Ева высыпала на стол содержимое копилки и разровняла монетки ладонью, как будто раскладывала пасьянс.
— Мам, тут сто рублей! Даже больше! — объявила она.
— Богачка, — Вероника чмокнула дочь в макушку. — Осталось построить банк и нанять охрану из плюшевых медведей.
— А на сто рублей можно купить йогурт?
— Можно. Но сегодня мы покупаем скучные вещи. Хлеб, молоко, макароны, яйца. Список короткий, как терпение у лифта в нашем доме.
Она знала цифру наизусть: две тысячи до зарплаты, четыре дня. Не приблизительно, а до копейки, с точностью, которую даёт только жизнь на краю.
В магазине Ева прилипла к холодильнику с йогуртами. На упаковке улыбался медвежонок в шарфе.
— Мам, вот этот. Он самый добрый.
— Он добрый, но жадный, — Вероника мягко отвела руку дочери. — Стоит как две пачки макарон. Мы возьмём его в пятницу, обещаю. Я слов на ветер не бросаю, ветер и без меня перегружен.
— Ладно, — вздохнула Ева и пошла к кассе, держась за материнский рукав.
Дома пахло ничем, потому что дома было чисто и пусто. Глеб сидел на диване с телефоном, боком, как сидят люди, которым нельзя ни лежать, ни стоять.
— Что-то нашёл? — спросила она, разбирая пакет.
— Смотрю. Везде «стоя», «до тридцати килограммов», «полный день», — он не поднял глаз. — Я пока годен только для того, чтобы держать диван.
— Диван не жалуется, значит, справляешься, — она повесила куртку. — Полгода назад ты вообще лежал бревном и просил подать пульт. Прогресс налицо.
— Веро́ник, не надо.
— Надо. Иначе ты сам себе выпишешь диагноз пострашнее того, что в выписке.
Ночью в комнате стрекотала машинка. Вероника дошивала покрывала на заказ — восемь тысяч за вечер, если не спать. Ева давно привыкла засыпать под этот стрёкот, как под колыбельную, и один раз даже сказала, что машинка «поёт по-жучиному».
Спина ныла между лопаток. Глаза слезились от лампы. Утром — салон, садик, подклад, крой, снова салон.
— Ложись, — сказал Глеб из темноты.
— Ещё двадцать минут. Двадцать минут — это тысяча рублей, я умею считать быстрее калькулятора.
— Я должен был это делать.
— Ты должен был выжить. Ты выжил. Остальное — детали, — она откусила нитку. — Спи.
Тамара Игоревна вошла с двумя пакетами и с выражением лица человека, который приехал спасать утопающих.
— Гречка, курица, творог, — перечисляла она, выкладывая всё на стол. — Ребёнку нужен белок, а не макароны с воздухом.
— Ева, скажи спасибо бабушке, — Вероника кивнула дочери.
— Спасибо, бабушка!
— Иди играй, солнышко, — Тамара Игоревна дождалась, пока внучка убежит, и достала из сумки сложенные купюры и лист бумаги. — Здесь двадцать пять. И вот, я расписала.
— Что расписала?
— На что тратить. Пункт первый — обувь Еве. Пункт второй — витамины. Пункт третий — коммуналка. И никаких твоих ниток и тканей.
Вероника взяла листок двумя пальцами и повертела.
— Красиво. Не хватает только графы «отчёт о выполнении» и печати.
— Не язви. Я тебе помогаю.
— Помощь — это когда дают. А это инструкция к дрессировке. Я, между прочим, взрослая женщина с ребёнком, а не подросток, которому выдали на булочки.
— Была бы взрослая — не сидела бы в съёмной квартире, — отрезала мать и покосилась в сторону комнаты. — А этот твой чем занят? Лежит?
— Этот мой сидит. Ему нельзя лежать, вы прекрасно знаете.
— Настоящие мужчины после операций встают и идут. Твой отец, царствие небесное, с двумя грыжами работал и не пикнул. Вот это был мужчина.
— Отец умер в пятьдесят четыре, — спокойно сказала Вероника. — Не самая удачная реклама вашей методики.
Тамара Игоревна поджала губы, но паузу держала недолго.
— Ты себя в зеркале видела? Тебе тридцать один, а глаза как у совы на дежурстве.
— Спасибо, я как раз собиралась сменить имидж. Сова — птица мудрая.
— Я о деле. — Мать наконец достала из кармана бумажку с номером. — Есть человек. Денис, сын Аллы Витальевны, помнишь её? У него дом за городом, ремонт закончил, нужны портьеры, покрывала, вся эта твоя красота. Платит сразу и не торгуется.
