Ева высыпала на стол содержимое копилки и разровняла монетки ладонью, как будто раскладывала пасьянс.
— Мам, тут сто рублей! Даже больше! — объявила она.
— Богачка, — Вероника чмокнула дочь в макушку. — Осталось построить банк и нанять охрану из плюшевых медведей.
— А на сто рублей можно купить йогурт?
— Можно. Но сегодня мы покупаем скучные вещи. Хлеб, молоко, макароны, яйца. Список короткий, как терпение у лифта в нашем доме.
Она знала цифру наизусть: две тысячи до зарплаты, четыре дня. Не приблизительно, а до копейки, с точностью, которую даёт только жизнь на краю.
В магазине Ева прилипла к холодильнику с йогуртами. На упаковке улыбался медвежонок в шарфе.
— Мам, вот этот. Он самый добрый.
— Он добрый, но жадный, — Вероника мягко отвела руку дочери. — Стоит как две пачки макарон. Мы возьмём его в пятницу, обещаю. Я слов на ветер не бросаю, ветер и без меня перегружен.
— Ладно, — вздохнула Ева и пошла к кассе, держась за материнский рукав.
Дома пахло ничем, потому что дома было чисто и пусто. Глеб сидел на диване с телефоном, боком, как сидят люди, которым нельзя ни лежать, ни стоять.
— Что-то нашёл? — спросила она, разбирая пакет.
— Смотрю. Везде «стоя», «до тридцати килограммов», «полный день», — он не поднял глаз. — Я пока годен только для того, чтобы держать диван.
— Диван не жалуется, значит, справляешься, — она повесила куртку. — Полгода назад ты вообще лежал бревном и просил подать пульт. Прогресс налицо.
— Веро́ник, не надо.
— Надо. Иначе ты сам себе выпишешь диагноз пострашнее того, что в выписке.
Ночью в комнате стрекотала машинка. Вероника дошивала покрывала на заказ — восемь тысяч за вечер, если не спать. Ева давно привыкла засыпать под этот стрёкот, как под колыбельную, и один раз даже сказала, что машинка «поёт по-жучиному».
Спина ныла между лопаток. Глаза слезились от лампы. Утром — салон, садик, подклад, крой, снова салон.
— Ложись, — сказал Глеб из темноты.
— Ещё двадцать минут. Двадцать минут — это тысяча рублей, я умею считать быстрее калькулятора.
— Я должен был это делать.
— Ты должен был выжить. Ты выжил. Остальное — детали, — она откусила нитку. — Спи.
Тамара Игоревна вошла с двумя пакетами и с выражением лица человека, который приехал спасать утопающих.
— Гречка, курица, творог, — перечисляла она, выкладывая всё на стол. — Ребёнку нужен белок, а не макароны с воздухом.
— Ева, скажи спасибо бабушке, — Вероника кивнула дочери.
— Спасибо, бабушка!
— Иди играй, солнышко, — Тамара Игоревна дождалась, пока внучка убежит, и достала из сумки сложенные купюры и лист бумаги. — Здесь двадцать пять. И вот, я расписала.
— Что расписала?
— На что тратить. Пункт первый — обувь Еве. Пункт второй — витамины. Пункт третий — коммуналка. И никаких твоих ниток и тканей.
Вероника взяла листок двумя пальцами и повертела.
— Красиво. Не хватает только графы «отчёт о выполнении» и печати.
— Не язви. Я тебе помогаю.
— Помощь — это когда дают. А это инструкция к дрессировке. Я, между прочим, взрослая женщина с ребёнком, а не подросток, которому выдали на булочки.
— Была бы взрослая — не сидела бы в съёмной квартире, — отрезала мать и покосилась в сторону комнаты. — А этот твой чем занят? Лежит?
— Этот мой сидит. Ему нельзя лежать, вы прекрасно знаете.
— Настоящие мужчины после операций встают и идут. Твой отец, царствие небесное, с двумя грыжами работал и не пикнул. Вот это был мужчина.
— Отец умер в пятьдесят четыре, — спокойно сказала Вероника. — Не самая удачная реклама вашей методики.
Тамара Игоревна поджала губы, но паузу держала недолго.
