Вечер пятницы в небольшой съемной квартире на окраине города всегда начинался одинаково. За окном шумел холодный осенний дождь, крупные капли лениво сползали по оконному стеклу, в котором отражался тусклый свет кухонной люстры. Олеся расставляла на столе тарелки с дымящимся ужином, стараясь не греметь посудой. В этой хрущевке с чужими блеклыми обоями и скрипучим паркетом они жили уже пять лет. Пять лет ожидания, жесткой экономии и лишений.
Геннадий, устало вздыхая после тяжелой смены, сидел за столом, уткнувшись в экран телефона. Его пальцы привычно порхали над клавиатурой банковского приложения. Это был их ежемесячный ритуал, который Олеся втайне ненавидела всей душой, но терпела ради мира в доме.
– Ну вот, Олесь, тридцать две тысячи на коммуналку и расходы маме перевел, – глухо отчитался Гена, не поднимая глаз. По его лицу блуждала виноватая тень. – Платежи то за воду и отопление повысили, ну а за четыре комнаты, сама понимаешь, и лекарства ей надо купить. Она звонила днем, плакала. Говорит, что у нее опять суставы прихватило так, что по комнате ходить не может. Врач выписал какой-то новый немецкий курс.
Олеся тихо вздохнула, ставя на стол салатник. Цифры каждый раз больно били по их скромному бюджету. Из их общих доходов часть уходила на аренду их собственного скромного жилья, а еще часть – на содержание роскошных квадратных метров свекрови, Виктории Валерьевны и на ее расходы, которые каждый раз были «необходимыми». На то, чтобы откладывать на собственный первый взнос по ипотеке, оставались сущие крохи. Каждый поход в магазин за продуктами превращался для Олеси в квест по поиску желтых ценников, а о покупке новой зимней куртки она не думала уже года два, кутаясь в поношенное пальто.
– Гена, – мягко начала она, садясь напротив мужа и заглядывая в его уставшие, обрамленные темными кругами глаза. – Я все понимаю, это твоя мама. Но такая сумма каждый месяц – это практически стоимость хорошего ипотечного платежа. Мы пять лет женаты. Пять лет мы живем на птичьих правах, боясь лишний гвоздь в стену вбить. Может быть, Виктория Валерьевна могла бы как-то поскромнее обходиться со своей немаленькой пенсии? Или Фаина… ей ведь уже двадцать семь. Она хоть рубль в дом принесла за свою жизнь?
Геннадий поморщился, словно у него резко заболел зуб. Тема сестры и матери всегда была для него самой болезненной. Он отложил телефон и тяжело оперся локтями о стол.
– Олесь, ну ты же знаешь маму. Она сразу начинает задыхаться, нитроглицерин под язык сует. «Генуля, – говорит, – ты же мужчина! Мужчина обязан помогать матери, на ком еще этот дом держится? Отец ушел рано, ты наш единственный защитник. Фаечка слабенькая, у нее здоровье не то, чтобы на работе убиваться». К тому же, мама всегда повторяет: квартира огромная, после ее смерти она поровну между нами разделится.
Олеся промолчала, наливая чай, но внутри у нее все клокотало от горькой несправедливости. Она слишком хорошо помнила первые годы их брака. Виктория Валерьевна тогда со слезами на глазах встречала их из ЗАГСа, пафосно вещая на глазах у всех родственников: «Генуля, ты теперь глава семьи. Береги жену, но и про мать с сестрой не забывай. А не станет меня, квартира вам с сестрой достанется. И Гена верил. Верил свято, с мальчишеской слепой преданностью.
Олеся посмотрела на чайник, и перед ее глазами явственно встала картина трехлетней давности. Тот год был единственным, когда они позволили себе мечтать о чем-то материальном и крупном. На их общем накопительном счете лежала круглая сумма – они бережно, откладывая каждую премию, копили на подержанный автомобиль.