— Уже интереснее.
— И это не всё. У него автосервисы, три штуки. Ему нужны люди на телефон, на приём заявок. Сидячая работа, слышишь? Сидячая. Твоему как раз.
Вероника посмотрела на бумажку. Внутри шевельнулось что-то, что она себе редко разрешала — надежда.
— Хорошо. Я позвоню.
— Вот и умница, — Тамара Игоревна поднялась. — Хоть раз меня послушала.
— Я вас всегда слушаю. Просто не всегда соглашаюсь. Это, знаете, разные упражнения.
Денис приехал в субботу на чёрном внедорожнике и открыл ей дверь, как в кино.
Дом был большой, светлый, с лестницей на второй этаж и пустой гостиной, где эхо гуляло само по себе.
— Здесь окна четыре метра, — говорил он, ведя её по комнатам. — Сюда что-нибудь плотное, тяжёлое. Умеете?
— Умею. Я даже занавес для сцены шила, там ткань весит как небольшой мужчина.
— А тут детская, — он распахнул дверь.
Розовые стены, кровать с балдахином, полки с книгами. На подоконнике сидела кукла в бальном платье.
— Здесь ночует Стася, моя дочь. Ей девять. Живёт с матерью, приезжает на выходные.
— Красиво, — честно сказала Вероника. — Ребёнку повезло.
— Повезёт любому ребёнку, который сюда попадёт, — сказал он и посмотрел на неё дольше, чем нужно.
В ресторане ей принесли стейк, которого она не заказывала, и Денис говорил о сервисах, оборотах, о том, что открывает четвёртую точку.
— Про работу, — перебила она вежливо. — Приём заявок. Когда мужу подойти?
Он отложил вилку.
— Вероника, давайте начистоту. Никакой работы нет. Точнее, есть, но не для него.
— То есть.
— То есть я вас увидел на фотографии у Тамары Игоревны и сказал: вот эта женщина. Вы тянете всё на себе, вы красивая, вы не ноете. Вы заслуживаете лучшего. Я могу дать вашей дочке нормальную жизнь. Комната, море два раза в год, школа приличная.
Вероника аккуратно положила приборы.
— А мужа куда? В багажник? Или сразу на свалку, там как раз старую мебель принимают.
— Он вам не муж, он вам пациент, — жёстко сказал Денис. — Сколько вы протянете? Год? Два?
— Восемь лет уже протянула, и знаете, тренированная. — Она встала. — Денис, вы приятный человек, но у вас в голове прайс-лист вместо совести. Я не продаюсь ни по акции, ни за розовые стены.
— Вы пожалеете о таком тоне.
— Я жалею только о стейке, он был неплох. Портьеры вам сошьёт кто-нибудь другой, у меня руки не поднимутся кроить на такой фундамент души.
Она вышла и доехала до дома на автобусе, считая остановки, чтобы не считать другое.
В салоне Жанна выслушала всё, не перебивая, и воткнула булавку в подушечку.
— Расскажи Глебу сама. Сегодня же.
— Он решит, что меня уже упаковали и вынесли.
— Он решит хуже, если узнает от твоей матери. А она расскажет, вот увидишь, у неё язык быстрее курьера.
Разговор вышел тяжёлым.
Глеб слушал, глядя в пол, и лицо у него становилось всё более неподвижным.
— Значит, тебе предложили дом, — сказал он наконец.
— Мне предложили сделку. Я отказалась и приехала домой на сорок пятом автобусе, если это важно для протокола.
— Твоя мать всё правильно посчитала. Я в минусе. Ты в плюсе. Меня надо списать.
— Глеб, ты не бухгалтерия. Ты человек, который восемь лет носил мне чебуреки, когда я сидела с горячкой и кроем.
— Человек, который не может поднять собственного ребёнка на руки.
— Зато можешь читать ей вслух так, что она не дышит. Ева от тебя не отходит. Ты у неё не должность, ты — отец.
Он ушёл в комнату и закрыл дверь. Тихо, что было хуже громкого.
Через два дня Ева вернулась из садика в новой розовой куртке.
— Мам, смотри! Мне дядя Денис купил! Он добрый, у него большой дом и комната с розовыми стенами, он сказал, там я буду жить!
Вероника присела перед дочерью.
— Кто тебя забирал?
— Бабушка. А потом мы поехали в магазин на большой чёрной машине.
Глеб стоял в проёме. Он посмотрел на куртку, повернулся и ушёл в спальню, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Вероника набрала номер матери, и голос у неё был ровный, как линейка.
— Вы возили мою дочь к чужому мужчине.
