
— Ты брат, — согласилась Ксения ровно. — А ещё ты взрослый человек двадцати пяти лет, который восемь дней жил в чужом доме и ни разу не задал себе вопрос, а удобно ли это кому-то, кроме него.
— Да что вам, жалко?
— Не жалко. Противно. Это разные ощущения, но оба неприятные.
— Ой, началось. Барыня приехала с моря.
— Барыня приехала с моря первый раз за пять лет, — сказал Родион. — И, представь, за эти пять лет мы ни разу не спросили у тебя, удобно ли тебе, что мы ночами считали рубли и клеили обои сами. Как-то без тебя обошлись. Так что сейчас ты обойдёшься без нас — быстро, аккуратно, с вещами.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя провожаю. Разница в интонации.
Никита встал, и его добродушная развязность слезла, как наклейка с мокрой бутылки.
— Ты пожалей меня, конечно. Ты у нас король, ипотеку закрыл, море увидел. А я, значит, никто.
— Ты не никто. Ты человек, который восемь дней держал геймпад с тем же упорством, с каким мог бы держать хоть какую-нибудь ответственность.
— Мать сказала — можно.
— Мать не собственник. У неё, кстати, есть своё жильё. Странно, что она отправила тебя сюда, а не к себе на диван. Видимо, у себя на диване она бережёт обивку.
Никита сгрёб сумку, покидал в неё зарядки и футболки, потом вернулся в кухню и забрал коробку с остатками еды — деловито, как будто вывозил своё имущество из захваченного города. У порога он обернулся.
— Ты об этом пожа…
— Дверь не заклинивает, — перебил Родион. — Тянуть на себя.
Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в двери комнаты.
Телефон зазвонил через десять минут. Родион принял вызов и сразу отвёл трубку от уха — Тамара Игнатьевна начала не с приветствия.
— Ты что творишь?! Ты брата на улицу выставил?! У тебя совесть есть вообще, чудовище?!
— Здравствуй. Мы хорошо доехали, спасибо, что спросила.
— Не издевайся! Он мне звонит, у него голос дрожит! Ты его унизил! На улицу, с сумкой, как собаку!
— С сумкой и с коробкой еды. Собак так не провожают, им хуже.
— Я мать! Я хотела как лучше! Я дала ключ, чтобы за квартирой присмотрели, а ты устроил цирк!
— Ты дала ключ от моего дома без моего согласия. Это не забота, это самоуправство с ласковым названием.
— Твоего дома?! — голос сорвался почти в визг. — Ты сначала на ноги встань, потом «мой дом» говори!
— Я встал. Пять лет вставал каждое утро, чтобы платить. Ты, помнится, тогда сказала точную фразу: «Я вас не рожала, чтобы потом обеспечивать». Я эту формулировку запомнил. И принял. Так вот, зеркально: я не покупал квартиру, чтобы потом обеспечивать взрослого мужчину, который не в силах донести пакет до мусоропровода.
— Он твой брат! Родная кровь!
— Кровь — это не пропуск. Это в лучшем случае повод разговаривать вежливо. Я и разговариваю.
— У него нет ничего! Ему тяжело!
— Ему двадцать пять. У меня в двадцать пять была ипотека и линолеум, который я укладывал сам, потому что помощи не предполагалось. Никто не умер.
— Ты сравниваешь? Ты ему нос тычешь? Ты стал таким чёрствым, что мне страшно!
— Страшно, — повторил Родион. — Тебе не страшно было отдать чужие ключи. Тебе не страшно было, что мы вернёмся в разгромленную квартиру. А от слова «нет» — сразу страшно. Интересная у тебя избирательность.
— Я тебя носила! Я ночами не… я всё для вас!
— Ты мне перед отъездом сказала другое. Ты усмехнулась и заметила: старший может позволить себе море, а младший не может, так почему бы не поделиться. Я тогда промолчал. Это была моя ошибка — молчание у нас в семье почему-то читается как расписка.
— Значит, я виновата?! Мать виновата, да?!
— Ключ дала ты. Значит, отвечаешь ты. Логика скучная, зато честная.
— Ты неблагода… — она осеклась, ища слово порезче. — Ты предатель! Родного брата выкинул!
— Предательство — это когда тебя обворовывают под лозунгом любви, — сказал Родион спокойно. — Доверие кончилось, мать. Оно, оказывается, тоже расходуемое.
И сбросил вызов.
Вечером они сидели на балконе, поставив на табурет тарелку с нарезанным арбузом. Квартира за спиной была всё ещё не своя: пятна, крошки, липкий пол. Ксения вытерла пальцы салфеткой и сказала главное.
— Родион. Ты ведь никогда всерьёз на неё не злился.
— Я злился.
— Ты оправдывал. Характер, возраст, воспитание, тяжёлые времена. У тебя на каждый её выпад был готовый заступник.
— Так проще.
— Так дешевле, — поправила она. — Ты платил своими нервами по её счетам и называл это уважением к старшим. Дело не в характере. Дело в том, что тебя не уважают. Уважение — это когда у человека спрашивают, а не когда ему сообщают.