Машина была им жизненно необходима. Гене приходилось добираться до работы на трех автобусах с пересадками, тратя на дорогу по два часа в один конец и возвращаясь домой поздно, абсолютно разбитым. А Олеся мечтала, как по выходным они наконец смогут навещать ее пожилых родителей в дальней области, к которым сейчас приходилось добираться на душных, забитых пригородных электричках. Они уже выбрали модель, Гена сиял, перелистывая сайты с объявлениями, и в квартире пахло скорым счастьем.
Все рухнуло в один вечер. Виктория Валерьевна, каким-то образом узнав от сына о накоплениях, явилась без приглашения. Она не кричала. Она разыграла грандиозный, отрепетированный до мелочей спектакль. Едва переступив порог, свекровь театрально осела на пуфик в прихожей, и заявила, что у нее «предынфарктное состояние».
– Генуля! – стонала она, обмахиваясь кружевным платком. – Какая машина? О каких колесах вы думаете, когда наша четырехкомнатная родовая сталинка буквально разрушается на глазах? Проводка искрит, стены трещат! Мы с Фаечкой каждую ночь ложимся спать и думаем, что сгорим заживо или проснемся под завалами! Неужели тебе какая-то железка, какая-то груда металлолома дороже жизней родной матери и сестры?
Олеся тогда попыталась возразить, заметив, что проводку можно поменять силами ЖКУ за гораздо меньшие деньги, но Виктория Валерьевна разразилась безутешными рыданиями, искусно переходя на ультразвук:
– Машина – дело наживное, сегодня есть, завтра разобьется. А квартира эта наполовину твоя, Геночка. Считай, в свои собственные метры вкладываешь, в будущее детей своих! Не будь эгоистом, сын!
Поддавшись колоссальному давлению, упрекам в сыновней черствости и удушающему чувству вины, Геннадий сдался. На следующий день он снял все деньги со счета и отвез матери.
Электрика в сталинке, как позже выяснила Олеся, так и не была поменяна – свекровь просто наняла какого-то полупьяного соседа-умельца за бутылку, чтобы тот подкрутил автоматы в щитке. Зато ровно через неделю после этого «смертельно больная» Фаина улетела «подлечить расшатанные нервы и хрупкие сосуды» на дорогой курорт в Сочи, откуда ежедневно выкладывала фотографии в безвкусных нарядах, с бокалом коктейля у бассейна. А Гена… Гена продолжил спать по четыре часа в сутки и мерзнуть на автобусных остановках в ожидании своего задерживающегося транспорта.
«Слабенькая» двадцатисемилетняя Фаина вообще была уникальным персонажем в их семейной драме. Она отличалась завидным аппетитом, цветущим румянцем и абсолютной, монументальной ленью. Окончив когда-то гуманитарный факультет исключительно ради того, чтобы мать отвязалась с дипломом, Фая плотно и безраздельно пересела на шею брата.
Ее дни состояли из сна до полудня, неспешных походов на коррекцию бровей и наращивание ресниц, а также бесконечного скроллинга ленты соцсетей в поисках «статусного мужчины», который оценит ее по достоинству. При этом жили мать и дочь на широкую ногу. Олеся давно догадалась, что Виктория Валерьевна умудрялась из присланных сыном денег не только оплачивать счета, но и баловать любимую дочку, покупая ей дорогие деликатесы и оплачивая ее бесконечные капризы.
Правда открылась в субботу днем. Это произошло настолько нелепо и буднично, что Олеся сначала не поверила своим глазам.
Виктория Валерьевна, которая с трудом осваивала современные технологии и вечно путалась в кнопках смартфона, когда-то создала общий семейный чат под гордым названием «Семья». Туда обычно скидывались аляпистые открытки с религиозными праздниками, рецепты консервации и бесконечные фотографии толстого кота Фаины.
Олеся пила кофе на кухне, пока Гена возился в ванной, пытаясь починить старый подтекающий кран. Телефон на лакированной поверхности стола негромко зажужжал. Пришло уведомление из семейного чата. Олеся лениво разблокировала экран, ожидая увидеть очередную картинку со словами «Желаю хорошего дня!», но вместо этого замерла, едва не выронив чашку.