— Ты себя в зеркале видела? Тебе тридцать один, а глаза как у совы на дежурстве.
— Спасибо, я как раз собиралась сменить имидж. Сова — птица мудрая.
— Я о деле. — Мать наконец достала из кармана бумажку с номером. — Есть человек. Денис, сын Аллы Витальевны, помнишь её? У него дом за городом, ремонт закончил, нужны портьеры, покрывала, вся эта твоя красота. Платит сразу и не торгуется.
— Уже интереснее.
— И это не всё. У него автосервисы, три штуки. Ему нужны люди на телефон, на приём заявок. Сидячая работа, слышишь? Сидячая. Твоему как раз.
Вероника посмотрела на бумажку. Внутри шевельнулось что-то, что она себе редко разрешала — надежда.
— Хорошо. Я позвоню.
— Вот и умница, — Тамара Игоревна поднялась. — Хоть раз меня послушала.
— Я вас всегда слушаю. Просто не всегда соглашаюсь. Это, знаете, разные упражнения.
Денис приехал в субботу на чёрном внедорожнике и открыл ей дверь, как в кино.
Дом был большой, светлый, с лестницей на второй этаж и пустой гостиной, где эхо гуляло само по себе.
— Здесь окна четыре метра, — говорил он, ведя её по комнатам. — Сюда что-нибудь плотное, тяжёлое. Умеете?
— Умею. Я даже занавес для сцены шила, там ткань весит как небольшой мужчина.
— А тут детская, — он распахнул дверь.
Розовые стены, кровать с балдахином, полки с книгами. На подоконнике сидела кукла в бальном платье.
— Здесь ночует Стася, моя дочь. Ей девять. Живёт с матерью, приезжает на выходные.
— Красиво, — честно сказала Вероника. — Ребёнку повезло.
— Повезёт любому ребёнку, который сюда попадёт, — сказал он и посмотрел на неё дольше, чем нужно.
В ресторане ей принесли стейк, которого она не заказывала, и Денис говорил о сервисах, оборотах, о том, что открывает четвёртую точку.
— Про работу, — перебила она вежливо. — Приём заявок. Когда мужу подойти?
Он отложил вилку.
— Вероника, давайте начистоту. Никакой работы нет. Точнее, есть, но не для него.
— То есть.
— То есть я вас увидел на фотографии у Тамары Игоревны и сказал: вот эта женщина. Вы тянете всё на себе, вы красивая, вы не ноете. Вы заслуживаете лучшего. Я могу дать вашей дочке нормальную жизнь. Комната, море два раза в год, школа приличная.
Вероника аккуратно положила приборы.
— А мужа куда? В багажник? Или сразу на свалку, там как раз старую мебель принимают.
— Он вам не муж, он вам пациент, — жёстко сказал Денис. — Сколько вы протянете? Год? Два?
— Восемь лет уже протянула, и знаете, тренированная. — Она встала. — Денис, вы приятный человек, но у вас в голове прайс-лист вместо совести. Я не продаюсь ни по акции, ни за розовые стены.
— Вы пожалеете о таком тоне.
— Я жалею только о стейке, он был неплох. Портьеры вам сошьёт кто-нибудь другой, у меня руки не поднимутся кроить на такой фундамент души.
Она вышла и доехала до дома на автобусе, считая остановки, чтобы не считать другое.
В салоне Жанна выслушала всё, не перебивая, и воткнула булавку в подушечку.
— Расскажи Глебу сама. Сегодня же.
— Он решит, что меня уже упаковали и вынесли.
— Он решит хуже, если узнает от твоей матери. А она расскажет, вот увидишь, у неё язык быстрее курьера.
Разговор вышел тяжёлым.
Глеб слушал, глядя в пол, и лицо у него становилось всё более неподвижным.
— Значит, тебе предложили дом, — сказал он наконец.
— Мне предложили сделку. Я отказалась и приехала домой на сорок пятом автобусе, если это важно для протокола.
— Твоя мать всё правильно посчитала. Я в минусе. Ты в плюсе. Меня надо списать.
— Глеб, ты не бухгалтерия. Ты человек, который восемь лет носил мне чебуреки, когда я сидела с горячкой и кроем.
— Человек, который не может поднять собственного ребёнка на руки.