Родион молчал долго, глядя не в стекло, а на свои руки.
— Знаешь, что меня добило? Он даже не встал с дивана.
— Он не встал, потому что был уверен, что имеет право. А право ему выдали заранее, дома, с ключом в комплекте.
— Вызовем уборку. Полную. С мойкой пола, техники и дивана.
— Вызовем, — кивнула Ксения. — И, Родион. Счёт отправь.
— Никите?
— С ним и так всё понятно, он даже слово «оплатить» произносит с трудом. Счёт — ей. Ключ дала она.
— Она устроит светопреставление.
— Она устроит его в любом случае. Пусть хотя бы будет за что.
Служба уборки приехала на следующий день и работала пять часов. Мужчина в перчатках вынес четыре мешка и вежливо уточнил, был ли в квартире ремонт. Родион ответил, что был отдых. Сумму он сфотографировал и отправил матери одной строкой, без прилагательных.
Ответ пришёл через час: «Совсем стыд потерял? С матери деньги требовать?!» Родион написал: «Не требую. Выставляю. Ты дала ключ — ты пригласила гостя. Гость наследил. Хозяин уборку не спонсирует».
Больше сообщений не было. Полгода — ни звонка, ни поздравления, ни короткого «как вы там». Тишина была на удивление приличной соседкой: не шумела, не занимала места, не требовала оправданий.
Тамара Игнатьевна пробовала другой путь. Она позвонила Никите — сначала мягко, потом твёрже, потом с прямым вопросом про деньги.
— Мне вон какой счёт прислали. Ты бы половину…
— Половину?! — Никита завёлся с первой секунды. — Ты вообще в курсе, что я теперь квартиру снимаю?! Это, между прочим, дорого!
— Ну а я при чём?
— При том! Ты мне ключ дала, ты сказала «живи»! Брат меня за дверь выставил, а виноват кто? Ты! Кто мать, ты или я?
— Никита!
— Всё, я занят.
Гудки. Тамара Игнатьевна долго сидела, перебирая в голове разговор, и никак не могла отыскать то место, где она поступила неправильно. Места не находилось: она ведь хотела как лучше, а лучшее — это когда всем удобно, начиная с неё.
И тогда пришла мысль, простая и утешительная, как грелка. Родион сам бы никогда. Родион всегда был тихий, покладистый, всё понимал. Значит — Ксения. Устроила истерику, накрутила, надавила. А потом нашептала про счёт, про сумму, про службу уборки. Это же женская работа — считать деньги и обижаться. Виновата невестка.
От этой версии стало заметно легче, и вечером Тамара Игнатьевна пересказала её двоюродной сестре — с подробностями, которых не было, и с интонацией, которой позавидовал бы народный театр.
А через месяц пришло сообщение Родиону. Про больницу, про обследование, про то, что нужны деньги. И в конце строка: «Я до сих пор не понимаю, почему ты тогда так разозлился».
Родион прочитал. Он знал, что болезнь — вещь серьёзная, без сарказма и без скидок. Он знал и другое: после продажи деда дома и машины у матери остались сбережения, и хранит она их бережнее, чем родственные связи.
Он показал сообщение Ксении. Та не стала ни отговаривать, ни подталкивать.
— Решай ты. Я тебя ни в какую сторону тянуть не буду.
— Если я помогу, это будет забота или взнос за право снова остаться без квартиры?
— Это будет зависеть от того, попросили тебя или сообщили.
— Тут даже не сообщили, — сказал Родион. — Тут выставили счёт. С формулировкой «не понимаю, за что обида».
Он подержал телефон в руке и удалил сообщение — без злых слов, без прощального монолога, без грохота. Потом позвонил в справочную больницы, узнал, что в отделении есть всё необходимое и что оплачивать ничего не требуется, поблагодарил и положил трубку. Совесть на этом успокоилась и больше в разговор не вмешивалась.
— Я не желаю ей плохого, — сказал он Ксении. — Пусть выздоравливает, пусть живёт долго и спокойно. Я просто больше не подписываюсь быть кошельком, ковриком и мальчиком, который всё понимает.
— Хорошая формулировка. Кроткая.
— Я вообще человек мирный. Просто у меня закончились ключи.
Ксения улыбнулась и убрала со стола арбузные корки. В квартире было тихо, чисто и по-настоящему их. На полке лежали три ракушки и один довольно наглый камень, который так никуда и не выбросили.
Тамара Игнатьевна ещё несколько раз рассказывала знакомым историю о бессердечном сыне и хитрой невестке — и всякий раз удивлялась, что слушатели почему-то переспрашивают: «А ключ-то кто дал?» Никита сменил три съёмных комнаты и обвинял в этом всех по алфавиту. Семья, о которой Тамара Игнатьевна так любила говорить в единственном числе, распалась на отдельные, довольно неудобные части.
А Родион научился простой вещи: уважение не выдаётся по родству, как наследство. Его либо приносят с собой, либо оставляют за дверью — вместе с обувью, в которой шли по чужому полу.