Это была фотография официального документа, лежащего на массивном дубовом столе в нотариальной конторе. Текст был четким, снятым при хорошем дневном освещении. Сверху красовался гербовый бланк. Олеся, будучи главным бухгалтером на крупном предприятии, привыкла читать документы мгновенно, выхватывая суть. Ее взгляд намертво впился в строчки:
«Я, Виктория Валерьевна… настоящим завещанием делаю следующее распоряжение: все мое имущество, какое на момент моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось, в том числе четырехкомнатную квартиру, расположенную по адресу… завещаю дочери моей, Фаине…»
Через три секунды сообщение бесследно исчезло. Виктория Валерьевна, очевидно, поняла, что промахнулась чатом (скорее всего, хотела похвастаться перед подругой, которая недавно подарила дочери машину), и поспешно удалила снимок для всех участников. Но она не учла одного. У Олеси сработал многолетний профессиональный рефлекс – она моментально, еще до того как осознала прочитанное, сделала скриншот экрана. Документ навсегда остался в галерее ее телефона.
Олеся сидела неподвижно, чувствуя, как к горлу подступает удушливая, горячая волна возмущения и ледяной ярости. Пять долгих лет жесткой экономии, косых взглядов, стоптанной обуви и выслушивания лицемерных нотаций о «сыновнем долге» и «будущей половине квартиры». Все это время свекровь просто лгала своему сыну, вытягивая из него последние соки, чтобы обеспечивать безбедную жизнь ленивой доченьки, и за его спиной цинично лишила Гены даже законной, положенной по праву доли.
Из ванной вышел Геннадий, вытирая мокрые руки серым полотенцем.
– Фух, вроде подтянул гайку, капать больше не должно… Олесь, ты чего? На тебе лица нет. Что-то случилось?
Олеся глубоко вздохнула, призывая на помощь всю свою выдержку. Ей нужно было действовать хладнокровно, без женских истерик, которые Гена так не любил. Она молча положила телефон на стол перед мужем и открыла сохраненный скриншот.
– Гена, сядь, пожалуйста. Нам нужно серьезно поговорить.
Муж удивленно сел, взял в руки гаджет и стал вчитываться в юридический текст. Олеся внимательно, не отрываясь, следила за его лицом. Сначала на нем отразилось легкое недоумение, потом – глухое неверие, а затем кожа Гены стремительно, на глазах побледнела, став цвета больничной стены. Он перечитал текст трижды, словно надеялся, что при следующем прочтении между строк чудесным образом появится его имя.
– Это… это откуда? – тихо, почти шепотом спросил он, и его голос заметно дрогнул.
– Ваша мама только что по ошибке скинула это в общий чат и тут же удалила, – спокойно, без тени торжества в голосе ответила Олеся. – Но я успела сохранить. Как видишь, дата свежая – документ подписан три месяца назад. Именно тогда, когда мы отказывали себе в покупке необходимых вещей, потому что твоей маме «срочно потребовались деньги на кардиолога».
Геннадий опустил голову, тяжело уперев локти в колени и запустив пальцы в волосы. Для него, человека честного, прямого и бесконечно преданного идее сыновнего долга, это был сокрушительный, уничтожающий удар. Родная мать, которая каждый месяц заглядывала ему в глаза, гладила по голове и говорила о семейной справедливости, обвела его вокруг пальца, сделав ставку на дочь тунеядку.