— Не к чужому, а к нормальному! — сразу взвилась Тамара Игоревна. — Ребёнок должен видеть, как живут люди!
— Ребёнок должен видеть, что взрослым можно верить. Вы это сломали за один поход в магазин.
— Ты дура! Тебе руку протянули, а ты плюёшь! Он готов взять тебя с прицепом, ты понимаешь, какая это редкость?!
— «С прицепом» — это вы про Еву? — переспросила Вероника. — Осторожнее. Каждое такое слово вы произносите за свой счёт, а счёт я уже открыла.
— Твой лежачий тебя в могилу сведёт! Ты сгниёшь в этой съёмной коробке!
— Я в этой коробке живу с мужем и дочерью. А вы приехали с гречкой и списком, потому что вам нужна не помощь, вам нужна власть. Не вышло.
— Я мать!
— Вы — женщина, которая продавала мою семью, а комиссию хотела получить уважением. Вот условие, и оно одно: пока вы не извинитесь перед Глебом, вы не переступите порог и не подойдёте к садику. Я предупредила воспитателей, я предупредила заведующую.
— Ты не посмеешь!
— Я уже, — сказала она и нажала отбой.
Вечером Глеб сидел на краю кровати.
— Может, ей правда лучше там, — произнёс он глухо. — И тебе лучше. Иди к нему, Вероника. Я не держу.
Она замерла на пороге, и внутри у неё что-то щёлкнуло, но не сломалось, а взвелось.
— Ещё одно такое слово — и меня рядом не будет! — голос сорвался. — Мне не нужны деньги, мне нужен живой ты! Живой, слышишь?!
— Я не могу…
— Я выхаживала тебя после операции, я тебя переворачивала, я тебе судно подавала, я тебе носки надевала, потому что ты нагнуться не мог! И теперь ты меня выпихиваешь, как будто я вещь, которую можно передарить?!
— Я хотел как лучше!
— Лучше — это когда борются, а не когда сдают жену в комиссионку! — Она стояла посреди комнаты и не собиралась садиться. — Я никогда ничего не терпела молча. Ни от матери, ни от заказчиков, ни от тебя. Я говорю сразу и в лицо. И сейчас говорю: если я уйду, то не к другому, а от человека, который сам себя похоронил и меня зовёт на поминки.

Глеб закрыл лицо ладонями.
— Мне страшно, — сказал он. — Мне сорок, и я боюсь.
— Мне тоже страшно! — она наконец опустилась рядом. — Только я боюсь по вечерам, а по утрам встаю и работаю. Присоединяйся, у страха отличная компания.
Из-за двери показалась Ева в пижаме.
— Вы ругаетесь?
— Мы договариваемся громко, — Вероника притянула дочь к себе. — Такое бывает у взрослых, если они не притворяются.
Через месяц Глеба взяли принимать заявки в транспортную компанию — сидя, за столом, с гарнитурой на голове.
Сорок тысяч вместо семидесяти пяти. Но свои.
— Меньше, чем было, — сказал он в первый вечер, положив на стол карту.
— Зато без ящиков и без корсета, — Вероника пожала плечами. — Я вообще заметила: деньги, за которые не платят позвоночником, тратятся веселее.
Тамара Игоревна позвонила в субботу. Голос был мокрый, но твёрдый.
— Я по внучке скучаю. Пусти.
— Условие вы помните.
— Я не буду извиняться перед ним! Он мне никто!
— Он отец Евы и мой муж. Значит, вы сами выбрали, кем быть в этой семье, — Вероника говорила без злости, и от этого получалось жёстче. — Денису, кстати, передайте: портьеры я не шью тем, кто торгуется человеческими судьбами. У меня прайс без такой позиции.
— Ты меня выбросила! Родную мать!
— Я вас не выбросила. Я закрыла дверь, которую вы использовали как вход для чужих людей к моему ребёнку. Захотите постучать по-человечески — постучите. Пока я слышу только требования.
Она положила телефон и вернулась в комнату, где Ева высыпала на стол мелочь из копилки.
— Пап! Тут хватит на два мороженых! — объявила дочь. — Пойдём?
— Пойдём, — Глеб поднялся, придерживая спину. — Только медленно, я теперь как черепаха-аристократ.
— А мама?
— А мама доделает подклад и догонит, — Вероника улыбнулась. — И, между прочим, потребует свою треть, я мелочь считать умею.
Они вышли втроём. Под ногами лежали жёлтые листья, и Ева шла посередине, держа обоих за руки, и ни разу не спросила про розовые стены.


