— Зато можешь читать ей вслух так, что она не дышит. Ева от тебя не отходит. Ты у неё не должность, ты — отец.
Он ушёл в комнату и закрыл дверь. Тихо, что было хуже громкого.
Через два дня Ева вернулась из садика в новой розовой куртке.
— Мам, смотри! Мне дядя Денис купил! Он добрый, у него большой дом и комната с розовыми стенами, он сказал, там я буду жить!
Вероника присела перед дочерью.
— Кто тебя забирал?
— Бабушка. А потом мы поехали в магазин на большой чёрной машине.
Глеб стоял в проёме. Он посмотрел на куртку, повернулся и ушёл в спальню, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Вероника набрала номер матери, и голос у неё был ровный, как линейка.
— Вы возили мою дочь к чужому мужчине.
— Не к чужому, а к нормальному! — сразу взвилась Тамара Игоревна. — Ребёнок должен видеть, как живут люди!
— Ребёнок должен видеть, что взрослым можно верить. Вы это сломали за один поход в магазин.
— Ты дура! Тебе руку протянули, а ты плюёшь! Он готов взять тебя с прицепом, ты понимаешь, какая это редкость?!
— «С прицепом» — это вы про Еву? — переспросила Вероника. — Осторожнее. Каждое такое слово вы произносите за свой счёт, а счёт я уже открыла.
— Твой лежачий тебя в могилу сведёт! Ты сгниёшь в этой съёмной коробке!
— Я в этой коробке живу с мужем и дочерью. А вы приехали с гречкой и списком, потому что вам нужна не помощь, вам нужна власть. Не вышло.
— Я мать!
— Вы — женщина, которая продавала мою семью, а комиссию хотела получить уважением. Вот условие, и оно одно: пока вы не извинитесь перед Глебом, вы не переступите порог и не подойдёте к садику. Я предупредила воспитателей, я предупредила заведующую.
— Ты не посмеешь!
— Я уже, — сказала она и нажала отбой.
Вечером Глеб сидел на краю кровати.
— Может, ей правда лучше там, — произнёс он глухо. — И тебе лучше. Иди к нему, Вероника. Я не держу.
Она замерла на пороге, и внутри у неё что-то щёлкнуло, но не сломалось, а взвелось.
— Ещё одно такое слово — и меня рядом не будет! — голос сорвался. — Мне не нужны деньги, мне нужен живой ты! Живой, слышишь?!
— Я не могу…
— Я выхаживала тебя после операции, я тебя переворачивала, я тебе судно подавала, я тебе носки надевала, потому что ты нагнуться не мог! И теперь ты меня выпихиваешь, как будто я вещь, которую можно передарить?!
— Я хотел как лучше!
— Лучше — это когда борются, а не когда сдают жену в комиссионку! — Она стояла посреди комнаты и не собиралась садиться. — Я никогда ничего не терпела молча. Ни от матери, ни от заказчиков, ни от тебя. Я говорю сразу и в лицо. И сейчас говорю: если я уйду, то не к другому, а от человека, который сам себя похоронил и меня зовёт на поминки.
Глеб закрыл лицо ладонями.
— Мне страшно, — сказал он. — Мне сорок, и я боюсь.
— Мне тоже страшно! — она наконец опустилась рядом. — Только я боюсь по вечерам, а по утрам встаю и работаю. Присоединяйся, у страха отличная компания.
Из-за двери показалась Ева в пижаме.
— Вы ругаетесь?
— Мы договариваемся громко, — Вероника притянула дочь к себе. — Такое бывает у взрослых, если они не притворяются.
Через месяц Глеба взяли принимать заявки в транспортную компанию — сидя, за столом, с гарнитурой на голове.
Сорок тысяч вместо семидесяти пяти. Но свои.
— Меньше, чем было, — сказал он в первый вечер, положив на стол карту.
— Зато без ящиков и без корсета, — Вероника пожала плечами. — Я вообще заметила: деньги, за которые не платят позвоночником, тратятся веселее.
Тамара Игоревна позвонила в субботу. Голос был мокрый, но твёрдый.
— Я по внучке скучаю. Пусти.
— Условие вы помните.
— Я не буду извиняться перед ним! Он мне никто!