– Пять лет… – прошептал Гена, и в его голосе послышалась страшная, глухая обида взрослого ребенка, которого предали самые близкие. – Она же клялась, что все пополам. Что Фая не справится одна, а я сильный, я мужчина, я должен помочь, а после разделить наследство… Зачем она так со мной, Олесь? За что? Вспомни машину… наши деньги… Мы ведь могли уже тогда ездить как люди. А она…
– Затем, что так удобнее, Гена, – жестко, но с глубоким сочувствием произнесла Олеся, садясь рядом и крепко обнимая мужа за поникшие плечи. – Зачем Фае идти работать, если есть ты? Твоя мама прекрасно понимает: если она скажет тебе правду, ты тут же перестанешь спонсировать их красивую жизнь. Они живут за наш счет, Гена. Твоими деньгами мать полностью закрывает огромные счета за квартиру, а свои пенсионные накопления и те излишки, что ты переводишь сверху «на лекарства», полностью отдает Фае на шмотки, кафе и развлечения. Они обе сидят на твоей шее, свесив ноги, и втайне посмеиваются над твоей благородной глупостью.
Гена долго молчал. В его душе сейчас происходила тяжелая, мучительная переоценка ценностей. Прожитые годы проносились перед глазами: как они отказывались от самого простого отпуска, как Олеся стыдливо прятала руки в карманы из-за отсутствия маникюра, как он сам брал бесконечные подработки по выходным, не высыпаясь, теряя здоровье и зарабатывая раннюю седину. И все ради чего? Чтобы четырехкомнатная сталинка целиком досталась Фаине, которая в своей жизни пальцем о палец не ударила?
– Что мы будем делать? – наконец спросил он, поднимая на жену глаза. В них больше не было детской покорности. Там разгорался холодный, зрелый гнев. В этот момент он отчаянно нуждался в ее женской твердости и логике.
– Мы поступим абсолютно справедливо, – ответила Олеся, и в ее глазах блеснул решительный огонек. – С сегодняшнего дня мы больше не переводим твоей маме ни копейки. Ни на коммуналку, ни на мифические лекарства. Раз Фаина у нас объявлена единственной наследницей и будущей единоличной владелицей роскошной недвижимости, пускай она прямо сейчас берет на себя полную заботу о матери и о содержании этих четырех комнат. Ей двадцать семь лет, пора бы узнать, как зарабатываются деньги, и сколько стоит кубометр воды.
Олеся взяла свой телефон, открыла калькулятор и повернула экран к мужу.
– Смотри. Все те суммы, что мы раньше исправно отправляли в «черную дыру» их капризов, мы будем переводить на наш целевой накопительный счет. Я все посчитала. Если мы будем откладывать теперь не по двадцать, а по пятьдесят-шестьдесят тысяч в месяц – а с твоими подработками и моей новой премией выйдет даже больше – мы уже через год сможем внести солидный первый взнос за хорошую, просторную двухкомнатную квартиру в строящемся доме. Свою собственную, понимаешь? Где никто и никогда не упрекнет нас в неблагодарности. Хватит оплачивать чужие метры, Гена. Пора строить свое.
Геннадий внимательно посмотрел на цифры на экране, затем на уверенное, спокойное лицо жены. На его измученном лице впервые за весь день появилась слабая, но твердая, осознанная улыбка.
– Ты права, Олеся. Хватит быть дураком и спонсором чужого паразитизма. Давай так и сделаем.
Прошло три недели. Жизнь молодой семьи удивительным образом потекла по совершенно новому, спокойному руслу. Впервые за долгое время они с Геной позволили себе в выходные сходить в хорошее кафе, заказать любимую пиццу и купить Олесе новые кожаные сапоги, не испытывая при этом гнетущего, навязанного годами чувства вины перед «больной и несчастной мамой».
Геннадий заметно повеселел, расправил плечи, хотя Олеся видела, что внутри он все еще ждет неизбежного взрыва. Очевидно, что Виктория Валерьевна не могла просто так смириться с потерей главного источника дохода.
И взрыв, разумеется, произошел. Олеся стояла вечером у плиты, помешивая ароматное рагу, когда ее телефон на кухонном столе настойчиво, яростно зазвонил. На экране высветилось имя свекрови. Олеся глубоко вздохнула, вытерла руки полотенцем, включила громкую связь и положила аппарат на стол.
– Олеся! – вместо малейшего приветствия из динамика раздался пронзительный, срывающийся на ультразвук крик свекрови. – Вы почему до сих пор не перевели мне на коммуналку деньги? И знаете ведь, что мне таблетки пора покупать. Где деньги, я тебя спрашиваю?!
Олеся спокойно перевернула на сковороде котлету, и даже не повысив голоса, ответила ровным, ледяным тоном:
– Добрый вечер, Виктория Валерьевна. Мы не оплатили ваши квитанции, потому что больше не станем этого делать. Никогда.
В трубке на секунду воцарилась оглушительная, почти осязаемая тишина. Было слышно только тяжелое, свистящее дыхание свекрови. Женщина, привыкшая к беспрекословному, рабскому подчинению сына и молчаливому согласию невестки, явно не ожидала наткнуться на глухую гранитную стену.
– Что значит «не станете»?! – наконец взвизгнула она, окончательно переходя на фальцет. – Вы что, решили мать на старости лет по миру пустить?! Да у меня пенсия крошечная, мне едва на хлеб хватает! Мне Фаечке нужно новое зимнее пальто купить, старое ей уже разонравилось, стыдно в люди выйти! У меня вообще ни копейки денег не осталось из-за ваших капризов! Живо переведите сорок тысяч! Гене я сама сейчас позвоню, он из тебя эту дурь быстро выбьет, ишь, королева выискалась!
– Геннадий полностью в курсе, это наше общее, взвешенное решение, – по-прежнему спокойно и размеренно продолжала Олеся, выключая плиту. – Виктория Валерьевна, мы пять долгих лет оплачивали ваше роскошное жилье и спонсировали Фаину. Теперь у нас другие приоритеты. Мы покупаем собственную квартиру, и каждая копейка у нас на строгом счету. Оплачивать чужую недвижимость и чужие капризы мы больше не имеем ни возможности, ни желания. Всего вам доброго. Здоровья вам.
Олеся хладнокровно нажала кнопку отбоя. Сердце у нее в груди, конечно, постукивало чуть быстрее обычного, но на душе было удивительно легко и чисто. Она повернулась к двери и увидела Гену, который как раз вошел в прихожую после работы и слышал финальную часть разговора. Он молча подошел к жене, крепко обнял ее и поцеловал в макушку.
– Держись, – уверенно сказал он. – Сейчас начнется главный акт марлезонского балета. Моя мама такого не прощает. Она примчится сюда лично.
Они не ошиблись. Примерно через час, когда Гена только успел переодеться в домашнюю одежду и сесть за стол, в коридоре раздался оглушительный, яростный стук в дверь. Звонком визитеры принципиально не пользовались – в деревянную дверь именно барабанили кулаками и ногами, словно шла полицейская облава.
Геннадий спокойно поднялся и пошел открывать. Едва замок щелкнул, тяжелая дверь с грохотом распахнулась, и в прихожую буквально влетела Виктория Валерьевна. Лицо ее было багровым от ярости, дорогая норковая шапка съехала набок, из-под которой выбились седые пряди. Из-за ее спины испуганно и обиженно маячила Фаина, которая, видимо, выступала в роли группы поддержки, но сама ужасно боялась остаться без привычного финансового потока.
Свекровь даже не подумала разуться. Она прошагала прямо вглубь коридора, оставляя на чистом, вымытом Олесей линолеуме грязные, мокрые следы от своих тяжелых осенних сапог.
– Подкаблучник! – с порога закричала она, тыча в сторону сына унизанным золотыми кольцами пальцем. Глаза ее горели неподдельной яростью. – Какой же ты мужик? Мать родную, сестру несчастную, хрупкую готов без куска хлеба оставить ради этой змеи вертихвостки! – она злобно зыркнула на вышедшую из кухни Олесю. – Она тебя окрутила, она из тебя все соки выпила, против семьи, против родной крови настроила! Глаза разуй, Гена! Она же из тебя веревки вьет, ты в тряпку превратился!
– Мама, уймись, пожалуйста, и перестань орать на весь дом, – спокойно и очень тихо сказал Геннадий, скрестив руки на груди и не двигаясь с места. – Мы у себя дома, а не на базаре. И будь добра, разуйся, если пришла в гости.