— Он отец Евы и мой муж. Значит, вы сами выбрали, кем быть в этой семье, — Вероника говорила без злости, и от этого получалось жёстче. — Денису, кстати, передайте: портьеры я не шью тем, кто торгуется человеческими судьбами. У меня прайс без такой позиции.
— Ты меня выбросила! Родную мать!
— Я вас не выбросила. Я закрыла дверь, которую вы использовали как вход для чужих людей к моему ребёнку. Захотите постучать по-человечески — постучите. Пока я слышу только требования.
Она положила телефон и вернулась в комнату, где Ева высыпала на стол мелочь из копилки.
— Пап! Тут хватит на два мороженых! — объявила дочь. — Пойдём?
— Пойдём, — Глеб поднялся, придерживая спину. — Только медленно, я теперь как черепаха-аристократ.
— А мама?
— А мама доделает подклад и догонит, — Вероника улыбнулась. — И, между прочим, потребует свою треть, я мелочь считать умею.
Они вышли втроём. Под ногами лежали жёлтые листья, и Ева шла посередине, держа обоих за руки, и ни разу не спросила про розовые стены.
— Скажешь так ещё раз — уйду 💔 Плевать на заработки, лишь бы ты был дома, нормальный и живой.
— Скажешь так ещё раз — уйду 💔 Плевать на заработки, лишь бы ты был дома, нормальный и живой.
Вероника — главная героиня, жена Данилы, мать Евы
Данила — муж Вероники, отец Евы, после операции на позвоночнике
Ева — дочь Вероники и Данилы, пять лет
Тамара Витальевна — мать Вероники, бабушка Евы
Эдуард — сын знакомой Тамары Витальевны, владелец автосервисов, отрицательный герой
Жанна — подруга и коллега Вероники
Лариса — мать Эдуарда, знакомая Тамары Витальевны (упоминается)
Милана — дочь Эдуарда от первого брака, девять лет (упоминается)
Часть первая
— Смотри, у меня получилось квадратное солнце! — Ева подняла над головой жёлтый бумажный комок и потрясла им, как флагом.
Вероника отложила катушку ниток и захлопала в ладоши. Солнце было кривым, с оторванным углом, но дочка сияла так, что в комнате будто прибавили свет. Данила сидел на краю дивана, вытянув спину по стеночке, и улыбался краем рта.
— Квадратное солнце — это очень редкая порода, — сказала Вероника. — Такое бывает раз в сто лет и только у самых упрямых художников.
— Я упрямая?
— Ты — рекордсменка. Ты вчера полчаса доказывала, что носки надеваются на руки.
Ева засмеялась и убежала клеить второе солнце. Вероника поймала взгляд мужа и подмигнула ему, а он отвёл глаза первым, как делал уже полгода.
— Я схожу в магазин, — сказала она. — Список короткий: хлеб, молоко, макароны, яйца. Ничего лишнего, я даже сама себе не куплю мороженое, хотя заслужила.
— Вероника…
— Не начинай. Мы не бедные, мы временно компактные.
В магазине Ева зависла у холодильника с йогуртами. На упаковке сидел пингвин в шарфике, и это был, судя по всему, самый важный пингвин в её жизни.
— Мам, купи. Он на меня смотрит.
— Он на всех смотрит, у него работа такая, — Вероника присела на корточки. — Ева, у нас сегодня жёсткая математика. Две тысячи и четыре дня. Пингвин стоит как половина хлеба на неделю.
— А в пятницу?
— В пятницу — обязательно. Слово даю, а я своё слово держу крепче, чем ты — карандаш.
Дочка вздохнула по-взрослому и взяла её за руку. На кассе Вероника считала монеты и думала о том, что за вечер работы дома выходит восемь тысяч, если не отвлекаться и не спать.
Дома она села за машинку в десять. Ева уснула под стрекот, как под колыбельную, а Данила лежал с телефоном и листал объявления, где везде требовалось поднимать, носить, стоять.
— Тут сидячая есть, — сказал он глухо. — Только с опытом и с обучением за свой счёт.
— Значит, будем учиться бесплатно и нагло, — отозвалась Вероника, не поднимая головы. — Это моё любимое сочетание.