– В гости?! – Виктория Валерьевна картинно задохнулась от возмущения, хватаясь за область сердца, хотя этот жест выглядел слишком наигранно и фальшиво. – Да я к собственному сыну пришла, которого вырастила, выкормила, ночи недосыпала, жизнь свою положила на алтарь! А ты мне про сапоги?! Вы бессовестные, неблагодарные, черствые эгоисты! Мы с Фаечкой едва концы с концами сводим, копейки считаем, а вы деньги пожалели! Я вам половину своей роскошной четырехкомнатной квартиры оставляю, вы после моей смерти миллионерами станете, на готовое придете! А вы матери на старости лет в куске хлеба отказываете! Да вас Бог накажет за такое отношение к матери!
Фаина сзади согласно закивала, капризно надув губы и поправляя дорогую сумочку:
– Да, Гена, мама из-за тебя плачет постоянно, у нее давление под двести! Из-за вашей жадности мне пришлось отменить запись к косметологу! Это просто свинство с твоей стороны! Мы же семья!
Геннадий молча посмотрел на сестру, затем перевел взгляд на мать. В его глазах больше не было ни капли прежней вины, страха или сыновней покорности перед маминым гневом. Там была лишь глубокая, звенящая пустота, усталость и легкое, холодное презрение взрослого мужчины, который наконец увидел реальность без прикрас.
– Мама, – очень тихо, но так весомо произнес Гена, что Виктория Валерьевна невольно осеклась на полуслове, открыв рот. – Хватит врать. Хватит разыгрывать этот дешевый спектакль. Мы всё знаем.
– Ч-что… что вы знаете? – заикнулась свекровь, и ее театральный апломб на секунду дал глубокую трещину. На лице промелькнул неподдельный испуг.
– Мы знаем про твое завещание, – спокойно ответил Геннадий, глядя матери прямо в глаза, отчего та попыталась отвести взгляд. – Три недели назад ты сама случайно скинула его фотографию в наш общий чат. Я лично видел документ от начала и до конца. Вся четырехкомнатная квартира отписана Фаине. До последнего квадратного метра. Мне там не светит ни одного сантиметра.
В прихожей воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Было слышно только, как на кухне мерно, глухо тикают настенные часы. Лицо Виктории Валерьевны стремительно изменило цвет – из багрово-красного оно стало землисто-серым, покрывшись пятнами. Она судорожно глотнула воздух, переводя растерянный взгляд с сына на Олесю, которая стояла чуть позади, спокойно опершись о дверной косяк. Фаина сзади тихо охнула и мгновенно спряталась за мамину спину, понимая, что лавочка закрылась навсегда.
Их главная ложь, их многолетний, безотказный инструмент манипуляции и шантажа был разрушен в одно мгновение. Карта «будущего наследства», которой свекровь так ловко и цинично размахивала перед носом сына, вытягивая из него деньги, оказалась крапленой. Вспомнилась и сорванная покупка машины, и все прошлые «смертельные» болезни, которые волшебным образом исцелялись после денежных переводов.
– Гена… сынок… – лепечущим, сразу потерявшим былую силу и надтреснутым голосом начала Виктория Валерьевна, пытаясь судорожно перестроиться на ходу и поймать ускользающий контроль. – Ну ты же пойми меня правильно… Ты же мужчина, ты прорвешься, ты сильный, сам заработаешь, у тебя жена умница. А Фаечка… она ведь девочка у нас, она слабенькая, пропадет одна в этом жестоком мире, если у нее не будет тыла. Ей защита нужна, угол свой… Я же как лучше для всех хотела, по-матерински…
– Как лучше для Фаины, исключительно за мой счет и за счет моей жены, – жестко отрезал Геннадий, не дав ей договорить. – Мама, я желаю тебе долгих лет жизни и самого крепкого здоровья. Живи до ста лет. Но на твое наследство я больше не рассчитываю, не претендую и претендовать никогда не стану. Мне от тебя больше ничего не нужно. Хватит.