Часть вторая
Тамара Витальевна приехала в субботу с двумя пакетами и видом человека, который спасает утопающих. Она разложила продукты по полкам, переставила банки по своему вкусу и только потом села.
— Гречка у тебя закончилась. Масло дешёвое взяла, вредное. Ева бледная.
— Ева бледная, потому что ей пять лет и на улице осень, а не потому что я её держу на воде и обещаниях, — сказала Вероника.
Мать положила на стол плотный бумажный пакетик, а сверху — сложенный вчетверо листок. Двадцать пять тысяч и список пунктов: сколько на еду, сколько на садик, сколько отложить.
— Пункты обязательно? — Вероника развернула листок. — Мне ещё отчёт с печатью присылать или устного доклада хватит?
— Не язви. Ты деньги считать не умеешь.
— Я считаю их до копейки. Это ты умеешь считать чужие.
Тамара Витальевна поджала губы и покосилась в сторону комнаты, где Данила осторожно опускался на диван.
— При отце твоём такого не было, — сказала она громче, чем нужно. — Мужчина в доме — это стена. А не мебель на колёсиках.
— Мам. — Вероника сложила листок пополам. — Ещё одно слово про мебель — и пакетик уедет обратно вместе с гречкой.
— Я правду говорю!
— Ты говоришь громко. Это не одно и то же. Правда в том, что человека резали по позвоночнику, а не по характеру.
Мать помолчала и вдруг сменила тон на медовый. Достала телефон, полистала, отыскала номер.
— У Ларисы сын, Эдуард. Загородный дом, ремонт заканчивают. Ему нужны портьеры и покрывала, всё под заказ, деньги хорошие. И у него автосервисы, три штуки. Может, там сидячее что найдётся. Для Данилы.
— Сидячее? — Вероника подняла голову.
— Диспетчер, приёмка, телефон. Сидишь и говоришь. Он мужик деловой, поможет.
Вероника записала номер на обрывке бумаги. Внутри шевельнулась осторожная надежда — маленькая, как тот пингвин на упаковке.
— Спасибо, — сказала она. — Правда спасибо.
— Ну хоть раз услышала мать, — Тамара Витальевна встала. — Ты только оденься нормально, когда поедешь. И причешись.
— Я поеду за заказом, а не на смотрины, — усмехнулась Вероника. — Но за модный совет благодарю, оформлю в рамочку.
Часть третья
Эдуард приехал за ней в субботу на чёрном внедорожнике и открыл дверцу сам, будто в кино. Дом оказался огромным, гулким, с лестницей в два пролёта и окнами до пола.
— Здесь гостиная, здесь столовая, здесь второй свет, — говорил он на ходу. — А тут детская.
Он распахнул дверь. Розовые стены, кровать с балдахином, полка игрушек ровным строем.
— Дочка моя, Милана. Девять лет. Ночует, когда привозят.
— Красиво, — сказала Вероника. — Замеры делать по карнизу или по потолку?
— Успеем. Поехали пообедаем, я голодный, как три человека.
В ресторане он заказал стейк, ей — тоже, не спросив. Говорил о сервисах, о марже, о том, что людей нужно держать в тонусе, иначе они расслабляются.
— А по работе для мужа что скажете? — Вероника отложила приборы. — Сидячее место, приёмка, телефон. Мать говорила, вы обещали.
Эдуард откинулся на спинку стула и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Вероника. Давайте честно. Зачем вам этот груз?
— Простите?
— Мужчина, который лежит. Вы тянете, шьёте по ночам, ребёнок без нормальной жизни. Вы заслуживаете лучшего. Я могу дать вашей дочке нормальную жизнь. Комнату видели? Она свободная.
Вероника опустила руку в сумку и нажала кнопку на телефоне — тихо, одним движением.
— То есть работы для Данилы нет.
— Работы нет, — легко сказал он. — И не было. Я не благотворительный фонд.
— А портьеры?
— Портьеры будут. Потом. Сначала мы с вами договоримся по-человечески.
— По-человечески — это когда через мою беду ко мне заходят с чёрного хода? — Вероника отодвинула тарелку. — Знаете, я думала, стейк — самое дорогое, что я тут увижу. Ошиблась. Самое дорогое — ваша самооценка.
Он резко подался вперёд, лицо стало жёстким.
— Вы вообще понимаете, кто с вами разговаривает? Я к вам с открытой рукой, а вы…
— Открытой рукой люди подают, а не примеряют чужую жену, — она встала. — Обед оплатите сами, вы же деловой. За такси до дома тоже не переживайте — доеду на общественном, там честнее.
— Вы пожалеете, — процедил он. — Вернётесь и сами позвоните.
— Если позвоню, то только чтобы напомнить: пингвин на йогурте и то порядочнее вас. Он хотя бы не притворяется, что даёт работу.
Она вышла на улицу и минуты три стояла, держа телефон в кулаке. Запись шла. Двадцать две минуты и сорок секунд чистой правды.
Часть четвёртая
Жанна выслушала её в подсобке салона, вытирая руки о полотенце.
— Скажи Даниле первой, — велела она. — Сама. Пока ему добрые люди не пересказали в удобной редакции.
— Он и так себя списал. Это его добьёт.
— А молчание не добьёт? Ника, ты не в шпионы нанималась.
Вероника рассказала мужу вечером, коротко, без украшений. Данила слушал, глядя в пол, и лицо у него делалось всё серее.
— Значит, меня уже выносят, — сказал он наконец. — Как старый диван. Прикинули, куда поставить, и вынесли.
— Тебя никто не выносит.
— Твоя мать вынесла ещё летом. Просто мебельщика вызвала только сейчас.
— Данила, я пришла к тебе с этим сама. Люди, которых выносят, обычно узнают последними.
Через два дня Ева вернулась из садика в новой розовой куртке. Крутилась в прихожей, показывала капюшон с меховой опушкой и сияла.
— Мне дядя Эдуард подарил! Он добрый! У него большой дом и комната с розовыми стенами, он сказал, что там можно жить!
Вероника медленно расстегнула на дочке молнию.
— Он приходил к садику?
— Он ждал у забора. Он сказал, что мы подружимся.
Данила поднялся, ушёл в спальню и тихо прикрыл за собой дверь. Вероника постояла секунду, потом набрала мать и вышла на лестничную площадку.
— Ты дала ему адрес садика?
— Я дала ему шанс! — Голос матери взлетел сразу. — Он нормальный, при деньгах, а ты сидишь на этом инвалиде и ребёнка гробишь!
— Слушай меня внимательно, — сказала Вероника ровно. — Если этот человек ещё раз подойдёт к Еве, я закрою двери перед вами обоими. И перед тобой в первую очередь.
— Ты мать родную променяешь на…
— Я мать родную попрошу не торговать моей семьёй оптом. Ты продавала не надежду, ты продавала Данилу. И меня в нагрузку.
Трубку она больше не брала — ни в тот вечер, ни на следующий день.
А в четверг Эдуард приехал сам. Позвонил в дверь, вошёл в прихожую, встал широко, будто квартиру уже поделили.
— Я забрать хотел разговор, — сказал он громко, чтобы слышно было в комнате. — Данила, правильно? Вы взрослый человек, посмотрите на вещи трезво. Вы им ничего не дадите.
— Заходите, раз пришли, — Вероника закрыла дверь. — Мам, ты тоже проходи, ты же с ним приехала. Полный зал — так полный зал.
Тамара Витальевна вошла, поджав губы. Данила стоял в проёме комнаты, держась за косяк.
— Эдуард, повторите, пожалуйста, про работу, — попросила Вероника. — Ту самую, сидячую. С телефоном и приёмкой.
— Я говорил, что посмотрю варианты, — быстро сказал он. — Не надо переворачивать.
— Мам, слышала? Он посмотрит варианты.
Она положила телефон на тумбу и включила запись. Голос Эдуарда пошёл по прихожей чётко, без помех: «Работы нет. И не было. Я не благотворительный фонд». Дальше — про груз, про свободную комнату, про нормальную жизнь для дочки.
Тамара Витальевна побледнела и схватилась за ручку двери. Данила не двинулся с места.
— Выключи! — Эдуард шагнул вперёд. — Ты записывала?! Ты в своём уме?