– Но как же… как же моя коммуналка? – растерянно, почти плаксиво пробормотала свекровь, понимая, что почва полностью и безвозвратно ушла у нее из-под ног. – Такие расходы каждый месяц… с чего же мы будем платить? У нас нет таких денег!
– У вас есть прекрасный, цивилизованный выход, – подала голос Олеся, слегка улыбнувшись одними губами. – Фаине двадцать семь лет. Напротив вашего дома как раз в этом месяце открылся новый крупный супермаркет, и на дверях висит объявление – требуются администраторы, старшие кассиры и менеджеры зала. Зарплата хорошая, белая. На оплату коммуналки за четыре комнаты и на косметику Фаине вполне хватит. Заодно и трудовую книжку наконец-то заведет, узнает, как люди живут. Раз она объявлена единственной хозяйкой будущей элитной квартиры, пусть учится ее содержать самостоятельно.
Виктория Валерьевна посмотрела на Олесю с такой ненавистью, словно та была виновницей всех ее жизненных неудач. Но сказать ей было абсолютно нечего. Правда колола глаза, а маски были сорваны.
– Пойдем, Фая, – высокомерно, но жалко и надломленно бросила свекровь, судорожно поправляя съехавшую шапку и разворачиваясь к выходу. – Нас здесь больше не ждут. Сын родной от матери отрекся из-за копеек, из-за бабы своей… Позор на мои седины…
– Я не отрекался от тебя, мама, – спокойно и тихо ответил Гена, открывая перед ними входную дверь настежь. – Я просто наконец-то повзрослел. И больше не позволю себя и свою жену обманывать и использовать. Если тебе действительно когда-нибудь понадобится помощь – настоящая – на операцию, на реальные лекарства, я помогу, я твой сын и выполню свой долг. Но оплачивать капризы Фаины, косметологов и ваши счета за роскошное жилье я больше не буду ни дня. Прощайте.
Свекровь резко развернулась и, громко топая каблуками, вышла из квартиры. Фаина мелко семенила следом, обиженно шмыгая носом и пытаясь сообразить, какие подработки ей придется искать в интернете и как перекраивать свой бюджет без ежемесячных пособий брата.
Тяжелая деревянная дверь закрылась. Геннадий повернул ключ в замке на два оборота. В квартире воцарилась удивительная, легкая, чистая и звенящая тишина. Это была тишина долгожданной свободы. Гена медленно повернулся к Олесе, подошел к ней вплотную, привлек к себе и очень крепко прижал к своей груди.
– Спасибо тебе, Олесь, – прошептал он ей тихо в волосы, и она почувствовала, как его плечи наконец-то расслабились. – Если бы не твоя мудрость и этот скриншот, я бы так и оставался слепым глупцом до самой старости, отдавая им все наши мечты.
Олеся счастливо улыбнулась, уткнувшись носом в его плечо и вдыхая родной запах.
– Мы со всем справимся, Геночка. Теперь у нас все будет хорошо. Наше собственное, заработанное честным трудом «хорошо».
Прошел год. Осенний вечер снова дышал прохладой, но теперь Олеся и Геннадий сидели на просторной, залитой светом кухне своей собственной, пусть пока и ипотечной, но новенькой и уютной двухкомнатной квартиры в современном жилом комплексе. На столе стоял заваренный чай, а на парковке под окном красовался их собственный аккуратный автомобиль, купленный без всякого чувства вины.
А Фаина, по слухам от дальних родственников, все-таки устроилась на работу – правда, пока только кассиром в тот самый супермаркет, но огромные коммунальные счета в четырехкомнатной квартире теперь оплачивались вовремя, строго по квитанциям и исключительно из ее личной, заработанной тяжелым трудом зарплаты. Виктория Валерьевна больше не звонила с требованиями, внезапно осознав, что взрослый сын – это не бесплатный банкомат, а самостоятельный мужчина, у которого есть своя семья и своя гордость.