— В своём. И на «вы» я с вами больше не буду, вы это звание не отработали, — Вероника выключила запись. — Вы приехали в дом, где человека полгода собирают по частям, и предложили мне выбросить его вместе с коробкой. А потом подкупили пятилетнего ребёнка курткой у забора.
— Я подарок сделал!
— Подарок — это когда без счёта. А вы приложили квитанцию: комната розовая, папа лишний.
Он побагровел, голос сорвался на визгливое.
— Да ты нищая! Ты копейки считаешь! Тебе гордость на хлеб намазать?!
— Я считаю копейки честно и сплю спокойно, — сказала Вероника. — А вы считаете чужих жён и, судя по всему, тоже не спите. Разница в том, что у меня утром совесть на месте, а у вас — только внедорожник.
— Лариса мне не простит этой сцены, — прошипела мать. — Что люди скажут…
— Люди скажут, что ты привела к нам в дом мужчину, который сидел в засаде у детского сада. И знаешь, мам, я эту запись Ларисе отправлю. Пусть послушает, какой у неё деловой сын. Заодно и бывшая жена его послушает — та, у которой Милана.
Эдуард дёрнулся, будто его толкнули.
— Не смей!
— Смею. Я никогда ничего годами не терпела, я просто раньше не видела, кто передо мной, — Вероника открыла дверь. — Выход там. Куртку заберите, она мне в доме не нужна.
Он вышел, не сказав ни слова. Тамара Витальевна постояла ещё секунду, зачем-то поправила шарф и ушла следом, и на лестнице долго ещё гремели её каблуки.
Часть пятая
Ночью Данила не спал. Вероника слышала, как он ворочается, как считает вдохи, чтобы поясница отпустила.
— Ника, — сказал он в темноту. — Может, тебе правда лучше к нему.
Она включила лампу. Села. Посмотрела ему прямо в лицо.
— Скажешь так ещё раз — уйду. Плевать на заработки, лишь бы ты был дома, нормальный и живой. Но если ты будешь сам себя выносить — я не буду держать дверь.
— Я тебе обуза.
— Восемь лет, Данила. Восемь. Я тебя после операции с ложки кормила, переворачивала, штаны тебе надевала, потому что ты не мог наклониться. И ни разу — слышишь, ни разу — я не подумала, сколько ты стоишь в тысячах.
— Я знаю…
— Ты не знаешь. Ты решил, что мужчина — это семьдесят пять тысяч на карте. А мужчина — это когда Ева бежит к двери и кричит «папа пришёл». Она не спрашивает, сколько ты принёс. Она спрашивает, будешь ли ты клеить с ней квадратное солнце.
Он закрыл лицо ладонью и долго молчал.
— Я боюсь, — сказал он тихо. — Что я больше ничего не смогу.
— Вот это, наконец, честно, — Вероника взяла его руку и разжала пальцы. — Бояться можно. Сдаваться — нет. И списывать себя ты права не имеешь, ты не один здесь живёшь.
— Твоя мать больше не придёт?
— Придёт, когда научится входить в дом, а не в чужую жизнь. Я ей место обозначила. Бабушка — да. Распорядитель — нет.
Через месяц Данилу взяли туда, где нужен был голос и наушники: принимать заявки, разводить машины по маршрутам, сидеть. Сорок тысяч вместо семидесяти пяти, зато свои, до копейки понятные.
Он пришёл после первой смены, повесил куртку и сказал с порога:
— Меня похвалили. Сказали, я быстро соображаю.
— А я всегда говорила: голова у тебя работает лучше, чем спина, — Вероника обняла его и не отпускала долго. — Просто раньше ты в неё только вакансии складывал.
Ева притащила копилку и вытряхнула на стол горсть мелочи, разложила монеты столбиками, старательно и серьёзно.
— Пап, тут хватит на два мороженых. Пойдём?
— А маме?
— Маме мы принесём в стаканчике. Она любит с фисташкой.
— Вот это правильный подход, — Вероника подтолкнула их к двери. — Идите, добытчики. Только шапку надень, во дворе листья по колено, а ветер злой.
Дверь хлопнула. Она услышала, как в подъезде звенит детский голос и как ему отвечает низкий, спокойный, живой. Машинка на столе стояла молча, и в этот вечер Вероника не собиралась её включать.
